— Держи, кровопийца, — Даша шлёпнула на стойку распечатку и придавила её степлером, будто бумага могла удрать. — Двадцать два процента. Я за эту скидку продала головному офису душу, репутацию и остатки совести.
Влада схватила листок обеими руками и издала звук, которого от взрослой женщины никто не ждёт: тонкий, счастливый, неприличный. В офисе повернулись две головы, одна из них — с обиженным лицом человека, который выбирает Турцию третий час подряд.
— Даш, ты богиня. Ты сирена. Ты вообще лучшее, что случилось с этим городом.
— Я просто злая тётка, которая умеет орать в трубку голосом бухгалтерии, — Даша поправила бейдж и хмыкнула. — Двадцать шестое, вылет в шесть утра. Учти, в шесть утра ты будешь не богиней, а мешком.
***
— Мешком я буду счастливым, — Влада прижала распечатку к груди. — Даш, я семь лет клею чужие волосы на чужие головы. Семь лет. Я хочу лежать и не быть никому полезной.
— Ты клеишь их гениально, между прочим. Тот парик для «Бури» до сих пор в афише.
— Афиша меня не греет. Меня греет солнце, — отрезала Влада. — И мартини. И то, что две недели меня никто не найдёт.
Даша посмотрела на неё поверх монитора долгим взглядом человека, который знает про клиентов слишком много.
— Найдут. Тебя всегда находят. У тебя лицо доброе, это диагноз.
— Вылечусь, — пообещала Влада и вышла на улицу, уже набирая номер.
***
Артём взял на втором гудке, и по фону было слышно, как гудит насос — он стоял у своего огромного стеклянного мира, где акулы делают вид, что им скучно.
— Ну? — сказал он вместо «алло».
— Собирайся, водоплавающий. Двадцать второе, — Влада почти пела. — Даша выбила двадцать два процента. Мы вписались. Мы вписались, слышишь?
— Слышу, — голос у него дрогнул от улыбки. — Я знал, что она их продавит. Она их вчера три часа мурыжила, мне даже жалко стало головной офис.
— Никого не жалко. Записывай: плавки тебе новые, потому что старые — это позор акул, шляпа мне, крем от загара, тапки резиновые, аптечка…
— Влада.
— …и чемодан, потому что твой чемодан развалится на первом же трапе.
***
— Влада, — повторил Артём терпеливо. — Я на глубине четырёх метров был двадцать минут назад. Дай отдышаться.
— Дышать будешь на песке, — она перепрыгнула лужу и засмеялась. — Артём, я серьёзно. Я хочу лежать пластом и чтобы никто, слышишь, вообще никто не звонил.
— Договорились. Я вечером к матери заскочу, обещал ей смеситель посмотреть, и домой.
— Заскочи, — беспечно сказала Влада. — Только не задерживайся. У нас список.
Она отключилась и пошла по улице так, как ходят люди с билетами в кармане: чуть быстрее, чем нужно, и с лицом, за которое хочется дать подзатыльник.
***
В квартире матери пахло ремонтом, который не заканчивается седьмой год. Артём разулся, кинул сумку с инструментом и сразу увидел в комнате сестру — Жанна сидела на диване, поджав ноги, и листала телефон с видом обиженного государства.
— О, — сказала Жанна. — Явился.
— И тебе здравствуй, солнце, — Артём прошёл мимо. — Лидия Марковна, где ваш вражеский смеситель?
— Успеешь, — мать вышла из коридора, вытирая руки полотенцем. — Ты чего сияешь? Премию дали?
— Лучше, — он не удержался, потому что новости жгут язык. — Мы с Владой летим. Двадцать второго. Море, песок, две недели, пузо на солнце.
***
Мать положила полотенце на спинку стула. Аккуратно, ровно, будто складывала документ.
— Поздравляю, — сказала она голосом, которым поздравляют соседей с покупкой машины.
— Что-то ты не очень радостно.
— Я радостно. Просто думаю, — она села. — А обязательно на юг? На море? Это же деньжищ сколько. Можно ведь и в санаторий, и к тётке в область, там речка, воздух.
