Часть первая. Гостья с чужой виной
Звонок в дверь прозвучал в половине одиннадцатого, когда Вероника ещё не решила, будет ли она сегодня человеком. Глаза после ночи опухли так, что казались чужими и взятыми напрокат. Она посмотрела в глазок и увидела Дарью — золовку, сестру мужа, единственного нормального человека в этой фамилии.
— Открывай, я знаю, что ты дома, — сказала Дарья через дверь. — У тебя свет в коридоре горит.
— Свет горит у всех, кто забыл его выключить, — Вероника повернула замок. — Заходи.
Дарья вошла боком, как заходят в чужую больничную палату. В руках у неё был бумажный пакет, и она держала его перед собой, будто щит.
— Тут булочки. Не смотри на меня так, я не знала, что приносят в таких случаях.
— В таких случаях приносят адвоката, — Вероника забрала пакет. — Но булочки тоже сойдут.
Они прошли в комнату. Дарья села на край дивана, поставила ноги ровно, как школьница на собеседовании, и минуты полторы молчала. Молчать она умела плохо, это было заметно по тому, как она мяла ремешок сумки.
— Настя… Вероника, — она сбилась и разозлилась на себя. — Я вчера узнала. Глеб позвонил и сказал: я подал на развод. Вот так, между делом, как будто сообщил, что купил новые кроссовки.
— Он и мне так сказал, — Вероника пожала плечами. — Только без кроссовок. Стоял в прихожей, в куртке, и говорил, глядя на вешалку.
— Он вообще в глаза смотреть разучился.
— Он смотрит. В телефон.
Дарья дёрнула плечом и наконец подняла голову.
— Я пришла извиниться. Понимаю, что это глупо. Не я разводилась, не я гуляла. Но мне стыдно, будто это я тебя за дверь выставляю.
— Даш, ты за него не отвечаешь.
— Отвечаю. Я его в двенадцать лет от собак у гаражей отбивала, а он теперь вырос и сам кусается, — Дарья фыркнула. — У него мозги, по-моему, отсохли. Или подсохли, как виноград, и превратились в изюм. Мелкий такой, сладенький изюм.
— Или у него любовница, — спокойно сказала Вероника.
Золовка замолчала. Потом кивнула.
— Есть. Я не знаю точно, но есть. У него полгода как появились совещания по субботам. Он же макеты для музеев делает, панорамы, витрины эти интерактивные. Какие субботние совещания у панорам? Панорамы по субботам стоят и молчат.
— Панорамы вообще молчат всегда. Это их сильная сторона.
Дарья засмеялась и тут же осеклась, посмотрела виновато.
— Тебе плохо?
— Мне было плохо ночью, — Вероника подобрала под себя ноги. — Я ревела с двенадцати до четырёх. С перерывом на воду. Он ведь сказал и ушёл, представляешь? Объявил о разводе и хлопнул дверью, будто мусор вынес.
— Это подло.
— Это подарок. Если бы он остался, я бы всю ночь на него смотрела и спрашивала «за что». А так — поревела в тишине и к утру всё выплакала, как воду из бака слила.
Дарья смотрела на неё внимательно, изучающе, будто видела не невестку, а незнакомую женщину со странным характером.
— Ты как-то слишком ровно держишься.
— Даш, я двенадцать лет описываю незрячим людям, что происходит на экране. «Мужчина в сером пальто выходит из подъезда, оборачивается, машет рукой». Я профессионально называю вещи своими именами. Мне за это платят.
— И как ты назовёшь то, что случилось?
— «Мужчина в сером пальто выходит из подъезда и больше не оборачивается», — сказала Вероника. — Это не трагедия. Это просто сцена.
— У тебя работа, конечно… — Дарья потёрла лоб. — А что ты будешь делать?
— Кофе сварю.
— Я не про кофе.
Вероника подумала пару секунд, глядя на стену за спиной золовки. Там, между окном и книжной полкой, обои были потемнее — там раньше висел свадебный портрет, который она сняла ночью и убрала на антресоль.
— Сделаю ремонт в комнате, — сказала она.
Дарья моргнула.
— Что?
— Ремонт. Сниму эти обои в мелкую травку, они меня раздражают восемь лет. Куплю краску. Что-то тёплое, песочное. И потолок побелю, там пятно с прошлого потопа.
