Ксения положила трубку на стол ровно, как кладут инструмент после работы. В кабинете гудел вентилятор, на мониторе висел незакрытый акт освидетельствования колеса обозрения в Заречье. Тётя Зоя говорила быстро, глотая слова, и от этой скороговорки в голове осталось одно: дядя Гриша умер сегодня в шесть утра.
Она подвинула к себе ежедневник и зачем-то написала дату. Потом зачеркнула так, что бумага прорвалась. В этом году ушла бабушка, весной — племянник, двадцать шесть лет, здоровый лоб, сердце. В прошлом — отец, которого она знала по трём встречам и одной большой квартире, доставшейся ей в наследство.
Телефон завибрировал. Мать.
— Мам, я уже знаю. Зоя звонила.иеп
— Ксюш… — голос у Людмилы Петровны сел, стал плоским, как высушенный. — Он же не болел. Он вчера мне про яблони писал.
— Чем помочь? Говори прямо, без реверансов.
— Пока ничем. Разве что деньгами немного. Зоя одна не потянет, у неё вся пенсия расписана.
— Скинула. Ещё скину, как счета появятся. Не экономь на нём, слышишь?
Мать не ответила, только шумно выдохнула. Ксения посмотрела на монитор, где неподвижно стояло красное поле «не соответствует требованиям безопасности», и закрыла ноутбук.
— Мам, а помнишь, он мне велосипед из металлолома собрал? Рама одна, колёса другие, руль вообще от чего-то грузового.
— Помню. Ты на нём три лета отъездила.
— И ни разу не рассыпался.
Она попрощалась, выдернула сумку из-под стола и вышла. Дядя Гриша был человек, который приходил, когда что-то ломалось, и уходил, когда становилось хорошо. После того как отец испарился из жизни, именно он таскал матери мешки с картошкой, менял краны и врал, что ему по дороге.
Тётя Зоя никогда не возражала. Она однажды сказала: «Пусть чинит, у него руки чешутся, а у меня всё уже починено».
На улице было душно, асфальт держал жар с обеда. Ксения шла и злилась, потому что жалость её всегда выворачивала именно в злость — на смерть, на сердце, на скорые, которые едут двадцать пять минут. Отдел технической экспертизы аттракционов и канатных дорог, который она четыре года тащила из убытков, сегодня подождёт.
***
Дома пахло разогретой пиццей из доставки, коробка стояла на столе с отогнутым углом. Артём сидел в кресле, положив телефон на подлокотник, и смотрел на экран так, будто сдавал зачёт.
— Дядя Гриша умер, — сказала Ксения с порога.
— Ох ты… — он поднялся, потоптался, сунул руки в карманы. — Соболезную. Он же нормальный мужик был. Тётя Зоя как?
— Как. Никак.
— Помощь нужна?
— Нужна. Но не твоя.
Артём кивнул и сел обратно. Про себя он подумал: ладно, потом поговорю, сейчас точно не время, сейчас она взорвётся, а мне это не надо. И тут же телефон завибрировал — коротко, зло, как оса под стеклом.
Он вышел в коридор, но дверь прикрыл небрежно.
— Ну не сейчас. Я ещё не поговорил с ней… Да. Да, сегодня. Не дави, а. Чуть позже.
Ксения сняла обувь, повесила пиджак и встала посреди комнаты. Она слышала каждое слово, включая «не дави». Артём вернулся, сел, потёр колени ладонями.
— Ты что-то хотел мне сказать, — не спросила, а сообщила.
— Да ерунда.
— Артём. Я сегодня похоронила половину терпения. Вторую половину не трать.
Он мялся. Она не подталкивала — в их доме последний год всё было тяжеловато, но как-то же жили: работа, рутина, счета, две недели без нормальных разговоров. Она списывала это на командировки и на свои презентации, после которых голос садился на сутки.
— Про отпуск хотел? — предположила она. — Если про отпуск, то я в августе не смогу, у нас приёмка канатки.
Артём мотнул головой. Помолчал секунды три, набрал воздух и выдал:
— Я хочу развестись.