— Ой, воздух, — Артём фыркнул. — Мне воздуха на работе хватает, я его баллонами таскаю. Денег хватает, я посчитал. Надо иногда жить, а не только счётчики оплачивать. Влада давно к морю просилась.
— Хватает, значит, — подала голос Жанна и отложила телефон.
***
— Хватает, — подтвердил Артём, не почуяв запаха пороха. — Не миллионы, но на нормальный отдых — да.
— А мне ты обещал.
— Что обещал?
— На Мирона обещал, — Жанна выпрямилась. — Забыл? Месяц назад, при матери, я тебе говорила: ребёнку надо. Ты сказал: «Посмотрим, подкину».
— Я сказал «посмотрим», а не «отдам почку», — Артём развёл руками с наивностью, которая потом дорого ему обошлась. — Жан, всё, денег нет, всё ушло в путёвку. Это не ко мне вопрос, это к жене, она у нас министр финансов.
***
— К жене, — медленно повторила Жанна.
— Ну да. Я карту в руки взял, она сказала «жми». Вот и жму.
Мать посмотрела на сына так, как смотрят на человека, который сам, добровольно, кладёт руку в клетку.
— Артём.
— Что «Артём»? Где смеситель, я спрашиваю? — он уже гремел ключами, довольный собой, миром и двадцатью двумя процентами.
Жанна снова взяла телефон. Но не читала. Она смотрела в тёмный экран и что-то пересчитывала внутри, и лицо у неё было сосредоточенное, как у человека перед выгодной сделкой.
***
Назавтра, в половине двенадцатого, в дверь позвонили так, будто на лестнице пожар.
Влада открыла с булавками в зубах — она подшивала подкладку сарафана, и настроение у неё было солнечное, глупое, отпускное.
— Жанна? — она вынула булавки. — Ты чего без звонка?
— А что, надо записываться? — золовка прошла в коридор, скинула кроссовки одним движением. — Я к родне, не в поликлинику.
— Проходи, — сухо сказала Влада. — Кофе?
— Мне не кофе. Мне разговор.
***
Жанна села на табурет в прихожей и сложила руки на коленях, как учительница, которая сейчас будет разбирать поведение.
— Влад, я по-хорошему. Артём мне обещал денег. На Мирона. Он вчера сам сказал: всё у жены, к жене иди. Вот я и пришла.
— Обещал сколько?
— Ну… сколько сможет. Тысяч сорок.
— Сорок, — Влада положила сарафан на тумбу. — Интересная арифметика. И на что конкретно?
— На ребёнка! — Жанна повысила голос. — У меня дети голодные сидят, а вы по югам катаетесь! Тебе не стыдно?
***
— Голодные, — Влада повторила это слово, как пробуют пальцем горячую сковороду. — Жан, я вчера видела твои фотографии. Мирон в новых кроссовках, Ася с планшетом. Голод у вас какой-то нарядный.
— Кроссовки в рассрочку!
— А путёвка у нас за наличные. Дальше что?
— Дальше то, что ты сдашь эту путёвку, — отчеканила Жанна. — Сдашь, и деньги, что Артём обещал, отдашь мне. И совесть у тебя будет чистая.
Влада помолчала три секунды. За эти три секунды в её голове аккуратно, по пунктам, выстроился весь предстоящий скандал — и она решила его не откладывать.
***
Она достала телефон и набрала свекровь при золовке, не отходя ни на шаг.
— Лидия Марковна, добрый день. Это Влада. Скажите мне, пожалуйста, что происходит? У меня в прихожей сидит ваша дочь и требует с меня сорок тысяч…
— Ты что делаешь?! — Жанна вскочила.
— …и говорит, что мы обязаны сдать путёвку…
Телефон вырвали из руки. Жанна ткнула в отбой и прижала аппарат к груди, часто дыша.
***
— Ты нормальная? — прошипела она. — Этот разговор между нами!
— Между нами? — Влада забрала телефон обратно, спокойно, как забирают у ребёнка ножницы. — Жанна, ты пришла в мой дом требовать мои деньги. «Между нами» бывает, когда просят. Ты не просишь.
— Я по-родственному!
— По-родственному — это когда позвонили, спросили, приняли отказ и пошли дальше. А это называется иначе. Это называется наглость, и я не подпишусь под ней даже ради семейного мира.
