В зале было темно, как в закрытом чемодане, и на экране беззвучно летел человек с парашютом. Дарья держала микрофон у губ и говорила ровно, отмеряя слова между репликами героев. Она работала тифлокомментатором: описывала кино тем, кто его не видит. За семь лет она научилась укладывать целый мир в четыре секунды паузы.
— «Он падает спиной вперёд. Внизу — жёлтое поле, разрезанное дорогой», — проговорила она и выдохнула.
В кармане завибрировал телефон. Дарья скосила глаза: «Артём». Она дождалась титров, стянула наушники и вышла в коридор.
— Слушаю, — сказала она.
— Даш, у нас выходные пропали, — радостно сообщил муж. — В смысле — нашлись. Едем на дачу. Я с Кристиной договорился.
— С Кристиной, — повторила Дарья таким тоном, будто пробовала на зуб монету.
— Ну да. Скидываемся на еду, отдыхаем по полной. Погода — сказка обещают. Шашлык, воздух, тишина.
— Тишина у нас с твоей сестрой обычно длится до первой тарелки, — сказала Дарья. — Дальше начинается радиоспектакль.
— Даш.
— Артём.
Он засопел в трубку. Он всегда сопел, когда собирался быть дипломатом. Артём вообще был человеком мирным по профессии: работал сокольником на аэродроме, гонял птиц с полосы, и хищники слушались его лучше, чем родня.
— Она сказала, Руслан всё закупит, — сообщил он. — Мясо, овощи, всё.
— Прекрасно, — сказала Дарья. — Значит, я куплю то же самое, и мы будем богатые.
— Зачем?
— Затем, что твой Руслан испытывает батуты, а не совесть. У него профессиональная деформация: он всё время думает, что всё само подпрыгнет и упадёт куда надо.
— Ты злая сегодня.
— Я предусмотрительная. Это как злость, только с чеками.
Она отключилась и вернулась в тёмный зал. На экране опять кто-то падал. Дарья описала падение спокойно и точно, потому что умела называть вещи так, как они есть, — за это ей и платили.
Вечером она всё-таки обрадовалась. Дача — это хорошо: воздух, костёр, никаких соседских перфораторов. Компания — тоже неплохо, если правильно рассадить и правильно раздать вилки.
***
В субботу утром Дарья притащила из магазина две сумки, тяжёлые, как совесть должника. Артём стоял в прихожей и смотрел на них с недоумением человека, увидевшего снег в июле.
— Это что? — спросил он.
— Еда, — сказала Дарья. — Странное такое вещество. Люди его едят.
— Я вижу, что еда. Зачем столько? Я же сказал: Руслан всё берёт на себя.
— Он и возьмёт. На себя. Всё, что мы привезём, — сказала Дарья и поставила сумки на пол.
— Даш, ну хватит.
— Не хватит. — Она разогнулась и посмотрела на мужа. — Артём, ты помнишь май?
— Помню.
— Нет, ты не помнишь. Ты помнишь «съездили на природу». А я помню, как твоя сестра клялась, что везёт «полный багажник». В багажнике оказались три банана и пакет с зефиром.
— Ну не три…
— Четыре. Извини, я занизила. — Дарья сняла куртку. — И ты весь день ходил вокруг мангала и злился так, что от тебя дым шёл гуще, чем от углей.
— Я не злился.
— Ты сказал, что у тебя «желудок сводит от воздуха». Это была самая поэтичная жалоба в истории.
Артём отвернулся, но уши у него покраснели, и Дарья поняла, что попала.
— Потом я сварила ведро картошки, — продолжила она. — Ведро. Помнишь, кто съел больше половины?
— Руслан.
— И Кристина. Они работали синхронно, как гребцы. Я тогда впервые в жизни видела, чтобы люди ели картошку со скоростью пылесоса и с выражением лица «ну, чтобы не пропадало».