Ксения ждала чего угодно — кредита, гаража, тёщи, — но не удивилась. Даже наоборот: внутри что-то щёлкнуло и встало на место, как замок чемодана. Молодец, подумала она. Наконец-то решился сам, не пришлось за него делать.
— Понятно, — сказала она вслух.
— Ты… ты вот так вот, «понятно»?
— А что, надо на пол лечь? — она села напротив. — Слушай, а помнишь, мы могли до четырёх утра трепаться? Про то, почему у мостов дрожат перила и почему ты боишься эскалаторов. Пешком через весь город шли, потому что денег на такси не было.
— Помню.
— И что с нами не так стало, Артём?
Он напрягся. Ему показалось, что это ловушка: сейчас будет романтика, слёзы, «давай попробуем ещё», и он завязнет в этом на месяц.
— Ксюш, вот только не надо. Давай без вот этого всего. Разведёмся — и всё.
— Да я и не отговариваю, — она пожала плечами. — Мне просто интересна причина. Женщина?
— Ксень…
— Будь честен один раз в жизни. Тебе от этого ничего не будет. Просто скажи.
Артём посмотрел на её лицо: спокойное, без красных пятен, без дрожащих губ. Скандала не предвиделось, и он расслабился — это была самая дорогая ошибка в его жизни.
— Алиса. Ей двадцать девять. Инструктор в верёвочном парке, том, что за мостом.
— Забавно, — сказала Ксения. — Я такие парки закрываю пачками.
— Не начинай. Она… она живая, понимаешь? С ней я утром просыпаюсь и хочу вставать. Она смеётся над моими шутками. Она не считает меня приложением к своей должности.
Он говорил и подсвечивался, как пульт при зарядке. Ксения слушала и не перебивала, отмечая: вот такие глаза у него были в двухтысячных, когда он собирал ей полку из четырёх досок и одной инструкции на китайском.
— Долго уже? — спросила она.
— Год с небольшим.
— Год с небольшим, — повторила она. — Ясно.
Детей у них не было. Не то чтобы не могли — не решались, каждый раз находился повод: ипотека, аттестация, ремонт, «давай через годик». А теперь оказалось, что и хорошо, что не решились, потому что делить нечего, кроме дивана и обид.
Она спросила себя быстро и честно: бороться? За что бороться — за мужчину, который год ходил по её квартире и трогал её вещи руками, которые до этого держали чужие? Ответ пришёл раньше вопроса.
— Хорошо, — сказала Ксения. — Тогда не тянем. Открывай приложение и подавай заявление. Я подтвержу.
— Прямо сейчас?
— А чего ждать? Ты же мужчина, ты решил. Решил — делай.
Телефон Артёма снова заверещал. На экране светилось короткое имя.
— Скажи ей, что всё решено, — хмыкнула Ксения. — Пусть не нервничает, а то в верёвочном парке страховку неправильно застегнёт.
Он отклонил вызов, покраснел до ушей и минуту тыкал в экран пальцем, который почему-то не попадал по кнопкам. Потом развернул телефон к ней: заявление подано.
— Точно этого хочешь? — спросила она в последний раз.
— Точно, — Артём кивнул твёрдо.
Ксения взяла свой телефон, зашла, подтвердила. Дело заняло сорок секунд.
***
Артём выдохнул, откинулся в кресле и почувствовал себя почти героем. Всё прошло тихо, культурно, по-взрослому. Он даже позволил себе улыбнуться уголком рта и произнести самую дорогую фразу вечера:
— Ну вот и хорошо. Теперь надо спокойно решить по имуществу.
— Стоп, — Ксения подняла ладонь. — По имуществу я решу сама. Мы развелись. Значит, все привилегии тебя как мужа аннулируются.
— Какие ещё привилегии?
— Сейчас перечислю, не спеши.
Она встала. Прошлась по комнате, загибая пальцы, и голос у неё был ровный, как у диспетчера, объявляющего остановку аттракциона.