— Ты меня оскорблять будешь?
***
Она развернулась и ушла в комнату. Жанна пошла следом, как участковый.
Влада вытащила из шкафа большую соломенную шляпу, надела её и посмотрелась в зеркало, поправляя поля.
— Как тебе? — светски спросила она. — По-моему, мне идёт.
— Ты издеваешься?
— Я собираюсь, — Влада открыла чемодан и начала выкладывать вещи на кровать. Сарафан. Купальник. Второй купальник. — Кстати, Даша обещала, что у нас номер с видом. Я, знаешь, всю жизнь мечтала проснуться и увидеть море, а не соседский балкон.
***
Жанна стояла посреди комнаты и смотрела, как невестка укладывает лёгкие тряпки, и от этого спокойствия у неё темнело в глазах.
— Ты хоть понимаешь, что ты сейчас делаешь?
— Понимаю. Складываю парео.
— Ты семью рушишь.
— Я? — Влада подняла брови. — Я никого не трогала. Я работала, копила и купила отдых. Рушит тот, кто приходит с ультиматумом.
— Значит, так, — Жанна вздёрнула подбородок. — К концу недели я жду перевод. Слышишь? К концу недели. Иначе я всем расскажу, какая ты.
***
— Расскажи, — легко согласилась Влада. — Только точно расскажи. С цитатами. Особенно вот эту, про «сдай путёвку».
— Гнилая ты.
— А ты бодрая. Обувь в коридоре, дверь налево.
Жанна вышла, хлопнув так, что в стеклянном шкафу тонко звякнули статуэтки. Влада постояла минуту, потом сняла шляпу, положила её на кровать и продолжила складывать вещи. Руки у неё были злые.
***
Артём пришёл в восьмом часу — с мокрыми волосами, с сумкой, в которой болталась гидрокостюмная резина, и с лицом человека, которому уже позвонили.
— Здравствуй, — сказала Влада от порога комнаты. — Расскажи мне, что это было.
— Я знаю, — он бросил сумку. — Мне мать звонила. Я, дурак, проболтался.
— Стоп, — она подняла ладонь. — Вот тут стоп. Ты проболтался о чём? О том, что мы едем отдыхать? Это преступление?
— Влад, не начинай.
— Я не начинаю. Я уточняю формулировку, — голос у неё стал ровный и острый. — Ты сказал «сам виноват». Виноват в чём? Что заработал? Что жену на море везёшь? Мы кого-то обокрали?
***
Артём сел на край дивана.
— Я имел в виду, что не надо было при Жанне.
— То есть при твоей сестре нельзя говорить, что у нас есть деньги. А почему? Потому что она их сразу считает своими?
— Она с двумя детьми.
— И что? — Влада шагнула ближе. — Артём, у неё есть муж. Егор — живой, здоровый, работает в метро, чинит эскалаторы, зарплата белая. Он ей кто? Сосед по лестничной клетке?
— Не передёрг… — он осёкся. — Не надо так.
— Надо так. Потому что твоя сестра пришла в мою прихожую и сказала: «Сдай путёвку и отдай деньги». Не попросила. Приказала. Она мне срок назначила, ты понимаешь? Конец недели.
***
— Она сказала «срок»? — медленно переспросил Артём.
— Дословно: «К концу недели жду перевод». И ещё, что дети голодные, а мы по югам катаемся.
— Голодные, — он усмехнулся коротко и невесело. — У Мирона самокат за пятнадцать в прошлом месяце был. Голодные.
— Вот и я о том. Артём, это наши деньги. Наши. Мы их не в карты выиграли, мы их два года из зубов выковыривали. Хотим — тратим, хотим — едим, хотим — на море летим. При чём тут вообще твоя сестра?
***
— Ни при чём, — сказал он.
— Тогда почему у тебя лицо виноватое?
— Потому что я её брат, — он поднял глаза. — И потому что я сам ей вчера сказал: «Иди к жене». Я это ляпнул, чтобы отвязаться, а получилось, что я тебя ей подставил. Вот за это мне стыдно, а не за отпуск.
Влада села рядом. Злость никуда не делась, но между ними стало на градус теплее.
— Хорошо, — сказала она. — Уже что-то.