— Ладно, — сказал Артём. — Ладно! Всё, сдаюсь. Ты права.
— Я знаю. Мне это не нравится, но я права.
— Я поговорю с Кристиной. Скажу, чтобы половину расходов компенсировала.
Дарья достала из сумки чек и разгладила его ладонью, как боевое знамя.
— Семь тысяч ровно, — сказала она. — Половина — три пятьсот. Скажи ей это сегодня, до еды. После еды у неё слух пропадает.
— Скажу.
— Скажешь до или после?
— Даша.
— Отвечай, как в суде.
— Скажу, — повторил Артём с нажимом. — Хватит меня допрашивать, я тебе не курсант.
Она молча кивнула и понесла сумки на балкон, где стоял холодильник для запасов. По дороге она подумала, что муж у неё хороший, но у него в семье принято путать доброту с расписанием отступлений.
***
Дача встретила их солнцем, наглым и щедрым, как будто выдавали бесплатно. Участок зарос, забор перекосило, а дом стоял недостроенный — второй этаж без внутренней отделки, окна без стёкол, затянутые полиэтиленовой плёнкой. Плёнка дышала на ветру и хлопала, как парус у неудачливого капитана.
— Крыша хорошая, — сказал Артём с гордостью. — Крышу отец делал.
— Крыша — единственный член вашей семьи, который держит слово, — отозвалась Дарья.
Кристина с Русланом приехали через двадцать минут — на маршрутке до поворота и пешком. Кристина шла первой, в белых кроссовках, с крошечной сумочкой, и выглядела так, будто прибыла инспектировать курорт. Она работала тайным покупателем: ездила по магазинам и салонам и писала отчёты о том, как плохо людей обслуживают. Это была не работа, а образ жизни.
— Ой, тут травища, — сказала она вместо «здравствуйте». — Артём, ты косить будешь когда-нибудь?
— Здравствуй, сестра.
— Здравствуй, здравствуй. Руслан, не тащись, ты как беременный слон.
Руслан подтянулся к калитке с одним пакетом. В пакете лежали три яблока, гроздь винограда и половина дыни. Он поставил его на стол под навесом и потянулся, разминая плечи.
— Фрукты, — объявил он. — Витамины. Я, между прочим, вчера восемь часов на испытаниях провёл. Прыгал.
— За деньги прыгал, — уточнила Дарья.
— За зарплату.
— Значит, за деньги.
Через десять минут дыни не стало. Виноград исчез следом, тихо и деловито, как в детективе без свидетелей. Кристина вытерла пальцы салфеткой и осмотрела навес взглядом человека, который сейчас поставит заведению две звезды.
— Мясо где? — спросила Дарья, не поворачиваясь.
— Мясо? — переспросила Кристина. — Ой, слушай, мы не успели. Утром такая пробка, магазин закрыт, потом Руслан копался…
— Магазин закрыт в субботу утром.
— Ну не придирайся к словам. — Кристина махнула рукой. — Ты же наверняка что-то взяла. Ты у нас хозяйственная.
— Взяла, — сказала Дарья. — На семь тысяч.
— Вот и умница.
Дарья ушла к машине за сумками и по дороге сосчитала до десяти, потом до двадцати. К тридцати она успокоилась настолько, что могла улыбаться, не показывая клыков.
***
Солнце жарило, и Дарья переоделась в купальник, повязав сверху юбку из парео. Она поставила на плитку кастрюлю, нарезала овощи, замариновала курицу и разложила по тарелкам сыр и зелень. Артём разжигал угли и рассказывал, как в среду сокол согнал с полосы стаю чаек, и всё это было почти хорошо.
— А если он улетит? — спросил Руслан, лёжа в шезлонге.
— Не улетит.
— А если улетит?
— Значит, я плохо работал.
— А тебе за это что?
— Ничего, — сказал Артём. — Просто птицу жалко.
— Смешные вы, — сказала Кристина. — Птицу ему жалко. Ты бы сестру так жалел.