— Вероника… — Дарья открыла было рот, чтобы задать очевидный вопрос, и вдруг не задала. Она была из тех редких людей, которые чувствуют, где стоит стена, а где ковёр, за которым дверь. — Ладно. Песочный — хороший цвет.
— Мне тоже нравится.
— Только… — Дарья встала, взяла сумку. — Ты обо мне не думай плохо. Я к тебе как приходила, так и буду приходить. Он мне брат, а ты мне ты.
— Приходи, — Вероника проводила её в прихожую. — Только не с булочками. С сухариками.
— Как с собакой, — усмехнулась золовка. — Хотя я с собаками и работаю, привыкла.
— Как твои подопечные?
— Ходячая психотерапия. Вчера мой Персик в отделении обошёл шесть палат и всех вылечил лучше, чем весь мой диплом.
— Пусть зайдёт и ко мне.
— Зайдём вместе, — Дарья натянула куртку, помялась. — Я его увижу сегодня. Он вечером ко мне обещал. Что-нибудь передать?
— Передай, что обои в травку я снимаю без него.
Дарья на секунду задержалась в дверях, будто хотела спросить ещё раз. Не спросила. Вышла и тихо прикрыла за собой дверь, как в палате.
Вероника постояла в коридоре, посмотрела на своё отражение в зеркале — красное, некрасивое, живое. Потом достала телефон и написала одно короткое сообщение: «Пап, всё случилось. Он подал». Ответ пришёл через минуту, длиной в два слова: «Держись. Работаю».
Часть вторая. Совет сестры
Дарья жила в старой пятиэтажке с высокими потолками, где половину прихожей занимала лежанка большого рыжего пса. Глеб пришёл в восемь вечера, поздоровался с собакой раньше, чем с сестрой, и это её задело.
— Персик, отвали, — сказал он весело. — Дашка, у тебя чайник или он тоже собака?
— Чайник у меня нормальный. А вот брат сломался, — Дарья прислонилась к косяку и сложила руки. — Раздевайся уже.
Он снял пальто, повесил, отряхнул рукав. Держался бодро, как человек, который отрепетировал бодрость по дороге.
— Ты у неё была?
— Была.
— И?
— И — что? — Дарья прошла в комнату, села в кресло. — Ты сюда пришёл к сестре или на разведку?
— Не начинай. Я имею право знать, как моя жена.
— Твоя жена ночь проплакала, если тебе это интересно, — Дарья смотрела на него в упор. — Ты вообще как это провернул? Пришёл, объявил и ушёл?
— А что я должен был? Ночевать там? Сидеть с ней рядом на диване, как будто ничего не сказал? — Глеб раздражённо сел на стул. — Я сделал по-честному. Я не стал полгода изворачиваться.
— Полгода ты как раз изворачивался. Просто на седьмом устал.
— Дарья.
— Что «Дарья»? Ты хочешь, чтобы я тебя погладила? Возьми Персика, он мягкий.
Глеб пробарабанил пальцами по колену.
— Как она вообще? Что говорила?
— Ничего страшного не говорила. Спокойная. Даже слишком.
— Спокойная? — он поднял брови.
— Да. Сказала, что делает ремонт в комнате.
Пальцы перестали барабанить. Глеб выпрямился так резко, что пёс поднял голову.
— Какой ремонт?
— Обычный. Обои снимет, стены покрасит. Песочный цвет.
— Ты издеваешься?
— Я передаю.
— Какого чёрта она затевает ремонт? — он встал, прошёлся два шага туда, два обратно. — Я ей вчера сказал: мы разводимся. Раз-во-дим-ся. Какие обои? Какой песочный?
— А что ей делать? Сидеть в темноте на чемодане и ждать твоего распоряжения?
— Она должна была… — он запнулся.
— Ну договаривай. Что она должна была?
— Она должна была плакать и звонить мне, — сказал он тише. — Или орать. Или проклинать. А не обои.
Дарья медленно и очень нехорошо усмехнулась.
— Знаешь, братец, вот в этой фразе ты весь. Тебе не жену жалко. Тебе обидно, что сценарий не тот.
— Не лезь ко мне в голову. Ты собак лечишь, а не людей.
— Я людей лечу собаками. Хочешь, попробуем? Персик, к брату!
— Убери его.
Пёс встал, потянулся, подошёл и невозмутимо положил морду Глебу на колено. Тот отпихнул её, но не сильно, и вдруг сдулся, сел обратно.