***
Телефон зазвонил в половине девятого. На экране — «Лидия Марковна».
— Да, — сказала Влада. — Здравствуйте… Да, я вас слушаю… Угу… Понятно… Хорошо. Всё поняла. Завтра после работы приду.
Она положила трубку. Артём смотрел на неё исподлобья.
— Что она хочет?
— Хочет «поговорить всем вместе, по-семейному». Жанна, разумеется, будет.
***
В квартире Лидии Марковны в эту минуту стояла тишина, из которой сделали бы неплохой ковёр.
— Ну? — Жанна подалась вперёд. — Что она сказала?
— Сказала: хорошо. Придёт завтра после работы.
Жанна потёрла ладони одна о другую, коротко и хищно.
— Вот. Вот как надо. Мать, ты видела? Полдня — и всё. А то Артём совсем раскис, с ним бесполезно, он же под неё лёг.
***
— Жанна, — мать смотрела на дочь без всякого удовольствия. — Это неправильно.
— Что неправильно?
— Через жену у брата деньги требовать — неправильно. Хочешь просить — проси у него. В глаза. И принимай ответ, какой дадут.
— Ой, начинается, — Жанна закатила глаза. — Он мой брат. Он обещал. Я что, чужая?
— Ты не чужая. Ты наглая.
— Спасибо, мать. Родная кровь, называется.
***
Лидия Марковна поправила скатерть и сказала ровно:
— Я твоей крови двадцать девять лет, и именно поэтому говорю. Ты завтра увидишь такое, что тебе не понравится.
— Мне уже не нравится, — фыркнула Жанна. — Мне не нравится, что мой брат живёт в двушке, ездит на море и не может подкинуть сестре на ребёнка. Вот это мне не нравится.
— А Егор?
— А что Егор? Егор пусть работает.
— Он работает.
— Значит, плохо, — отрезала Жанна и снова уткнулась в телефон, довольная тем, как она всё разложила по местам.
***
Дома, у Влады с Артёмом, свет горел до половины первого.
— Я пойду сама, — сказала Влада, застёгивая чемодан. — Я взрослая, я умею разговаривать.
— Нет, — Артём стоял в дверях. — Сиди дома.
— Артём.
— Сиди дома, — повторил он. — Это моя сестра, моя мать и моя ошибка. Ты туда придёшь — и получишь три часа рыданий про голодных детей. Я пойду сам.
***
Влада посмотрела на него внимательно. Не с надеждой, не с мольбой — оценивающе, как смотрят на человека, от которого зависит, будет завтра дом домом или полем боя.
— Сам так сам, — она пожала плечами. — Только учти. Если ты оттуда вернёшься с фразой «ну надо же войти в положение», я тебе на неё отвечу так, что стены запомнят.
— Не вернусь.
— Обещаешь?
— Я уже наобещал на этой неделе, — хмуро сказал он. — Хватит. Я просто схожу.
***
В шесть вечера в дверь Лидии Марковны позвонили.
Она открыла — и на пороге стоял сын. Один. С пустыми руками, без пакета, без сумки, вообще без ничего.
— Здравствуй, — сказала мать. — А Влада?
— Влада работает, — Артём разулся. — Я решил, что и меня хватит.
Он прошёл в комнату. Там сидела Жанна, рядом — Егор, крупный молчаливый мужик в толстовке, а на ковре Мирон гонял машинку и Ася разбирала пирамидку.
***
— А где невестка? — Жанна вытянула шею, глядя мимо брата в коридор.
— Дома.
— Мы вообще-то её ждали.
— А пришёл я, — Артём сел напротив. — Тебе кто нужен: жена моя или деньги?
— Не хами. Принёс?
— Что принёс?
— Деньги, Артём! — Жанна всплеснула руками. — Не притворяйся тупым, тебе не идёт.
***
Артём не ответил. Он повернулся всем корпусом к Егору и посмотрел на него прямо, без враждебности, с деловым интересом.
— Егор.
— Ну? — тот поднял глаза.
— Ты ей муж?
— Муж.
— Не сожитель, не приятель, не альфонс? Расписаны?
— Восемь лет, — Егор нахмурился. — К чему вопрос?