Все посмеялись, и Дарья тоже посмеялась, потому что смеяться дешевле, чем объяснять.
К двум часам пришёл сосед — Виталий Палыч, широкий мужик с загорелой шеей, бывший водолаз-сварщик, а нынче перепелиный фермер. Он принёс двухлитровую банку маринованных огурцов, банку аджики и миску маленьких копчёных яиц.
— Соседям, — сказал он и поставил всё на стол. — Своё, не покупное.
— Ой, как здорово! — обрадовалась Кристина. — Виталий Палыч, вы наш герой.
— Я не герой, я жадный, — сказал сосед серьёзно. — У меня перепёлки несутся, куда мне столько.
Дарья открыла банки, выложила огурцы в тарелку, яйца — в миску, аджику — в пиалу. Руслан подвинулся ближе, взял ложку и начал накладывать себе. Он делал это спокойно, без стеснения, как человек, который берёт своё.
Огурцы поехали на его тарелку горкой. Потом поверх легли яйца — семь штук, Дарья посчитала машинально. Потом ложка нырнула в аджику.
— Руслан, — сказала Дарья громко.
— А? — Он не поднял головы.
— Нас за столом пятеро. Считаем: ты, Кристина, я, Артём и Виталий Палыч. Пять человек. Значит, твоя порция — одна пятая.
За столом стало тихо. Плёнка на окнах хлопнула, будто кто-то невидимый зааплодировал.
— Ну ты чего, — растерянно сказал Руслан. — Я же не последнее беру.
— Ты берёшь предпоследнее. От этого никому не легче.
— Дашка, — вмешалась Кристина, — что за жадность? Тебе куска жалко?
— Мне жалко арифметики, — сказала Дарья. — Её тут никто не уважает.
Руслан посопел, покраснел и медленно вернул в общую тарелку половину того, что набрал. Огурцы легли обратно с виноватым видом, яйца — тоже. Виталий Палыч крякнул и уставился в свою рюмку с большим интересом.
— Приятного аппетита, — сказала Кристина ядовито. — Прямо праздник.
— Праздник, — согласилась Дарья.
И тогда она встала, взяла тарелку Кристины — полную, с горкой — и молча переложила всё содержимое Руслану. До крошки. Тарелка Кристины осталась чистой, как её совесть.
— Это что такое? — спросила Кристина.
— Это семейный бюджет, — сказала Дарья. — Вы же одно целое. Значит, и порция у вас общая. Ешьте на здоровье.
— Ты… ты соображаешь вообще?
— Соображаю. Профессия такая: я объясняю людям то, чего они не видят.
Кристина протянула руку, забрала тарелку у мужа обратно и придвинула к себе так резко, что вилка звякнула.
— Моё, — сказала она.
— Крись, — попытался Руслан.
— Молчи.
Артём кашлянул и хлопнул ладонью по столу — не зло, а как ведущий на утреннике.
— Виталий Палыч, — сказал он громко, — а правда, что перепёлки от громких звуков нестись перестают?
— Правда, — с готовностью отозвался сосед. — У меня сосед рядом дрель включил — три дня простой. Убыток.
— Слышали? — Артём обвёл всех взглядом. — Давайте тише. У человека производство.
Все засмеялись, и стол вернулся в мирное русло. Дарья положила себе два огурца и одно яйцо, ровно свою пятую часть, и ела медленно, глядя, как Руслан подтягивает к себе аджику.
***
Часам к пяти небо стало мутным по краям, как старое зеркало. Ветер поменялся и потянул с юга — тёплый, тяжёлый. Виталий Палыч поднялся, поблагодарил и ушёл к своим перепёлкам, унося пустую банку и обещание зайти ещё.
Дарья начала собирать со стола. Ночевать в доме без стёкол никто не собирался: плёнка от дождя спасала, но спать под хлопающим полиэтиленом — удовольствие для очень весёлых людей.