— Даш, ну а что мне делать?
— Поговорить нормально. Без крика, без ультиматумов, без «я решил». Сесть напротив и обсудить: имущество, документы, кто когда съезжает. По-человечески.
— Я и хотел по-человечески.
— Ты хотел удобно, — сказала Дарья. — Это разные… — она поймала себя и переиначила: — Это не одно и то же. Удобно — это когда тебе. По-человечески — это когда обоим.
Глеб потёр ладонью подбородок.
— Хорошо. Обещаю. Приду и поговорю нормально.
— Без «квартира отцовская, ты тут временно»?
— Ну а что, это неправда? — он вскинулся. — Отцовская же.
— Правда. Только правду тоже можно сказать так, что она станет пощёчиной. Ты умеешь.
— Спасибо за характеристику.
— Обращайся, — Дарья встала. — Я тебя не выгоняю, но ужина не будет. Мне сегодня противно готовить на двоих.
Он усмехнулся криво, взял пальто.
— Ты на её стороне?
— Я на стороне того, кто не врёт, — она открыла ему дверь. — Пока это она.
Глеб вышел на улицу и остановился под козырьком, набирая номер. Вероника ответила на четвёртом гудке.
— Слушаю.
— Это я. Надо встретиться. Обсудить всё по разводу: сроки, документы, вещи.
— Надо, — согласилась она без паузы. — Завтра в час.
— Хорошо. Я…
Она положила трубку. Он посмотрел на погасший экран так, будто телефон обязан был извиниться.
У машины, стоявшей у подъезда, мигнули фары. Виолетта сидела за рулём, приспустив стекло, и разглядывала свои ногти.
— Ну что, посоветовалась сестричка? — спросила она.
— Она говорит, что я должен поговорить по-человечески.
— Она говорит, потому что ей не в этой квартире жить, — Виолетта завела мотор. — Садись. Что там твоя? Рыдает?
— Ремонт затеяла, — буркнул Глеб, хлопнув дверцей.
Виолетта повернулась к нему всем корпусом.
— Что-что она затеяла?
— Обои сдирает. Стены красит.
— Ты дурак или прикидываешься? — она даже отпустила руль. — Глеб, это же классика! Это же они все так делают. Она вкладывается в квартиру, чтобы потом сказать: «Я сюда деньги вложила, я тут ремонт делала, у меня есть право». Потом суд, потом «прописана восемь лет», потом ты её отсюда не выковыряешь даже с полицией.
— Квартира отцовская. Она там даже не прописана… — он осёкся. — Прописана. Отец разрешил, когда мы расписывались.
— Прекрасно, — Виолетта откинулась на сиденье. — Просто прекрасно. То есть у тебя в отцовской квартире живёт прописанная бывшая жена, которая делает ремонт. Ты хоть понимаешь, как это выглядит?
— Она не такая.
— Все не такие, пока не начинается делёжка. Я, между прочим, с людьми работаю каждый день. Ко мне приходят за памятниками для родной матери и торгуются за две тысячи на гравировке. Двух тысяч жалеют — на надгробие. И это, заметь, любящие дети.
— Прекрасная у тебя работа.
— Честная, — отрезала Виолетта. — Я хотя бы знаю, чем всё заканчивается. Не дай ей затеять ремонт. Пусть собирает вещи и съезжает, пока не поздно.
— Я не хочу скандала, — Глеб смотрел прямо перед собой. — Я хочу цивилизованно. Заплачу ей, помогу с жильём, разъедемся спокойно. Не хочу быть тем мужиком, который выкидывает жену за дверь.
— Ты уже тот мужик, милый, — почти ласково сказала Виолетта, трогаясь с места. — Ты просто хочешь, чтобы тебя при этом любили.
Часть третья. Гостья с чужой злостью
Он пришёл на следующий день ровно в час, с двумя стаканами кофе, и один протянул ей. Вероника взяла и поставила на тумбу, не открывая.
— Проходи в комнату.
— Может, на кухне?
— В комнате, — сказала она.
В комнате половина стены была уже голая. Обои с травкой лежали рулонами у плинтуса, посреди пола стояла стремянка, на подоконнике — валик в целлофане. Глеб оглядел это всё и почувствовал, как злость поднимается ровно, как вода в бачке.
— Значит, правда.
— Правда.