***
— Дети твои? — продолжал Артём тем же ровным тоном. — Мирон, Ася — твои? Не соседские, не подкидыши?
— Артём, ты чего? — Егор выпрямился.
— Отвечай, будь другом.
— Мои, конечно.
— И жена твоя? Не любовница, не гостья? Живёте вместе, борщ, ипотека, всё как у людей?
— Слушай, ты…
— Отвечай.
— Моя, — процедил Егор.
***
— Что за допрос? — вклинилась Жанна, и голос у неё пошёл вверх. — Ты с ним говорить пришёл?
— С ним, — кивнул Артём, не оборачиваясь. — Егор, отлично. Тогда у меня к тебе дело.
— Какое ещё дело?
— Денег дай.
В комнате стало очень тихо. Мирон перестал возить машинку и посмотрел на взрослых.
***
— Чего? — переспросил Егор.
— Денег, говорю, дай, — Артём откинулся на спинку стула и заговорил громче, увереннее, почти весело. — Мне на отдых не хватает. Мы летим двадцать второго, а там же не только лежать. Там мартини надо. Фрукты. Экскурсии. Катер на остров — три тысячи с носа. Так что раскошеливайся.
— Ты пьяный?
— Трезвый, как стёклышко. Тысяч сорок хватит. Можно частями, я не зверь.
***
— Ты в своём уме?! — Жанна взлетела с дивана. — Ты какие деньги просишь? У нас планы! Мы Мирону самокат хотели брать, нормальный, не эту дешёвку!
— Хотели, — подтвердил Егор растерянно. — И вещей ребятам к осени, они же растут…
— Самокат потом купите, — отмахнулся Артём. — Осень когда ещё будет. А мне надо сейчас, у меня вылет через две недели, я хочу с женой как следует отдохнуть, чтоб не в столовке сидеть, а нормально. Шмотки обойдутся, дети в старом походят, не облезут.
***
— Артём! — Жанна почти визжала. — Это дети! Ты понимаешь, дети!
— Понимаю. И что?
— Как это «и что»?!
— Обыкновенно, — он пожал плечами. — Ты ведь тоже понимаешь, что мы копили два года, и что? Пришла и сказала: сдавай.
Лидия Марковна поднялась со своего места. Она уже всё поняла — раньше всех в этой комнате.
***
— Артём, — сказала она. — Хватит.
— Мам, погоди, — он даже не повернул головы. — Я с зятем разговариваю. Егор, ты слышал? Сорок. К концу недели. У меня, знаешь ли, срок.
— Да ты чего, — Егор потёр колено. — Какие сорок…
— А что, тяжело? — Артём наклонился вперёд. — Неприятно? Когда взрослый мужик приходит в твой дом и требует твои деньги на своё удовольствие — неприятно?
***
Егор смотрел на него молча, и в глазах у него медленно, тяжело зажигалось понимание.
— Тебе не понравилось, да? — Артём наконец повернулся к сестре. — Жан. Тебе не понравилось, когда я потребовал деньги у твоего мужа?
Жанна замолчала. У неё не нашлось заготовки. Она открыла было рот, задышала часто и выпалила:
— Так у тебя всё есть! У тебя жена, квартира, зарплата нормальная! Ты дайвер, ты акул кормишь, тебе платят как не знаю кому! А мы как хотим, так и крутимся! Это вы наглые!
***
Артём засмеялся. Коротко, желчно, без веселья.
— Мы наглые. Ага. А вы, значит, скромно родили двоих и теперь ходите по родне с протянутой рукой?
— Не смей! — Жанна побагровела. — Не смей детей трогать!
— Я их не трогаю. Я их жалею, — сказал он. — Потому что их мать научилась ими прикрываться, как щитом. Голодные дети, вы слыхали? Голодные. У которых самокат за пятнадцать и планшет.
— Планшет мне подарили!
— И самокат тебе подарили. И кроссовки. Вам всё дарят, а у вас всё голодно. Удивительный дом.
***
Егор вдруг встал.
— Жан. Помолчи.
— Что?!
— Помолчи, говорю, — он повернулся к Артёму. — Слушай. Я не знал, что она к твоей жене ходила. Мне сказали — «сходила к брату, поговорили». Я думал, ты сам предложил.
— Я не предлагал.