— Первое. Ты собираешь вещи и съезжаешь сегодня. Не завтра, не в выходные — сегодня. Второе: машина остаётся здесь, она куплена на мои деньги и записана на меня, катался ты по доброте моей душевной. Третье: ключи от дачи на стол, дача моей матери, ты там гость, а гости после развода не приезжают.
— Ксень, ты рехнулась?
— Четвёртое, — она уже набирала номер. — Родион? Привет. Да, я. Слушай, короткое сообщение: мы с Артёмом развелись, заявление подано десять минут назад. Все просьбы, которые я за него передавала, снимаются. Он больше не мой муж, он просто сотрудник. Оценивай его по работе, а не по мне. Да. Спасибо. И тебе.
Она нажала отбой раньше, чем Артём успел встать с кресла.
— Ты что творишь?! — он вскочил. — Ты понимаешь, что ты сделала?!
— Понимаю. Освободила твоего работодателя от обязательств перед моей фамилией.
Второй номер. Гудки, щелчок, бодрое «Ксюшенька, здравствуй!».
— Тамара Егоровна, здравствуйте. Коротко: путёвки на курорт я оплачивать не буду. Причина простая — ваш сын подал на развод. Нет, не ссора. Заявление подано. Всего доброго.
Гудки. Артём смотрел на неё и не мог сложить в голове картинку: пять минут назад всё было тихо и разумно.
— Это подлость, — сказал он. — Родители тут при чём? У них чемоданы собраны!
— С этой минуты твои родители мне никто, — сказала Ксения. — Ровно как и ты. Иди собирайся.
Третий номер. Она даже не садилась — ходила по комнате, и от её шагов подрагивала стеклянная полка.
— Глеб? Ксения. Информирую: Артём подал на развод. Все привилегии, которые он имел как мой муж, аннулируются, а вместе с ними — привилегии его родни. К концу недели верни шестьсот сорок тысяч. Да, расписка у меня. Оригинал, с датой и подписью. Не вернёшь — суд, проценты, приставы, купол твой опишут вместе с проектором. До конца недели.
Гудки. Артём стоял посреди комнаты и открывал и закрывал ладони, как будто в них должно было что-то появиться.
— Ты не имеешь… ты не могла… — он сглотнул. — Он же на планетарий брал! Он детей возит по деревням!
— Пусть возит. За свои.
— Ксения, это низко!
— Низко — это год ходить по этой квартире с чужой женщиной в телефоне, — она наконец повысила голос, и он вышел не крикливым, а жёстким. — Ты правда думал, что уйдёшь красивым, в чистой рубашке, а всё останется висеть на мне? Долг брата, отпуск твоих родителей, работа, которую тебе нашла я, машина, на которой ты возил её?
— Я на ней её ни разу…
— Не унижайся, — оборвала она.
Ксения подошла к вешалке, сунула руку в карман его лёгкой куртки и вытащила ключ на брелоке в виде подковы. Артём дёрнулся, но опоздал на полшага.
— А это, — она подняла ключ двумя пальцами, — от квартиры на Первомайской. Наследство. Я её сдаю, ты возил показания счётчиков и изображал управдома. И ты собирался туда переехать, да? Съёмщиков попросить, замок сменить, чемоданчик поставить.
— Я не собирался!
— У тебя в заметках список: «диван, стиралка, договориться с жильцами до сентября». Ты мне сам показывал магазинную корзину, когда искал крепёж.
Артём молчал. Сказать было нечего, и это было хуже, чем если бы она нашла переписку.
Телефон у него в кармане завибрировал длинно — звонок. Ксения протянула руку.
— Дай, я поговорю. Тебе некогда, тебе вещи собирать.
Он отключил аппарат целиком. Родным сказать было нечего, любовнице — тем более. Через минуту экран всё-таки мигнул: телефон успел поймать сообщение до выключения.
Артём прочитал и осел. Кадровая служба уведомляла о сокращении должности с выплатой компенсации.
— Сократили, — сказал он деревянно. — Меня сократили.
— Быстрый у меня Родион, — заметила Ксения. — Хозяйственный.
И тут его прорвало. Он шагнул к ней и заорал так, что задребезжала дверца шкафа:
— Ты гадина! Ты мне мстишь! Ты нарочно всё это! Тварь расчётливая, ты же меня по миру пускаешь!
