Часть первая. Три пары и одна чужая беда
Третья пара доедала Ксению медленно, как ржавчина доедает петлю. За окном коридора гудел сентябрь, в аудитории триста четырнадцать пахло мелом и чужой ленью, а на доске висела увеличенная копия подписи, которую полгруппы упорно называла «красивой».
— Она не красивая, — сказала Ксения. — Она поддельная. Красивую подпись подделывают за сорок минут, а вот кривую, дёрганую, с петлёй наверх — попробуйте.
— А как отличить-то? — лениво уточнил парень с задней парты, не поднимая головы от телефона.
— Нажим, темп, связность. Человек может подделать рисунок. Ритм — нет. Ритм у каждого свой, как походка. И если вы, молодой человек, ещё раз спросите меня «а как отличить-то», не открыв методичку, я вам поставлю такой ритм в зачётке, что вы его до июня не выправите.
Группа хихикнула. Ксения посмотрела на часы: двадцать три минуты до звонка, а голос уже сел, и в затылке ворочалось что-то тупое и горячее.
— Записываем. Признаки необычного выполнения. Первое — замедленный темп. Второе — извилистость штрихов. Третье — тупые начала и окончания. Кто напишет «тупые окончания» с ошибкой, тот сам себе диагноз поставил.
Она провела пару до конца, собрала пакет с образцами, расписалась в журнале и вышла в коридор со стойким желанием никогда больше не слышать человеческую речь. Тишины хотелось физически, как воды после солёного.
Телефон завибрировал в кармане.
— Ксюш, ты живая? — голос Полины звенел на весь коридор даже через динамик. — Кафе на углу, десять минут, я уже иду, отказ не принимается.
— Поля, я как выжатая тряпка. Мне бы душ и подушку.
— Подушка от тебя не убежит. А я убегу и буду страдать одна, а ты потом будешь виноватая.
Ксения закрыла глаза и мысленно сосчитала до трёх — не помогло.
— Двадцать минут. И ты платишь за десерт.
— Я тебе на десерт такое расскажу, что ты сама мне доплатишь.
***
Полина сидела у окна с прямой спиной и лицом человека, который только что выиграл суд. Она работала сурдопереводчиком в театре, и руки у неё жили отдельной жизнью — договаривали то, что рот произнести не успевал.
— Ну? — Ксения свалила сумку на соседний стул. — Говори быстро, я умираю.
— Родион мне изменял. Три месяца. Систематически, с выездом на дачу и с подарочными сертификатами.
— Поля…
— Не «Поля». Не надо этого сочувственного лица, ты им студентов пугай. — Полина усмехнулась одним углом рта. — Я не расстроена. Пусть изменяет дальше, у него теперь график. А я съехала.
— Куда съехала?
— Вот тут интересное начинается.
Ксения подтянула к себе стакан с водой и сделала долгий глоток.
— Ты помнишь, как он валялся с сорока и хрипел, а я ему компрессы, бульоны, ингаляции? Я тогда две недели на работу не выходила, у меня спектакли горели.
— Помню. Ты ещё говорила, что он у тебя как новый.
— Он и стал как новый. Настолько новый, что понадобился ещё кому-то. — Полина сцепила пальцы. — И знаешь, чей это «ещё кто-то»? Нашей общей знакомой. Жены человека, который у нас на свадьбе тамадой подрабатывал.
Ксения поперхнулась.
— Той самой?
— Той самой. — Полина растянула губы. — Я ему говорю: раз ты въехал в чужую семью, я въеду в другую. Пойду жить к её мужу. У него, между прочим, квартира больше и характер спокойнее.
— Ты серьёзно это сказала?
— Я это сказала и вышла. А через сорок минут у нас в подъезде было светопреставление. Родион звонил её мужу, её муж звонил ей, она звонила мне, я не брала. Соседка с пятого вышла с ведром и стояла слушала, как в театре, только билет не купила.
Ксения засмеялась — сначала тихо, потом уже неприлично, зажимая рот ладонью.
— И где ты сейчас живёшь?