— Понял, — Егор кивнул. — Я разберусь.
***
— Ты с ним заодно?! — Жанна развернулась к мужу так, что диван скрипнул. — Ты мой муж или его сват? Я твоим детям куртки прошу, а ты тут кивать будешь?
— Я тебе завтра куртки куплю, — тяжело сказал Егор. — Из своих. Как всегда покупал. Только ты не рассказывай, что мы голодаем. Я это слышал сейчас — и мне противно стало.
— Ах, тебе противно…
— Противно, — подтвердил он. — Очень.
***
— Жадная скотина! — Жанна повернулась к брату, и голос у неё сорвался. — Сестре сорок тысяч жалко! А сам — на юг! Пузо греть! Мать, ты слышишь, что твой сын говорит?
— Слышу, — тихо ответила Лидия Марковна. — И, к сожалению, он прав.
— Да что вы все…
— Жалко, — перебил Артём. — Тебе — жалко. Вот именно тебе. Другому, может, и дал бы, не заметил бы. А тебе — жалко, и я объясню почему.
***
Он встал. Не подошёл ближе, просто встал — и от этого в комнате всё как будто сдвинулось.
— Потому что ты просишь не потому, что нечего есть, а потому, что тебе всегда мало. Хочешь на юг — заработай. Хоть кассиршей, хоть маникюр учись делать, хоть посылки собирай, руки-ноги целые.
— У меня дети!
— У всех дети, — отрезал он. — У Дашки из турагентства двое и мать лежачая, и она сама себе зарабатывает. Хочешь есть как положено — заработай. Хочешь новые вещи — заработай. Хочешь, чтобы дети в кино ходили — заработай вместе с мужем, вас двое, вы взрослые, здоровые.
***
— Ты меня учить будешь?
— Я тебе запрещаю, — сказал Артём. — Слышишь? Не «прошу» — запрещаю. Не смей больше лезть к моей жене. Не смей приходить к ней в дом и назначать ей сроки. Не смей перекладывать на неё свои дела. Она тебе не касса взаимопомощи и не должница.
Он посмотрел на Егора.
— Тебе ясно?
— Ясно, — глухо ответил тот.
***
— Ты у него спрашиваешь?! — Жанна задохнулась. — Ты со мной говоришь или с ним?
— С ним. Потому что ты не слышишь, а он слышит.
— Мать! Скажи ему!
Лидия Марковна села обратно и сложила руки.
— А что я скажу, Жанна? Я тебя вчера предупреждала. Ты меня не послушала. Ты потирала руки и говорила, что вот как надо вести переговоры.
***
— Так и говорила? — уточнил Артём.
— Слово в слово.
— Замечательно. Переговорщик.
Жанна дёрнулась, ища взглядом хоть кого-то на своей стороне, и не нашла. Мирон испуганно жался к отцовской ноге, Ася сопела над пирамидкой, Егор смотрел в пол, мать — на скатерть.
***
Артём взял с вешалки куртку.
— Я пойду. Жан, напоследок. Я рад, что у тебя дети. Правда рад, они хорошие.
— Не смей…
— Но вы думали, когда их заводили? — он застегнул молнию. — У тебя есть муж. Работайте вместе. Пашите, крутитесь, экономьте, копите — как все. А не выпрашивайте у родни, прикрываясь детскими животами. Это, знаешь, самое паршивое ремесло на свете.
Он вышел. Дверь закрылась негромко.
***
Минут пять никто не говорил. Потом Егор поднял Асю на руки и взял Мирона за ладонь.
— Собирайся, — сказал он сыну. — Домой поедем.
— А я? — спросила Жанна.
— А ты посиди тут. У матери. Подумай.
— Ты что, меня бросаешь?
— Я тебя не бросаю, — Егор поправил куртку на дочери. — Я детей увожу. Мне надо ночь одному побыть. Потому что я сейчас на тебя смотрю и не понимаю, кто ты.
***
— Егор!
— Восемь лет, — сказал он, не оборачиваясь. — Восемь лет я думал, что мы бедно, но честно. А оказывается, ты по родне ходишь и рассказываешь, что я вас не кормлю. Ты меня перед братом своим выставила пустым местом.
— Я не так говорила!