Пощёчина прилетела звонкая. Артём отшатнулся, зацепил ногой кресло, перевалился через подлокотник и грохнулся на пол, ударившись локтем о плинтус.
— Встань, — сказала Ксения. — И слушай, потому что повторять не стану.
Он поднялся, держась за щёку. Она стояла над ним, и в голосе у неё было столько желчи, что хватило бы протравить медную доску.
— Ты решил быть беленьким. Развестись культурно, тапочки сменить, а жену оставить с обязательствами, как с бездомным котом. Вот тебе, — она показала ему фигу, спокойно, без кривляния, как показывают справку. — То, что ты подал на развод, я бы простила. Разлюбил — бывает. Но ты изменял год и молчал, а сегодня, в день, когда умер дядя Гриша, единственный мужчина, который меня в детстве не бросил, — сегодня ты выбрал время для откровений. Потому что тебя припекло, потому что она трезвонит каждые десять минут.
— Закрой рот. Я не считаю себя виноватой. Я устроила тебя на работу — ты там слабый работник, тебя держали из-за меня, и мы оба это знаем. Машина моя — забираю. Оплачивать отдых чужим людям я не обязана — не оплачиваю. Долг есть долг, расписка есть расписка, и твой брат не сирота. А квартира на Первомайской к тебе не имеет отношения никакого, слышишь, ни-ка-ко-го.
— Ксень, ну давай по-человечески…
— По-человечески — это диван, чемодан и системный блок. На это ты можешь рассчитывать. Всё остальное — забудь. Мы жили не в раю, орали, хлопали дверьми, я тоже не подарок. Но изменил ты, подал ты — вот и получай последствия. А теперь иди собирать вещи.
Он собирался два часа. Он таскал коробки, дважды порвал пакет, уронил чемодан на ступеньке. Спорить было нечем: каждый аргумент упирался в год с небольшим, и Артём сам об этот год спотыкался.
В дверях он обернулся.
— Ты хоть на похороны меня позовёшь?
— На похороны, — сказала Ксения, — ходят родственники.
Дверь закрылась.
***
Тамара Егоровна сидела в комнате на стуле, а перед ней стояли два чемодана — синий большой и красный поменьше, купленный специально «под курорт». Виталий Сергеевич стоял в проёме, вытирая ладонью взмокшую шею, и молчал так громко, что хотелось выйти.
Артём взял трубку с четвёртой попытки.
— Почему ты не отвечал?! — начала она с высокой ноты. — Что вообще произошло?! Ксения звонит и говорит какими-то приговорами!
— Правда произошла, — буркнул он. — Я подал на развод.
— Ты… что?
— Подал. Она взбесилась. И отказалась платить за путёвки.
Секунда тишины. Потом:
— Ты нам курорт сорвал из-за юбки?!
— Из-за человека.
— Я всем сказала, Артём! Всем! Зинаиде, Люсе, соседке снизу, я в поликлинике справку брала для санатория! — голос сорвался. — Люди месяц слушали, как я про море рассказываю!
Виталий Сергеевич плюнул на пол, крякнул и вышел из комнаты, не сказав ни слова. Тамара Егоровна посмотрела на плевок и нажала отбой.
Тут же экран вспыхнул снова — Глеб.
— Мам, это что за цирк? Она мне звонит и требует шестьсот сорок! Артём правда разводится?
— Правда.
— Да ну не может быть! У меня купол в лизинге, у меня проектор в кредит, у меня выездов на два месяца вперёд расписано! Где я такие деньги возьму?!
— Сам брал — сам и отдавай, — отрезала она. — Пока брат был её мужем, тебя не трогали. Теперь трогают.
— Мам, ну ты поговори с ней!
— С кем? Она мне теперь чужая женщина. И, между прочим, я её три года учила борщ варить, а она мне даже до свидания нормально не сказала.
— Мам!
— Не хочешь встретиться с ней в суде — верни. В суде выйдет дороже, там ещё проценты и пошлина.
Гудки.