— Слушай, — он сел на край стула, сцепил пальцы. — Давай я сначала скажу главное. Ты не сердись на меня. Я знаю, что поступил резко. Я не хотел…
— Ты хотел, — спокойно перебила Вероника. — Просто хотел, чтобы это было не больно тебе. Дальше.
Он сглотнул.
— Я перевёл тебе деньги. Триста тысяч. Это на съём, на полгода минимум, даже с запасом. Найдёшь себе однушку, хорошую, не окраину. Хочешь — я помогу искать.
Она достала телефон, посмотрела на сообщение из банка, кивнула.
— Пришло. Спасибо. Это порядочно с твоей стороны, я честно говорю, без иронии.
— Я не хочу, чтобы ты осталась ни с чем, — он даже немного расправил плечи. — Мы восемь лет прожили. Я не зверь.
— Ты не зверь, — согласилась она. — Зверь бы не переводил.
— Тогда… — он кивнул на стремянку. — Тогда зачем это? Найди квартиру, я помогу с перевозкой, у меня фургон рабочий стоит без дела. Сколько тебе нужно времени? Две недели? Месяц?
— Я не съеду.
Пауза была короткая, но в ней что-то щёлкнуло.
— Как не съедешь?
— Так. Я останусь здесь.
— Вероника, — он говорил медленно, как с иностранкой, — эта квартира принадлежит моему отцу. Не мне и не тебе. Отцу. Он тебя сюда пустил как жену сына. Жены больше не будет.
— Я поняла.
— Что ты поняла? Ты собираешься мне назло тут сидеть?
— Не назло. Просто останусь.
— Объясни! — он повысил голос и сам себя одёрнул. — Объясни нормально, я же по-хорошему пришёл.
— Не объясню, — сказала Вероника и посмотрела на него совершенно ясно. — Ты восемь месяцев мне ничего не объяснял. Где ты был по субботам, почему у тебя телефон стал жить под подушкой, почему ты перестал есть дома. Я тоже кое-что не объясню. Мы квиты.
— Это шантаж.
— Это симметрия.
Он встал так резко, что стремянка качнулась.
— Знаешь, я жалею, что перевёл деньги. Честное слово, жалею. Я думал, ты человек.
— Верну, — она пожала плечами.
— Не надо мне возвращать! — рявкнул он. — Мне надо, чтобы ты съехала! Не прошу — требую. Даю тебе неделю, потом приеду с отцом и с участковым, и ты вылетишь отсюда вместе со своим валиком и своей краской. Поняла?
— Поняла, — сказала Вероника. — Кофе забери, я его не пью с сахаром.
Он схватил стакан, расплескал на руку, зашипел и вышел. Дверь захлопнулась сама, тяжело.
Виолетта ждала его на детской площадке, сидя на краю скамейки, чтобы не испачкать пальто.
— Ну?
— Не съезжает, — Глеб швырнул стакан в урну, промахнулся, поднял и швырнул снова. — Триста тысяч взяла и говорит: не съеду. И даже не объясняет почему. Стоит с этим валиком, как будто она тут крепость держит.
— Я тебе говорила, — Виолетта встала. — Я тебе вчера ровно это и говорила. Она за квартиру цепляется. Всё, дорогой, спокойные варианты кончились.
— И что ты предлагаешь?
— Отец. Квартира чья? Его. Пусть приедет, пусть скажет ей всё как собственник. Пусть надавит: собирай манатки, милочка, и на выход. Одно его слово — и она сдуется.
— Не хочу отца впутывать, — Глеб мотнул головой. — У него давление, у него возраст, у него принципы эти его каменные. Он мне ещё лекцию прочтёт про святость брака.
— Про святость брака ты сам себе прочтёшь, когда будешь снимать угол, пока она в твоей квартире стены красит в песочный.
Телефон завибрировал. На экране высветилось «Отец».
— Лёгок на помине, — Глеб отошёл на шаг. — Да, пап.
— Приезжай сегодня, — голос в трубке был ровный, суховатый. — Есть разговор.
— И у меня есть разговор.
— Тем лучше. Не опаздывай, я не люблю ждать.
Он положил трубку и посмотрел на Виолетту почти весело.
— Сам зовёт. Ладно. Поеду. Ты домой?
— Домой, — она подставила щёку, он торопливо поцеловал. — Иди уже, стратег.