— Ты сказала «пусть работает». Я слышал, — он открыл дверь. — Я и работаю. Двенадцать лет под землёй, каждый день, в семь ноль-ноль. Спасибо, что заметила.
Дверь закрылась второй раз за вечер.
***
Жанна осталась сидеть на диване, посреди разбросанных игрушек, в квартире, где пахло чужим ремонтом.
— Довольна? — спросила мать.
— Молчи.
— Не буду молчать. Я вчера молчала, и вот результат.
— Ты всегда его защищала, — Жанна вцепилась пальцами в подушку. — Всегда. Он у тебя умница, он у тебя добытчик, а я — так, приложение.
— Ты у меня была девочка с головой, — тихо сказала Лидия Марковна. — Пока не решила, что тебе все должны.
***
Жанна злилась. Она злилась на мужа, который зарабатывает не столько, сколько ей хочется, и ещё смеет обижаться. Злилась на мать, которая не встала на её сторону, а сидит и смотрит поверх очков.
Злилась на брата, который вывернул всё наизнанку и ткнул её носом в собственные слова, как котёнка. Он ведь ничего не выдумал — он просто повторил её же речь другим голосом, и от этого голоса ей до сих пор было горячо в ушах.
Но больше всего — сильнее, гуще, ядовитее — она злилась на невестку.
***
— Это всё она, — сказала Жанна вслух.
— Кто?
— Влада. Она разболтала. Она нарочно позвонила при мне, чтобы всё раздуть. Разговор был между нами, женский, нормальный — а она сразу трубку хватать!
— Она хватала трубку в собственном доме, — заметила мать. — К которому ты пришла требовать.
— Она женщина! — Жанна почти кричала. — Она сама, между прочим, детей когда-нибудь родит! И что, ей никто не поможет? Могла бы войти в положение! А она — шляпу мне показывать, вещички раскладывать, издеваться!
***
— То есть виновата Влада.
— Конечно! Вот источник всего! Она моего брата под себя подмяла, она его накрутила, он раньше нормальный был, добрый!
— Он и сейчас добрый, — сказала Лидия Марковна. — Просто перестал быть удобным. Это не одно и то же, и хорошо, что он это понял хотя бы к тридцати пяти.
Жанна отвернулась. Игрушки на ковре лежали как после отступления.
***
Артём шёл домой пешком. По дороге зашёл в аптеку — обычную, круглосуточную, с ярким светом и очередью из трёх человек.
— Крем от загара, — сказал он. — Самый сильный какой есть.
— Пятьдесят или шестьдесят? — спросила девушка за прилавком.
— Давайте шестьдесят. У жены кожа белая, сгорит в первый день, а потом две недели ныть будет.
— Она услышит — вы пожалеете, — усмехнулась девушка.
— Пусть слышит, — сказал Артём. — Я ей его сам буду мазать, так что имею право на комментарий.
***
Дома пахло утюгом. Влада гладила лёгкую рубашку и делала вид, что совершенно спокойна, — получалось у неё плохо, потому что она гладила один и тот же рукав четвёртый раз.
Артём разулся, вошёл и молча протянул ей белый тюбик.
Влада поставила утюг. Взяла тюбик. Покрутила, прочитала цифры на боку.
— Ну как? — спросила она.
***
Он обнял её, притянул к себе и сказал в макушку — то есть в волосы, потому что макушка была занята:
— Летим. Будем загорать, пить текилу и не делать ничего.
— Совсем ничего?
— Совсем. Я даже плавать не буду, я на работе наплавался. Я буду лежать плашмя и раздражаться на детей в бассейне.
— Вот это план, — Влада засмеялась. — А там что было?
***
— Там было родительское собрание, — Артём отпустил её и сел. — Я попросил у Егора сорок тысяч на мартини и экскурсии.
— Ты что сделал?
— Попросил у Егора сорок тысяч. Настойчиво. Со сроком до конца недели.
Влада медленно села напротив.
— И?
— И Жанне не понравилось, — он усмехнулся. — Она кричала, что у них планы, самокат ребёнку, вещи к осени. Я сказал: самокат потом, дети в старом походят, мне надо сейчас.
***
— Артём.
— Что?
— Ты страшный человек, — с уважением сказала Влада.