— Артём, — тихо сказала она, проходя мимо мужа с кастрюлей. — Ты обещал.
— Помню.
— Сейчас.
— Даш, ну…
— Сейчас, — повторила она. — Потом будет «в другой раз», а в другой раз будет никогда.
Артём вытер руки и повернулся к сестре. Кристина сидела боком, закинув ногу на ногу, и что-то листала в телефоне.
— Крись, — сказал он. — Слушай. Ты обещала, что вы половину расходов на еду компенсируете. Даша закупалась, семь тысяч. С вас три пятьсот.
Кристина подняла голову. У неё было лицо человека, которому предложили доплатить за воздух.
— В смысле? — спросила она.
— В прямом.
— Артём, ты сейчас серьёзно?
— Абсолютно.
Кристина медленно отложила телефон. Она набрала воздуха, и Дарья поняла, что сейчас прозвучит то самое — фраза, отточенная годами.
— Зачем платить за стол, вы же всё сами купили, — заявила Кристина и развела руками, будто объясняла очевидное умственно отсталому.
Дарья поставила кастрюлю. Она уже придумала ответ, но не тот, который говорят вслух.
— То есть логика такая, — произнесла она медленно. — Пока еда в магазине — за неё платят. Как только еда на столе — она становится ничьей.
— Ну а как ещё? Она же уже куплена! Деньги-то ушли. Я что, назад их верну?
— Ты вернёшь половину. Мне. Это и называется «скинулись».
— Ой, вот только не начинай. — Кристина скривилась. — «Скинулись». Мы что, в общаге? Родня всё-таки.
— Родня — это когда поровну, — сказала Дарья. — А когда за счёт кого-то — это уже гастроли.
— Артём! — Кристина повернулась к брату. — Ты слышишь, как твоя жена со мной разговаривает?
— Слышу, — сказал Артём. — Отлично слышу.
— И тебе нормально?
Артём посмотрел на неё долгим взглядом, и Дарья увидела, как у него на скуле дёрнулась мышца. Он не любил ссор. Он всю жизнь их гасил, как окурки, — быстро и без разговоров.
— Хорошо, сестричка, — сказал он ровно. — Я понял.
— Что ты понял?
— Всё, что нужно.
Он отвернулся и стал складывать мангал. Дарья открыла рот — и закрыла: скандал был бы вкуснее, но дороже. Она собрала грязные тарелки и понесла их к рукомойнику.
Ветер усилился. Плёнка на окнах загудела низко, как будто дом наконец решил высказаться.
— Руслан, собирайся! — скомандовала Кристина. — Сейчас польёт. Быстро!
— Да я и не разбирался.
— Сумку возьми. Не эту, вторую. Господи, с тобой как с ребёнком.
Дарья налила воды в таз и начала мыть посуду. Не спеша. Тарелка, ополаскивание, полотенце, стопка. Тарелка, ополаскивание, полотенце, стопка.
— Вы там долго? — крикнула Кристина от калитки. — Открывайте машину, капает уже!
— Открывать не буду, — сказала Дарья, не поворачиваясь.
— Что?
— Вам пора на остановку. Минут двадцать идти. Поспешите, а то на маршрутку не успеете.
Наступила пауза — короткая, но такая плотная.
— Артём! — заорала Кристина. — Ты что, обнаглел? Ты хочешь, чтобы я пешком шла? В дождь?
Артём выпрямился, отряхнул руки и подошёл ближе. Он говорил спокойно, и от этого спокойствия у Дарьи по спине пробежала приятная дрожь.
— Всё по справедливости, — сказал он. — Ты же сама объяснила: зачем платить за то, что уже есть. Машина уже куплена, бензин уже залит, мотор уже работает. Значит, всё бесплатное. Только не для вас.
— Ты… ты…
— Три пятьсот, Крись. Переводишь — везу. Не переводишь — вон дорога, она тоже уже построена. Бесплатная.