Она проводила его взглядом до угла дома. Потом развернулась, поправила воротник и пошла обратно к подъезду, набирая код, который выучила ещё в прошлом месяце — на всякий случай, из женской предусмотрительности.
На звонок открыли сразу. Вероника стояла на пороге в старой футболке, с руками в белой пыли, и смотрела без всякого удивления.
— Здравствуйте, — сказала Виолетта. — Я думаю, вы знаете, кто я.
— Догадываюсь.
— Тогда не будем терять время, — она шагнула через порог, не спрашивая. — Разговора у нас не получится, потому что разговаривать не о чем. Будет монолог.
— Обувь снимите.
— Что?
— Обувь, — повторила Вероника. — Я тут мыла.
Виолетта, сама от себя не ожидая, сняла сапоги. И от этого разозлилась ещё сильнее.
— Так вот. Вон из квартиры, ты здесь никто! — сказала она громко, будто произносила давно отрепетированную реплику. — Ты здесь пустое место. Пустая строчка. Квартира больше не твоя и никогда твоей не была. Это жильё отца Глеба. У тебя нет ни доли, ни права, ни совести. Ты восемь лет жила за чужой счёт и теперь хочешь урвать напоследок.
— Продолжайте, — сказала Вероника, прислонившись плечом к косяку.
— И продолжу! Ты взяла у него триста тысяч и тут же наплевала в лицо. Это, знаешь, как называется? Это называется вымогательство. Он тебе по доброте, а ты по-плохому. Ну так будет по-плохому. Завтра приедет его отец, послезавтра приставы, и тебя вынесут вместе с твоими банками краски.
— Приставы, — задумчиво повторила Вероника. — Это интересно.
— Тебе смешно? — Виолетта повысила голос. — Ты в чужой квартире стены красишь! Кто тебе разрешал ремонт? Ты хоть у собственника спросила?
— У собственника? Спросила.
— Врёшь. Отец Глеба тебе слова доброго не скажет, — она сделала шаг вперёд и добавила то, что заготовила как последний, самый тяжёлый камень: — И вот ещё что. Раз уж по-честному. Я беременна. Так что нам с Глебом нужна жилплощадь. Тебе одной — не нужна. Освобождай.
В коридоре стало тихо. Вероника медленно вытерла ладонь о футболку, оставив на ней ещё одно белое пятно.
— Беременны, — сказала она.
— Да.
— Срок?
— Это не твоё дело.
— Разумеется, — Вероника кивнула. — Знаете, вы сейчас очень сильно всё упростили. Правда. Я вам почти благодарна.
— Мне не нужна твоя благодарность. Мне нужно, чтобы ты собирала вещи.
— Я поняла, — сказала Вероника. — Пойду собирать вещи.
Виолетта замерла на секунду, ожидая подвоха, крика, слёз. Ничего этого не было. Женщина в футболке спокойно повернулась и пошла в комнату, где на полу лежали свёрнутые обои.
— Вот и умница, — сказала Виолетта в её спину. — Наконец-то нашёлся здравый смысл.
Она обулась, взялась за ручку двери и на пороге не удержалась, добавила почти по-доброму:
— И не таскай много. Всё равно новую жизнь начинают налегке.
Дверь закрылась. Виолетта спускалась по лестнице, чувствуя себя человеком, который за десять минут решил проблему, которую мужчина не мог решить неделю. Она даже усмехнулась: вот так и надо. Прямо, коротко, в лоб.
Часть четвёртая. Столбик
Отец сидел за письменным столом, где тридцать лет назад считал расход взрывчатки на карьере, и до сих пор не признавал ни калькуляторов на телефоне, ни разговоров без бумаги. Перед ним лежал разлинованный лист. Рядом — простой карандаш, заточенный ножом.
— Садись, — сказал Валентин Егорович. — Раздевайся и садись.
— Пап, у меня к тебе дело.
— У меня к тебе тоже. Моё первое.
Глеб сел. Пёс сюда бы не пошёл, здесь и без пса было тяжело дышать.
— Как компания? — спросил отец.
— Нормально. Работаем. Сдали экспозицию в краеведческом, сейчас торгуемся по музею воды.
— Прибыль за прошлый год?
— Пап, ну что за допрос.
— Прибыль за прошлый год, — повторил отец, не поднимая головы.
— Была. Небольшая.
— Цифра.
— Около четырёхсот тысяч.
Отец записал в правый столбик «400» и обвёл кружком.