— У сестры. Но им я сказала, что у него. Пусть у обоих внутри чешется.
— Ты страшный человек.
— Я нормальный человек, которого три месяца держали за мебель. — Полина откинулась на спинку. — Ксюш, запомни: пока ты объясняешься, ты проигрываешь. Как только перестала объясняться — выиграла.
Они смеялись минут пять, до слёз, до икоты, до косых взглядов от стойки. Потом Ксения посмотрела на часы, ужаснулась и стала собираться.
— Всё, я домой. Артём вчера уехал на вахту, два месяца тишины, я буду спать по диагонали кровати.
— Завидую белой завистью, — сказала Полина. — Иди. И телефон на беззвучный, слышишь? Иногда самое доброе, что человек может сделать для мира, — это не отвечать.
Часть вторая. Женщина в кресле
Дома было тихо, и эта тишина стоила всех трёх пар. Ксения бросила сумку в прихожей, стянула туфли, разделась и включила воду, простояла под ней долго, пока кожа не покраснела.
Она вышла в коридор, наматывая полотенце на голову, без ничего, шлёпая мокрыми пятками по ламинату. Повернула к комнате — и увидела в кресле спину. Женскую. Тёмное каре, плечо, локоть на подлокотнике.
Ксения закричала. Крик получился коротким и злым, будто её ущипнули, и она метнулась обратно в ванную, схватила халат, запахнула, дёрнула с полки первое, что попалось под руку, — баллончик лака.
Выскочила. Женщина уже разворачивалась, и Ксения, не разбирая лица, нажала на клапан и повела струю прямо в поворачивающуюся голову.
— А-а-а! Ты что творишь! Глаза! Глаза мои!
Голос был знакомый. Ксения опустила баллончик и наконец увидела: Регина. Сестра Артёма. Была на свадьбе в платье цвета переспелой вишни, потом заходила пару раз, оба раза — с лицом ревизора.
— Господи… Регина? Ой… прости, я… в ванную, быстро, промывай!
Золовка вслепую ломанулась по коридору, врезалась плечом в косяк, зашипела и захлопнула за собой дверь. Зашумела вода.
Ксения стояла посреди комнаты с баллончиком в руке и чувствовала, как испуг превращается во что-то другое — сухое и колючее.
— А теперь объясни мне, — сказала она в закрытую дверь, — какого лешего ты делаешь в моей квартире? И как ты вошла?
Из ванной донеслось нечленораздельное.
Регина вышла минут через семь. Глаза красные, веки набрякли, лицо опухшее, тушь ушла в путешествие по щекам. Волосы намокли и прилипли, и вид у неё был как у человека, который проиграл драку в бассейне.
— Ты дура! — начала она с порога. — Ты просто больная! А если бы я ослепла?!
— А нечего вламываться в чужую квартиру, — ровно ответила Ксения.
— В чужую? — Регина шагнула вперёд. — Это не твоя квартира. Это квартира моего брата. Артёма. Заткнись и вспомни, кто здесь кто. Я на тебя заявление напишу, в полицию, за нападение! Химическое!
— Лак для волос — это теперь химическое оружие?
— Мне лицо жжёт!
— Тебе лицо жжёт от того, что оно у тебя всегда красное, — сказала Ксения. — Я вышла из ванны. В доме сидит незнакомая женщина спиной ко мне. Что я должна была делать? Расстелить постель и спросить, какой стороной тебе удобнее спать?
Регина уже не слушала. Она достала телефон и ткнула в экран.
— Мам! Мам, ты слышишь? Она на меня напала! Только я села, а она с баллоном, прямо в лицо, я чуть не ослепла! Меня чуть не избили в квартире моего собственного брата! Да, она! Ксения твоя! Я тут сижу, глаза не открываются, лицо горит!
Ксения слушала эту оперу и сначала дёрнулась объяснять — набрала воздуха, открыла рот. И тут же поймала себя: пока ты объясняешься, ты проигрываешь.
— Регина, — сказала она спокойно и громко, чтобы слышала трубка. — У меня был тяжёлый день. Три пары, голос сорван, я хочу есть и спать. Собирайся и иди домой.