Кристина задохнулась. У неё стало такое лицо, будто ей в отчёте занизили баллы за вежливость персонала.
— Это она тебя научила! — выкрикнула она и ткнула пальцем в сторону Дарьи. — Ты же нормальный был!
— Я и сейчас нормальный.
Кристина выхватила телефон и застучала по экрану пальцем.
— Ну всё, — сказала она сквозь зубы. — Ну всё. Сейчас узнаешь.
— Артём, — негромко сказала Дарья, вытирая руки. — Жди артиллерию.
— Уже понял.
Он достал телефон и выключил его — долгим нажатием, дождавшись, пока экран погаснет. Дарья сделала то же самое и положила аппарат в карман.
— Мам! — раздалось от калитки. — Мама, ты представляешь, что тут творится? Твой сын меня выгоняет под дождь! Да! Пешком! Из-за трёх тысяч! Из-за еды!
Дарья домыла последнюю тарелку и принялась протирать стол. Ветер был тёплый, почти ласковый, и первые капли ударили по навесу — редкие, крупные, как в начале какой-нибудь драмы.
— Артём, мать звонит! — крикнула Кристина. — Возьми трубку!
— Не берёт, — сказала Дарья. — У него телефон сел. От усердия.
— Ах ты…
— Осторожнее с существительными. Тут дети рядом. — Дарья кивнула на Руслана.
Руслан на всякий случай отошёл к забору.
Кристина подскочила к машине и дёрнула ручку. Заперто. Дёрнула вторую. Заперто. Она обошла машину кругом, как чайка вокруг остатков обеда, и снова дёрнула — с надеждой, что замок передумает.
— Артём! Открой!
Артём не ответил. Он сматывал удлинитель, аккуратно, виток к витку.
— Руслан! — Кристина развернулась. — Скажи ему хоть что-нибудь!
— А что я скажу? — угрюмо отозвался Руслан. — Может, правда переведём? Три пятьсот же…
— Ты дурак? Мы за них ели! Уже съели! Что теперь, обратно выложить?
— Хорошая мысль, — сказала Дарья. — Оригинальная.
Кристина схватила сумку, вцепилась в локоть мужа и потащила его к калитке.
— Пошли! Пошли отсюда! Ноги моей здесь больше не будет!
— Дорогу помните? — крикнула Дарья вслед. — Направо и вдоль поля. Она тоже уже построена.
Калитка хлопнула. Голоса удалялись — сначала громкие, потом просто злые, потом только ветер и шорох.
— Может, надо было открыть? — спросила Дарья.
Артём посмотрел на неё и покачал головой.
— Нет, — сказал он. — Сколько можно входить в её положение. Сказала бы честно: «Тём, нет денег» — я бы сам всё оплатил и слова не сказал. А так — «вы купите, а я потом переведу». И потом наступает никогда.
— Ты злишься.
— Я злюсь с мая, — сказал Артём. — Просто раньше молчал.
***
Дождь разошёлся всерьёз, когда Дарья закончила уборку. Она сложила посуду в ящик, закрыла плитку крышкой, проверила плёнку на окнах, накинула куртку на голову и с визгом побежала к машине, шлёпая по мокрой траве.
— Дверь закрыла? — спросил Артём, заводя мотор.
— На ключ.
— Плёнку прижала?
— Кирпичом. Двумя.
Машина выехала на грунтовку и запрыгала по колеям. Дворники работали на полную, и мир за стеклом стал размытым и серым.
Возле поворота, у ржавого павильона остановки, стояли двое. Кристина — под козырьком, обхватив себя руками. Руслан — рядом, с сумкой на голове, промокший до нитки.
Артём сбросил скорость. Потом притормозил. Потом всё-таки остановился и опустил стекло.
— Садитесь, — сказал он. — Довезу.
Руслан метнулся к машине с прытью, которой позавидовали бы его батуты. Кристина схватила его за капюшон и рванула назад.