Глеб опустил телефон и уставился в стену. На диване лежали два пакета из торгового центра, из одного торчал ценник. Жена, Полина, как раз вертелась перед зеркалом, прикладывая к себе что-то бирюзовое.
— Ты издеваешься?! — рявкнул он. — Ты меня доконала со своими тряпками! С меня шестьсот сорок трясут, до конца недели, а ты тут павлина изображаешь!
— Я на свои купила.
— На какие свои? У тебя «свои» — это те, что я на бензин отложил!
Полина сгребла пакеты, задрала подбородок и ушла в комнату, хлопнув дверью. Там она села на кровать, вытащила телефон и минуты две выбирала, кому вылить. Выбрала правильно.
— Алис, привет. Слушай, у нас тут дурдом. Брат мужа, кажется, разводится. Дома скандал, деньги требуют, свекровь рыдает.
— Правда разводится? — голос в трубке сразу стал бархатным. — Ой… как жалко-то.
— Тебе-то чего жалко, ты его один раз видела.
— Да так. Семью жалко.
Алиса положила трубку и рассмеялась вслух, одна, в съёмной однушке. Вещи стояли упакованные ещё с прошлой недели: три сумки, коробка с посудой, чехол со снаряжением. Значит, всё, на днях переезд, значит, не зря она год держала себя в руках и не звонила по ночам.
Она набрала Артёма. Он ответил не сразу.
— Тёмочка! — завизжала она. — Ты подал! Ты всё-таки подал! Я знала, я знала!
— Алис. Успокойся.
— Как успокоиться?! Я год ждала! Ты где сейчас, дома?
— Уже нет. Я ушёл от неё. Совсем ушёл. Еду к тебе.
Пауза. Радость в трубке потускнела, как лампочка при просадке напряжения.
— Ко мне? — переспросила Алиса осторожно. — А… почему ко мне?
— Приеду — всё расскажу.
— Тём, у меня же однушка съёмная. И вещи собраны, я думала, мы…
— Приеду, — повторил он и нажал отбой.
Он стоял у подъезда, рядом чемодан и коробка с системным блоком. Разговор предстоял тяжёлый: она ждала мужчину с квартирой на Первомайской, с машиной и зарплатой, а приедет мужчина с чемоданом, без работы, с матерью, которая теперь до конца дней будет вспоминать сорванное море, и с братом, у которого через неделю опишут проектор.
И всё это — из-за одной короткой фразы, произнесённой ровно в тот вечер, когда не надо было её произносить.
— Дура, — сказал он вслух, имея в виду Ксению. — Ну могли же по-человечески разойтись. Могли же…
Он поднял чемодан и пошёл к остановке, потому что машина осталась во дворе.
***
Ксения вымыла руки, вернулась в комнату и убрала кресло на место. Диван стоял косо, на паласе остались вмятины от коробок. Она достала блокнот и начала писать список — не эмоциональный, а рабочий: банк, страховая, ключи, замок, договор с жильцами, копия расписки.
Телефон зазвонил. Свекровь. Теперь уже бывшая.
— Ксения, я хочу понять, — начала Тамара Егоровна голосом человека, готового к длинной осаде. — Что у вас случилось?
— Отвечаю по пунктам, — сказала Ксения. — Ваш сын сам сообщил мне, что у него больше года женщина. Сам заявил, что хочет развода. Сам подал заявление, при мне, со своего телефона. Я подтвердила. Всё.
— Но зачем же вот так с нами? Мы-то в чём виноваты? Мы к тебе всегда…
— Всегда. Именно. Я оплачивала отдых родителям мужа. Мужа больше нет — нет и оплаты. Это не месть, это арифметика.
— Ты жестока.
— Я последовательна. Жестоко было бы пообещать и не заплатить. Я предупредила заранее, вы успеете сдать билеты.
— А Глеб? Он же тебе как брат был!
— Он мне был как заёмщик, — сказала Ксения. — С распиской.
— Ты… — Тамара Егоровна задохнулась. — Ты хоть понимаешь, что ты нашу семью разваливаешь?