Золовка отняла телефон от уха.
— Я домой не пойду.
— Почему?
— Мы с Глебом поругались. — Она сказала это так, будто сообщала о своей победе на выборах. — Я от него ушла. Поживу тут, пока он не остынет.
Ксения помнила, что такое «поругались». У неё был парень до Артёма, они ругались красиво, с хлопаньем дверьми, а разошлись тихо и мирно — потому что каждому было куда пойти. Это, оказывается, главное условие мирного расставания: наличие адреса.
— А почему ко мне? — спросила она. — У тебя мать в двадцати минутах отсюда.
— Не твоё дело.
— Уже моё.
— Мать мне мозги вынесет, — сквозь зубы сказала Регина. — Она начнёт: «а я говорила», «а ты слушала», «а надо было». Мне это не нужно. А тут тихо. Поживу неделю. Может, месяц. Может, все два, пока Артём с вахты не вернётся.
Часть третья. Второй халат
Ксения посчитала до пяти. Не помогло.
— Регина, у нас с тобой сейчас будет очень короткий разговор…
— У нас с тобой вообще никакого разговора не будет, — золовка развернулась и пошла в спальню, — потому что ты тут не хозяйка. Я у брата живу, не у тебя. Не нравится — дверь там.
Через минуту она вышла в халате. В её, Ксении, втором халате — сером, махровом, который Артём привозил из поездки.
— Это мой халат.
— Не жмоться. — Регина затянула пояс. — Я от мужа вот так ушла, в чём стояла. Что твоё, то теперь моё, и точка.
Ксения посмотрела на этот пояс, на мокрое каре, на опухшие веки — и поняла, что если сейчас откроет рот, то оттуда полезут слова, которые потом не соберёшь обратно.
Она ушла в комнату и набрала свекровь.
— Тамара Викторовна, добрый вечер.
— Ксюшенька, — голос был тягучий, как варенье, в котором утопили муху. — Мне Региночка звонила. Ты что же это, деточка?
— Я сейчас расскажу, как было. Я работала. Три пары. Пришла, приняла душ, вышла в коридор — а в кресле сидит женщина. Спиной. Я её не узнала. Я закричала, схватила первое, что было под рукой, и брызнула. Это оказался лак для волос. Не смертельно, она сейчас голову моет.
— Ну зачем же сразу брызгать…
— А что надо было? Чай ей предложить? Или сразу постель?
В коридоре загремело. Регина рванула дверь.
— Положи трубку! Ты кому там жалуешься? Положи, я сказала!
Ксения захлопнула дверь перед её носом и повернула ручку замка. Дверь дёрнулась раз, второй.
— Открой! Открой немедленно!
— Тамара Викторовна, вы слышите? Это ваша дочь. Она пытается вырвать у меня телефон в моём доме.
— Ксюша, ну она девочка нервная…
— Ей тридцать четыре, — сказала Ксения. — Скажите мне другое. Откуда у неё ключи? Артём оставил ключи вам. Одну связку, на всякий случай. Чтобы цветы полить, если мы уедем.
Пауза была вязкая.
— Ну… я дала Регине. Сын же разрешил.
— Когда?
— Ну, он бы разрешил. Он бы не отказал сестре.
— Тамара Викторовна, — Ксения прислонилась лбом к двери, — я вам ещё один вопрос задам, и очень попрошу ответить честно. Почему Регина не поехала к вам? У вас три комнаты. У вас Валерий Петрович, он её обожает.
Пауза стала длиннее.
— Ксюшенька, ты пойми, у нас режим. Валера рано встаёт. А Региночка, когда переживает, она… шумная. Она телевизор до двух ночи. Она по телефону кричит. Она мне все нервы вымотает.
— То есть вам её терпеть не хочется.
— Я этого не говорила!
— Вы это сказали, только красиво. — Ксения выдохнула. — Спасибо. Мне всё понятно.
— Ты, главное, не ссорься с ней. Она отойдёт. Пусть поживёт немножко, что тебе, жалко?
— Мне не жалко. Мне противно.