— Стоять!
— Крись, я мокрый весь…
— Стоять, я сказала! Мы сами доедем. Нам не надо.
Она отвернулась — демонстративно, всем телом, повернувшись к машине спиной, будто на неё смотрел весь мир.
Артём подождал секунд пять. Потом поднял стекло и тронулся.
— Всё, — сказал он. — Совесть чиста. Я предложил.
— Ты предложил, — подтвердила Дарья. — Свидетель имеется.
— Ты у меня страшный человек.
Они ехали молча минут десять. Потом Артём вдруг фыркнул.
— Ты видела, как Руслан к машине рванул?
— Видела. Он профессионал. У него реакция на прыжок отработана.
— Она его за капюшон, как котёнка.
— Она его всегда так, — сказала Дарья. — Просто обычно это происходит без зрителей.
***
Дома Дарья первым делом залезла под горячий душ и простояла там, пока не перестала стучать зубами. Потом натянула тёплую пижаму, растёрла волосы полотенцем и вышла в комнату. Артём сидел на диване, босой, с влажной макушкой, и вертел в руках телефон.
Он нажал кнопку. Телефон ожил, и почти сразу экран загорелся входящим. «Мама».
— Зря включил, — сказал Артём.
— Держись, — сказала Дарья. — Артиллерия пристрелялась.
Он вздохнул и принял вызов. Голос Тамары Львовны был слышен даже без громкой связи — сорок лет работы суфлёром в театре давали о себе знать. Она умела так подсказывать реплики, что их слышал весь зал.
— Ты что творишь? — начала она без предисловий. — Ты сестру родную под дождём бросил! Она мне звонит, плачет, вся мокрая!
— Здравствуй, мам.
— Не здравствуйничай мне тут! Она у остановки стояла! Двадцать минут пешком по грязи!
— Мам, я объясню.
— Что ты объяснишь? Что ты жадный стал?
— Первое, — сказал Артём, и Дарья удивилась, каким ровным был его голос. — Кристина обещала компенсировать половину продуктов. Даша закупалась на семь тысяч. Кристина ела. Много и с удовольствием. А когда наелась — сказала, что платить не за что, потому что уже куплено.
— Ну и что? Родные же люди!
— Второе. Я предложил их подвезти. Остановился прямо у остановки, открыл окно, сказал «садитесь». Она отказалась. Отвернулась. Руслан, кстати, хотел сесть.
— Он всегда хотел, — вставила Дарья вполголоса.
— Что там твоя говорит? — тут же среагировала свекровь.
— Она говорит, что чайник закипел, — соврал Артём. — Мам, ты меня слышишь? Отказалась она сама.
— Ты обязан был настоять!
— Я не обязан уговаривать взрослую женщину сесть в сухую машину. Я, вообще-то, не таксист и не нянька.
— Ты жадный! — отчеканила Тамара Львовна. — Ты жадный, а жена твоя — наглая баба, которая тебя настроила! У меня был нормальный сын!
— У тебя и сейчас нормальный сын. Просто он больше не бесплатный.
— Что?!
— Три пятьсот, мам. Всего три пятьсот. Не миллион. Я их жду.
— Да как тебе не стыдно…
Артём не дослушал. Он нажал отбой и положил телефон на подлокотник.
— Ты её перебил, — сказала Дарья с уважением. — Ты вообще понимаешь, что ты сделал? Это как перебить оперу.
— Понимаю.
— Готовься. Она сейчас перезвонит.
Телефон зазвонил ровно через минуту.
— Я забыла сказать, — сообщила Тамара Львовна деловито, без всякого перехода. — Мне лекарство надо купить. То самое, для сосудов. Три тысячи двести. Переведи.
Артём молчал. Дарья видела его лицо и понимала, что он считает. Не деньги — годы.
— Хорошо, мам, — сказал он наконец. — Сделаем так.
— Как «так»?