— Вашу семью развалил ваш сын. Я всего лишь перестала её финансировать. До свидания.
Гудки.
Она отключила звук и села. В блокноте появилась ещё одна строчка: «Зое — деньги, вторник, венки». Потом ещё: «Мама — таблетки от давления, купить».
Через полчаса в дверь позвонили. На пороге стояла Настя — младшая сестра, растрёпанная, с пакетом, из которого торчал батон.
— Мне мать позвонила, сказала — дядя Гриша. Я сразу к тебе. Ты чего трубку не берёшь?
— Отключила.
— А… — Настя прошла в комнату и остановилась. — Ксюш. А где половина шкафа?
— Уехала. Вместе с Артёмом.
— В смысле?
— В прямом. Он развёлся со мной сегодня. И съехал.
Настя села прямо на пол, у порога комнаты, потому что ноги перестали держать.
— В день, когда дядя умер?
— В этот самый день. Он полтора часа собирался с духом, а потом решил, что удачное время.
— Ксень… — сестра потёрла лоб. — А ты чего такая спокойная? Ты меня пугаешь. Ты хоть плакала?
— Я сегодня плакала по дяде Грише. На двоих у меня слёз нет, надо выбирать.
— И ты выбрала дядю.
— И я выбрала дядю, — согласилась Ксения. — Он мне велосипед собрал. А этот мне даже полку не довесил, дырка до сих пор в стене.
Настя помолчала, потом фыркнула — коротко, невесело.
— А кто у него?
— Инструктор верёвочного парка. Двадцать девять лет. Живая, весёлая, смеётся над его шутками.
— А ты не смеялась?
— Настя, — Ксения посмотрела на сестру, — я четыре года вытаскивала отдел из минуса. Я подписываю акты, после которых закрывают аттракционы, и мне звонят владельцы и объясняют, какая я нехорошая. Я приезжаю домой в девять и хочу тишины. Над его шутками я перестала смеяться, потому что они были про мою зарплату.
— И ты его вот так, в одни ворота?
— В одни. Он думал, что развод — это когда он уходит, а всё хорошее остаётся при нём. Работа по моему звонку, машина по моей доброте, квартира моего отца, отпуск его родителей за мой счёт, долг его брата в вечном рассрочке. Я просто отключила ему абонемент.
Настя всё-таки улыбнулась, хотя губы у неё дрожали.
— Мне его почти жалко.
— И мне почти. Ровно на копейку. Он же не подлец в чистом виде, он трус. Подлец бы всё продумал, а этот пришёл с голыми руками и надеялся, что я по инерции буду его тащить.
— А семья его теперь…
— А семья его теперь висит на волоске, — Ксения пожала плечами. — Мать не поедет к морю и будет всем объяснять, почему. Отец с ней не разговаривает. Глеб орёт на жену, жена собирает вещи. И все они дружно будут винить меня, потому что это удобнее, чем признать, что виноват один человек. Это не моя работа — их спасать.
— Жёстко.
— Честно. Я двадцать лет была удобной. Хватит.
Сестра поднялась, вытащила из пакета батон и положила его на стол, зачем-то, как делают люди, которым нужно занять руки.
— Что дальше?
— Дальше вторник. Похороны. Потом счета, потом замки, потом суд с Глебом, если не отдаст. Потом канатка в Заречье, там трос протёрт до жил, и владелец уверен, что мы поговорим по-хорошему.
— А для себя?
— А для себя я прокручу эту жизнь от и до, — сказала Ксения. — Как плёнку. И вычеркну лишнее. Оно, оказывается, легко вычёркивается, если не жалеть карандаш.
Настя ушла ближе к полуночи. Ксения заперла дверь, прошла по квартире, выключая свет, и остановилась у пустой стены, где стояла его коробка с проводами.
Телефон, включённый на минуту ради матери, показал восемь пропущенных: свекровь — три, Глеб — четыре, Артём — один.
Она посмотрела на список, зевнула и выключила аппарат совсем.
Развод так развод. Это не повод рвать на себе волосы — это повод сменить замки, забрать долги и наконец-то досверлить ту дырку в стене самой.