Она положила трубку и вышла в коридор.
Регина стояла у холодильника, уже открыв дверцу, и разглядывала полки хозяйским взглядом ревизора.
— Ну что, нажаловалась? — не оборачиваясь, спросила она. — Инструкцию получила? Теперь я тебе назло тут жить буду. При-вы-кай. И вообще, я есть хочу.
Она вытащила лоток с котлетами, банку сметаны, помидоры и сыр. Разложила всё на столе — широко, с размахом, как на прилавке.
— У тебя сыр дешёвый. Артём заслуживает лучшего.
— Артём заслуживает сестру потише.
— Что ты сказала?
Ксения смотрела на её спину и очень ясно, по пунктам, представляла себе, как берёт эту женщину за отросшее каре, тащит по коридору и придаёт ускорение ногой — так, чтобы золовка пролетела пару ступеней и приземлилась на площадке между этажами, где всегда стоит чей-то велосипед.
Потому что тогда война будет не с одной Региной. Будет свекровь с валидолом и телефоном, будет свёкор с укоризненным молчанием, будет Артём на вахте, которому в уши зальют версию про «напала с баллончиком», «выгнала на улицу», «избила беременную сестру» — беременности, правда, нет, но это мелочи, их дорисуют.
— Хорошо, — сказала Ксения.
Регина обернулась, и на её опухшем лице проступило торжество.
— О! Наконец-то захлопнула пасть. Давно бы так. Умные женщины знают своё место.
— Ешь, — сказала Ксения. — Приятного.
— Вот и молчи в тряпочку, доцент.
Ксения ушла в комнату, закрыла дверь и минут пять негромко говорила с кем-то по телефону. Слов через дверь было не разобрать — только ровный, деловой тон.
Потом она сложила в дорожную сумку: смену белья, косметичку, документы, ноутбук и папку-скоросшиватель с образцами почерков. Оделась. Вышла в коридор с сумкой на плече.
Регина сидела за столом и жевала.
— Ты куда?
— Квартира в твоём распоряжении, — сказала Ксения. — Живи. Неделю, месяц, два.
Дверь закрылась мягко. Замок щёлкнул сам.
Часть четвёртая. Дверь напротив
Регина дожевала котлету и почувствовала себя прекрасно.
Наконец-то. Не будет этой прямой спины в коридоре, этих её вопросов, этого голоса, которым она, наверное, студентов гоняет. Тишина, чужой холодильник, чужой халат, чужой телевизор.
Телефон зазвонил.
— Регин, ну как вы там? — тревожно спросила мать. — Помирились?
— А чего нам мириться? — Регина закинула ногу на ногу. — Куда она денется. Я к брату пришла жить, а не к ней. Она вообще ушла.
— Как ушла?
— Ножками. Сумку собрала и ушла.
Тишина в трубке стала нехорошей.
— Регина… а куда она пошла? У неё родители в другом городе. У неё тут никого.
— Мам, ну какая мне разница. К подружке своей, к глухонемой этой.
— Она не глухонемая, она переводчица, — машинально поправила Тамара Викторовна. — Регин, это… это некрасиво получилось. Как будто мы её выкурили.
— Никто её не курил. Она сама.
Мать отключилась, не попрощавшись.
Валерий Петрович стоял в дверном проёме и слышал всё, потому что жена разговаривала по телефону так, как будто связь идёт по проводам с восемнадцатого года.
— Ну и? — сказал он.
— Что «ну и»?
— Дочь наша выжила из дома жену нашего сына. Я правильно понял событие?
— Валера, не начинай.
Он сорок лет проработал инструктором, обучая людей водить трамвай, и с тех пор смотрел на жизнь как на рельсы: с них можно сойти только в одну сторону — в кювет.
— Не дело это — от мужа бегать, — сказал он. — Один раз убежала, второй убежала, на третий у неё привычка. А потом однажды прибежит обратно — а муж не откроет. И будет прав.
— Она же переживает!
— Она не переживает. Она мстит. Разница на слух не слышна, а по последствиям — небо и земля. — Он помолчал. — Звони невестке.