— Кристина должна мне три пятьсот. Пусть она переведёт тебе три двести. Твоё лекарство будет куплено, у неё даже триста рублей навара останется. Все довольны.
— Артём!
— Всё, мам. Схема простая. Ты умная женщина, ты разберёшься.
— Ты… ты…
— До завтра, — сказал он и отключился.
В комнате стало тихо. Дарья медленно захлопала в ладоши — три раза, негромко.
— Ты гений, — сказала она. — Ты понимаешь это?
— Я сейчас плохой сын.
— Ты сейчас человек, который перестал быть кошельком с ушами. Это разные диагнозы.
— Она мне не простит.
— Простит, — сказала Дарья. — Как только поймёт, что деньги всё равно придут. Просто не от тебя.
***
Тамара Львовна набрала дочь через тридцать секунд. Она умела не терять темпа — суфлёр обязан подавать реплику вовремя, иначе спектакль рассыпается.
— Кристина, — сказала она. — Деньги, которые ты брату должна, переведи мне. Три двести. Мне лекарство надо.
— Мам, ты чего? Я никому ничего не должна!
— Должна. Он сказал — три пятьсот. Мне переведи три двести, остальное себе оставь.
— Мама! Он мне сестра… то есть я ему сестра! Я под дождём шла!
— Кристина. — Голос стал ниже на полтона, и в трубке будто заскрипел театральный пол. — Мне лекарство. Сегодня.
Кристина сидела на кухне в мокрых носках, с полотенцем на голове, и чувствовала, как её загоняют, будто чайку на взлётной полосе. Брату она могла отказать. Мужу — тем более. Матери — нет.
— Хорошо, — сказала она сквозь зубы. — Перевожу.
— Умница. — Гудки.
Кристина открыла приложение и уставилась в экран. Три тысячи двести рублей. Она эти деньги уже потратила мысленно — на процедуру, на которую записалась ещё во вторник.
Она нажала «перевести». Экран мигнул. Деньги ушли.
— Ты чего? — раздалось за спиной.
Руслан стоял в дверях, в сухой футболке, с полотенцем на плечах. Он смотрел на телефон в её руках так, будто видел его насквозь.
— Ты опять матери перевела? — спросил он.
— Да.
— Сколько?
— Три двести.
— Ты серьёзно? — Он подошёл ближе. — Мы утром спорили из-за трёх пятисот! Ты кричала, что мы не должны! Ты меня в грязь потащила по полю, я кроссовки утопил! А теперь просто взяла и отправила?
— Матери, а не им!
— Какая разница, кому! — Руслан всплеснул руками. — Деньги-то одни и те же! Ты просто вместо брата матери отдала! Ты понимаешь, что тебя развели, как школьницу?
— Не ори на меня.
— Я не ору. Я констатирую.
— Ты констатируешь? — Кристина медленно поднялась. — Ты, значит, констатируешь. Ты весь день ел чужие огурцы, тебе тарелку при всех перекладывали, ты сидел красный как помидор и молчал. А теперь ты у нас констатирует!
— Я молчал, потому что она была права! — рявкнул Руслан. — Нас было пятеро! Я взял на троих! Мне до сих пор стыдно, ясно?
— Ах, тебе стыдно.
— Мне стыдно! Мы приехали с половиной дыни, Кристина! С половиной! Ты сказала — «они всё равно возьмут, они хозяйственные». И знаешь, кем мы там выглядели?
— Кем?
— Гостями, которых терпят.
Кристина побледнела и вцепилась в спинку стула.
— Это она, — сказала она тихо. — Это всё она. Дарья. Она Артёму напела, что всё должно быть поровну. Она деньги потребовала. Она на тебя при соседе наехала с этой порцией. Она мою тарелку взяла и тебе поставила — при постороннем человеке! Это она нас стравливает, специально, чтобы мы переругались!
— Крись.