— Я обыкновенный. Я ей просто зеркало подержал. Двадцать минут подержал. Она в него смотрела и не узнавала себя, представляешь?
— Представляю.
***
— Егор всё понял.
Влада помолчала.
— Мне их жалко.
— Кого?
— Детей. Егора. Даже её немножко, хотя она мне срок назначала, — Влада поморщилась. — У них там сейчас всё на честном слове держится.
— Держится, — согласился Артём. — Но это не мы туда лезли. Это к нам пришли.
***
— Она теперь будет говорить, что во всём виновата я, — сказала Влада.
— Конечно, будет. Ты же удобная мишень: не родная, чужая, из театра, с париками своими.
— Обожаю, когда меня описывают через парики.
— Я тебя описываю через двадцать два процента скидки и вот эту шляпу, — Артём кивнул на кровать. — Шляпа, кстати, разбойничья.
— Она пляжная.
— Она разбойничья. В такой шляпе только чужие путёвки отбирать.
***
Влада засмеялась и наконец выключила утюг.
— Ты не размяк, — сказала она. — Я, честно, до последнего думала — размякнешь. Придёшь и начнёшь: «ну войди в положение, ну она же с детьми».
— Я по дороге туда как раз думал что-нибудь такое сказать, — признался он. — А потом увидел, как она сидит и ждёт тебя. Не меня — тебя. Ждёт, чтобы додавить.
— И?
— И мне стало так неприятно, что все слова про положение куда-то делись.
***
— Мать очень расстроена?
— Мать вчера пыталась её остановить. Не смогла. Сегодня сказала при всех, что я прав, — Артём пожал плечами. — Ей тяжело. Она между нами всю жизнь ходит, как по канату.
— Позвони ей завтра.
— Позвоню, — он посмотрел на жену с интересом. — Тебе её жалко, а Жанну — нет?
— Свекровь мне ничего не требовала. Свекровь просто спросила и получила ответ.
***
— Логично.
— Я вообще логичная. Просто я семь лет была ещё и вежливая, а это плохо сочетается.
Артём взял тюбик, повертел.
— Слушай, а шестьдесят — это много?
— Это для человека, который живёт под сценическим светом и видит солнце два раза в год, — Влада забрала крем и положила в чемодан, сверху, где не забудешь. — Самое то.
***
— Ещё что-то нужно?
— Тапки резиновые. И книжка. Я хочу лежать с книжкой и чтобы ко мне никто не подходил.
— Я подойду.
— Ты можешь. Ты входишь в стоимость путёвки, — она застегнула молнию. — Артём.
— М?
— Спасибо, что не стал «входить в положение».
***
— Знаешь, — сказал он, — я туда шёл и понимал: если сегодня отдам сорок, через месяц придёт за восемьюдесятью. И это будет уже не просьба, а абонемент.
— Именно.
— А я не абонемент. Я брат. Брат — это когда ребёнок в больнице и надо ночью ехать. Я поеду, не задумываясь. Но брат — это не банкомат с приятным лицом.
Влада кивнула. Разговор был окончен, и оба это чувствовали.
***
Через два дня Егор вернулся домой — с детьми, с продуктами и с длинным списком, который они с Жанной потом полночи разбирали на кухне, повышая и понижая голос по очереди.
Что там решилось, Артём с Владой так и не узнали, потому что двадцать второго в шесть утра они уже стояли в очереди на регистрацию — сонные, злые, счастливые.
— Мешок, — сказала Даша, провожая их у стойки. — Я же говорила, что ты будешь мешком.
— Я счастливый мешок, — зевнула Влада. — Даш, ты правда богиня.
— Я злая тётка, — привычно поправила Даша. — Идите уже. И крем не забудьте, у тебя кожа как театральный тюль.
***
В самолёте Артём заснул через семь минут после взлёта.
Влада сидела у иллюминатора, держала на коленях соломенную шляпу — ту самую, разбойничью, — и думала о том, что вежливость сильно переоценена, а вот муж, который умеет держать зеркало, — нет.
Потом она надела шляпу, съехала пониже в кресле и тоже уснула.
Море ждало их через три с половиной часа, и оно точно ни у кого ничего не собиралось просить.