Тамара Викторовна набрала Ксению. Гудки. Ещё раз. Гудки.
— Не берёт. Обиделась.
***
Ксения видела вызовы. Не ответила.
Она стояла у двери в чужом подъезде и второй раз нажала кнопку звонка.
Дверь открылась. Мужчина в спортивных штанах, с полотенцем на плече, молча посмотрел на неё, потом на сумку, потом взял сумку из её руки и посторонился.
— Проходи.
— Спасибо. Я ненадолго.
— Это ты так думаешь, — буркнул он. — Тапки вон.
Она разулась, прошла и села за стол на кухне. Глеб поставил перед ней стакан с водой и сел напротив, вертя в пальцах телефон.
— Ну рассказывай, — сказал он.
— Твоя жена сидит у меня дома в моём халате и ест мои котлеты, — сказала Ксения. — Заявила, что поживёт неделю, месяц или два. И что квартира не моя, а брата.
Глеб потёр ладонью подбородок.
— Виноват, — сказал он.
— В чём?
— Наорал. Она за завтраком опять начала: где ты был, почему трубку не взял, кто такая эта Настя из рабочего чата. А Настя — женщина шестидесяти лет, мастер участка, я с ней швы обсуждаю. Она мне на объекте дефектоскоп подписывает.
— И?
— И я сорвался. Сказал ей: если ты ещё раз залезешь ко мне в телефон, я тебе его отдам насовсем, вместе с симкой и работой. Она — в слёзы, потом в крик, потом дверью. Вот и сорвались два дурака. Я ей потом звоню — не берёт. Пишу — читает и молчит. И обвиняет, что у меня любовница. А я как докажу, что её нет? Справку принести?
— Никак, — сказала Ксения. — Не докажешь. И не надо. Тот, кто оправдывается, уже наполовину признался.
Глеб посмотрел на неё внимательно.
— Складно говоришь.
— Я почерковед. У меня работа — отличать подлинное от подделанного. Оправдание всегда пишется дрожащей рукой. — Она отпила воды. — Глеб, поезжай и забери жену.
— Она не поедет.
— Поедет. Просто скажи ей, что ты приехал. Не за прощением, а за ней. — Ксения поставила стакан. — Я не хочу с ней ругаться. Я хочу сегодня ночевать дома. В своей кровати. Не в гостинице.
— Хочешь, я тебе комнату дам? — предложил он. — У нас вторая пустая, диван нормальный.
Ксения фыркнула.
— Отличная мысль. Вот тебе и доказательство, что у тебя есть любовница. Сразу с вещами, с ноутбуком, поселилась и глазом не моргнула.
Глеб на секунду завис, а потом захохотал, откинувшись на стуле, и она засмеялась тоже.
И тут зазвонил её телефон. «Тамара Викторовна».
Ксения посмотрела на экран, посмотрела на Глеба и ответила.
— Ксюшенька! Ты где, деточка? Ты почему трубку не берёшь?
— Я ушла из дома, Тамара Викторовна.
— Как ушла?!
— Пешком. Из квартиры, где сидит ваша дочь и командует, что ей моё, а что мне не моё. Да, квартира вашего сына, я в ней не прописана. Значит, я в ней никто. Скандалить из-за этого я не буду, у меня завтра первая пара в восемь тридцать.
— А где же ты сейчас?
— Я сейчас у Глеба. У мужа Регины. — Ксения выдержала паузу ровно в один удар сердца. — Он предложил мне комнату. Я думаю согласиться. Диван, говорит, нормальный.
Гудки. Свекровь положила трубку первой.
Глеб медленно поднял брови.
— Ты сейчас что сделала?
— Экспертизу, — сказала Ксения. — Проверила подлинность материнской любви.
Часть пятая. Сломанный каблук
— Валера! — Тамара Викторовна стояла посреди комнаты с телефоном в вытянутой руке. — Она у Глеба! Ксюша у Глеба ночует!
Свёкор отложил газету.
— Дура, — сказал он спокойно. — Дочь наша — дура. Свою семью развалила, теперь за братову взялась. Собирайся. Поедем, возьмём её за шкирку и отвезём: или к мужу, или сюда, на раскладушку.