— Что «Крись»? Она рассчитала всё! Она с самого начала знала!
— Крись, — сказал Руслан устало. — Она просто посчитала. Обычная арифметика. Мы бы тоже её знали, если бы хоть раз в жизни платили.
— Пошёл вон.
— Что?
— Иди в комнату. Видеть тебя не могу.
Руслан постоял, посмотрел на неё, потом развернулся и ушёл. Дверь он закрыл тихо.
Она осталась одна на кухне, с холодным телефоном и лёгким телом на три тысячи двести рублей. Через час они уже не разговаривали. Ещё через час каждый лежал в своей комнате, и между ними была стена, коридор и восемь лет привычки, которая вдруг перестала держать.
Руслан лежал и злился на жену, на тёщу, на маршрутку, на мокрые кроссовки и на самого себя — за то, что двадцать минут шёл по полю ради принципа, которого у него не было.
Кристина лежала и злилась на всех сразу. На Руслана — за то, что мямля. На мать — за то, что вытянула деньги. На брата — за то, что научился считать. Но больше всего — на Дарью, потому что именно она посмела назвать вещи своими именами вслух, при свидетелях, при соседе с перепёлками.
Она достала телефон, открыла переписку с братом и десять минут набирала сообщение. Стёрла. Набрала снова. Стёрла.
Абонент был недоступен.
***
В квартире у Дарьи и Артёма было тепло и тихо. Она принесла из шкафа плед, забралась с ногами на диван и закуталась по самый нос, оставив снаружи только глаза и одну руку.
Артём сел рядом и положил телефон на подлокотник. Экран моргнул: два пропущенных.
Дарья дотянулась и взяла аппарат. Она нажала кнопку и держала, пока экран не погас совсем.
— Давай сегодня без войны, — сказала она. — Мы своё отвоевали.
— Отвоевали, — согласился Артём.
— Три пятьсот стоили этого?
— Нет, — сказал он. — Три пятьсот не стоили. Стоило другое.
— Что?
— Чтобы мне больше не приходилось выбирать между тобой и сестрой. Я устал стоять посередине, как флажок.
Дарья подвинулась, и он обнял её вместе с пледом, как большой свёрток.
— Завтра позвоню, — сказал он. — Узнаю, что там с лекарством. Куплено ли, то ли самое ли. Может, вообще съезжу с ней в аптеку.
— Съезди, — кивнула Дарья. — Это правильно.
— А если она опять начнёт про «жадного сына»?
— Пусть начинает. У тебя теперь есть иммунитет. Ты его сегодня заработал, честно, под дождём.
— А Кристина?
— А Кристина сегодня узнала, как это — когда за стол приходится платить, — сказала Дарья. — Пусть привыкает. У неё, кстати, работа подходящая: она всю жизнь оценивает чужой сервис. Пусть теперь оценит свой.
Артём хмыкнул и потёр глаза.
— Знаешь, что смешнее всего? — сказал он. — Я целый день гоняю птиц с полосы, чтобы самолёты не падали. А в собственной семье двадцать лет делал вид, что не вижу стаю.
— Увидел же.
— Поздновато.
— Нормально, — сказала Дарья. — Я вот людям кино описываю. И знаешь, какой самый частый вопрос? «А что там на самом деле происходит?» Люди не всегда видят очевидное. Даже зрячие. Особенно зрячие.
Она положила голову ему на плечо. За окнами шумело, где-то во дворе бухнула дверь подъезда, но всё это было далеко и не про них.
— Даш.
— М?
— Спасибо, что купила две сумки.
— Всегда пожалуйста, — сказала она. — В следующий раз куплю три. Но поедем вдвоём.
Артём засмеялся и потянул плед на себя. В телефонах, лежащих экранами вверх и мёртвых, копились сообщения, вызовы и обиды — целый склад чужой злости, аккуратно упакованной в цифры.
Но открывать этот склад никто не собирался. По крайней мере, до утра.