— Погоди, — сказала жена, и в её глазах что-то щёлкнуло. — Не надо ехать. Я по-другому.
— Как по-другому?
— По-женски.
Она набрала дочь.
— Региночка. Я только что с Ксенией разговаривала.
— И чего эта клуша сказала? — лениво отозвалась Регина.
— Она у Глеба. У твоего мужа. Он ей комнату предложил. — Тамара Викторовна помолчала и добила: — Как ты думаешь, доченька, что они будут делать ночью? Вдвоём. В пустой квартире.
В трубке стало тихо, а потом раздался такой звук, будто рванули скатерть вместе со всем, что на ней стояло.
— Убью, — сказала Регина.
Она вскочила, содрала халат, натянула платье, сунула ноги в туфли, схватила сумочку и вылетела в коридор. Дверь за ней захлопнулась с сочным щелчком.
И тут же она замерла.
Ключи остались на тумбочке в прихожей.
— Нет… нет-нет-нет!
Она подёргала ручку. Замок стоял намертво, как совесть у нотариуса.
Регина застонала сквозь зубы и побежала вниз, перескакивая ступени. На площадке между вторым и третьим этажом каблук поймал край плитки и хрустнул — коротко, обидно, насмерть. Она проехалась ладонью по перилам, зашипела и дальше поскакала боком, припадая на одну ногу, как раненая цапля.
Такси она поймала на второй минуте и всю дорогу молча набирала одну и ту же мысль по кругу, как заело пластинку.
***
На кухне у Глеба Ксения смотрела на свою сумку, стоявшую у ножки стола, и думала, куда ей всё-таки ехать. В гостиницу не хотелось. К Полине — там сестра, дети и раскладушка.
— Может, я всё-таки съезжу и заберу её? — сказал Глеб, вставая.
— Не надо, — начала Ксения. — Мне кажется, она уже…
Звонок в дверь оборвал её на полуслове. Длинный, злой, с зажатой кнопкой.
Глеб пошёл открывать. Щёлкнул замок, и в коридоре взорвалось:
— Где она?! Где эта развратница, которая решила тебя соблазнить?! Я знала! Я всегда знала!
Регина влетела на кухню на одном каблуке, перекошенная, с растрёпанным каре, с опухшими красными веками, и бросилась на Ксению — растопыренными пальцами, целясь в лицо.
Глеб успел раньше. Он поймал жену за плечо, резко развернул к себе и ударил ладонью по щеке — не сильно, но звонко.
Регина отшатнулась и села на табурет, схватившись за лицо.
— Ты… ты меня ударил…
— Я тебя остановил, — сказал Глеб. — Есть разница, и ты её сейчас как раз почувствовала.
— Я твоя жена!
— Ты моя жена, которая поехала к брату, когда его дома нет, чтобы устроить его жене представление. — Он говорил тихо. — Я такого от тебя не ожидал. Я много чего ожидал, но не такого.
— А что мне было делать?! — взвилась Регина. — Куда мне было идти?!
— Домой.
— К тебе?!
— Ко мне. Или сесть и поговорить со мной. Как взрослая женщина, а не как… — он махнул рукой.
— А мне не с кем разговаривать! Ты орёшь! Мать пилит! Я к брату пришла, а тут эта, с баллончиком!
— А ей на что смотреть? — спросил Глеб. — На твою красную физиономию, которая слюной брызжет? Вот она и пришла поговорить со мной. Я, по крайней мере, не кидаюсь.
Ксения встала.
Она очень хорошо понимала, что сейчас начнётся: второй виток, третий, четвёртый, с перечислением всех обид с две тысячи семнадцатого года, с «а твоя мать», с «а ты тогда сказал». И что в этой центрифуге ей делать нечего, потому что любой её звук будет использован против неё, а молчание — тем более.
Она взяла сумку, накинула ремень на плечо и пошла к выходу.
— Стой! — крикнула Регина ей в спину. — Стой, я с тобой не договорила!
— Зато я с тобой договорила, — сказала Ксения из коридора. — Каблук почини. Хромаешь некрасиво.
Дверь закрылась.
***
Через тридцать минут она вошла в свою квартиру.
На тумбочке в прихожей лежала связка ключей — та самая, вторая, которая когда-то была оставлена свекрови «на всякий случай, цветы полить». Ксения взяла её в руку и подержала, взвешивая.
Теперь ключи были только у неё и у Артёма.
В комнате был лёгкий хаос: сбитый плед, подушка на полу, включённый телевизор, на столе — тарелка, лоток, недоеденные помидоры, открытая банка сметаны. Серый халат валялся на кресле, скомканный, как чужая совесть.
Ксения убрала всё за пятнадцать минут. Сложила халат, вымыла тарелку, вытерла стол, вернула подушку на место. Подогрела ужин, поела стоя, как ела всегда, когда была одна.
***
А в это время в другой квартире Регина сидела на табурете с красной щекой, на которой уже проступили четыре узких следа, и говорила без остановки.
— Нервный ты стал, вот что. Тебя на объекте твоём накрутят, а ты дома руки распускаешь.
— Регина.
— И мать хороша! — она развернулась к телефону, лежащему на столе, как будто мать сидела внутри. — Позвонила, наплела: «Ксюша у твоего мужа, что они там ночью делать будут». Специально! Специально подожгла!
— А ты и вспыхнула, — сказал Глеб.
— А я нормальная баба! Я ревную!
— Ты не ревнуешь. Ты ищешь, куда бы вылить. — Он налил себе воды. — Ещё раз такая выходка — я соберу твои вещи. Сам. Аккуратно, по пакетам, чтобы ничего не помялось.
Регина замолчала на секунду и тут же нашла главную виноватую.
— Это всё она! Она всё устроила! Я же не хотела скандала, я просто хотела отсидеться у брата, тихо, никому не мешая. А она сразу с баллончиком, сразу матери жаловаться, сразу к тебе побежала! Она специально к тебе побежала, чтобы меня подставить! И мать против меня настроила!
— А ключи от чужой квартиры тебе тоже она в карман положила? — спросил Глеб.
Регина открыла рот и не нашла, чем его заполнить.
Щека горела. Каблук был сломан. Мать не брала трубку — отец, видимо, отобрал телефон. Брат был на вахте, за две тысячи километров, и что ему расскажут первым, теперь зависело не от неё.
Из всех дверей, в которые она сегодня ломилась, не открылась ни одна.
***
Ксения домыла тарелку, вытерла руки и включила видеозвонок.
Артём появился на экране в оранжевой куртке, с обветренным лицом и вагончиком за спиной.
— Привет, — сказал он. — Ты чего так поздно? У тебя уже восемь тридцать.
— Привет. — Она подтянула колени к груди и устроилась на диване. — Представляешь, я сегодня на тебя обиделась, поругалась с тобой, чуть было не развелась, а потом помирилась.
Артём медленно моргнул.
— Так. Стоп. Со мной? Я тут третий день на объекте.
— С тобой, с тобой. Заочно. Ты держался достойно.
— Ксюш, я не понимаю ни слова.
— И не надо, — сказала она. — Приедешь — расскажу. С деталями, с экспертизой почерка и с описанием сломанного каблука.
— Какого каблука?
— Двенадцать сантиметров, чёрная замша, царствие ему небесное.
Артём потёр лоб.
— Мне звонить матери?
— Ни в коем случае. — Ксения улыбнулась. — Пусть она сама тебе позвонит. Мне интересно, каким почерком она это напишет.
Он смотрел на неё пару секунд, потом сдался.
— Ладно. Спи. Люблю.
— И я.
Она поцеловала экран, нажала отбой и положила телефон на подлокотник.
Потом встала, проверила замок — один поворот, второй, — выключила свет и легла по диагонали кровати, как и собиралась с самого утра.
Тишина была полная. Заслуженная, вычищенная, выкупленная за один день и одну сломанную родственную связь.
И Ксения впервые за весь этот бесконечный вторник ни на кого не была зла.