— Теперь второй вопрос. Сколько ты за пять лет взял у меня?
— Пап…
— Сколько я тебе дал на старт?
Глеб помолчал.
— Два миллиона пятьсот.
Карандаш пошёл по бумаге. «2 500».
— Дальше.
— Через восемь месяцев — триста. Помнишь, тогда заказчик кинул, мы влетели на материалах.
«300».
— Дальше.
— Четыреста пятьдесят. Это на станок, на фрезерный. Без него мы бы вообще ничего не делали.
«450».
— Дальше.
— Восемьсот сорок, — Глеб потёр колени ладонями. — Тогда аренду подняли, и мы переезжали в новый цех.
«840».
— Дальше.
— Пап, ты и так всё помнишь.
— Я помню. Мне надо, чтобы помнил ты. Дальше.
— Ещё миллион двести. Позапрошлой весной.
«1 200».
— И?
— И девятьсот. Осенью. И пятьсот на зарплаты в январе. И… — он поморщился, — и семьсот пятьдесят летом, когда налоговая заблокировала счёт.
Столбик рос. Карандаш стучал по бумаге сухо и ровно, как метроном. Отец подвёл черту и написал итог.
— Семь миллионов четыреста сорок тысяч, — сказал он. — Это то, что я в тебя вложил. Не считая машины, которую ты взял «на полгода» четыре года назад.
Глеб смотрел на цифру и чувствовал, как под воротником становится тесно.
— Хорошо, — сказал он наконец. — Я понял, к чему ты. Ты прав, я перебрал. Я пересмотрю расходы. У меня есть план, я сокращу двоих в цеху, уйду с большой аренды, найду помещение подешевле. Компания приносит прибыль, просто ей нужно…
— Компания не приносит прибыль, — сказал отец.
— Приносит. Я же тебе назвал: четыреста.
— Ты назвал разницу между тем, что пришло, и тем, что ушло, за вычетом того, что ты не посчитал. А если посчитать проценты, амортизацию станка и то, что твоя зарплата платится из моих денег, — твоя компания в убытке. В глубоком. Каждый год. Все пять лет.
— Это не так.
— Это ровно так, — отец наконец поднял глаза. — И странно, что ты этого не видишь. Ты не глупый парень. Ты просто выбрал не смотреть.
Глеб молчал. Он знал. Он знал это давно — знал теми утренними минутами, когда открывал ведомости и закрывал, не дочитав; знал, когда придумывал причины, по которым можно позвонить отцу; знал, когда говорил ребятам в цеху «в этом месяце потерпите, в следующем всё будет». И вот это знание положили перед ним на разлинованный лист, столбиком, карандашом.
— Ладно, — сказал он хрипло. — С этим я разберусь. Я правда разберусь, пап. А сейчас я хочу поговорить про твою квартиру.
— Про какую?
— Про нашу. Ну, в которой мы живём. В которой я живу. Ты ведь знаешь, что я подал на развод?
Отец отложил карандаш.
— Дурак, — сказал он.
— Я ожидал чего-то в этом духе, — Глеб дёрнул щекой. — Давай без оценок. Дело в другом. Вероника не хочет съезжать. Я предложил ей деньги, триста тысяч, на полгода аренды. Она взяла и говорит: не съеду. Ремонт затеяла. Ты собственник, поговори с ней. Как хозяин. Твоё слово она услышит.
— А почему, собственно, Вероника должна съезжать? — спросил отец.
— Потому что квартира твоя!
— Она не моя, — сказал Валентин Егорович. — Уже полтора года.
В комнате стало очень тихо, и в этой тишине было слышно, как в коридоре тикают часы, которые Глеб слышал всё детство.
— Как — не твоя?
— Так. Она принадлежит отцу Вероники. Руслану Петровичу.
— Ты… — Глеб привстал. — Ты продал квартиру её отцу?
— Отдал по дарственной. За деньги. Сядь.
— Пап, ты в своём уме?!
— Сядь, я сказал.
Глеб сел. Руки лежали на коленях и не знали, куда деться.
— Слушай внимательно, один раз, — отец пододвинул к нему лист со столбиком. — Вот это — деньги, которых у меня не было. Пенсия у меня хорошая, но не такая. Первые два с половиной миллиона — это накопления, всё, что мы с матерью собрали за жизнь. Дальше пошли твои «немного добавить». Триста, четыреста пятьдесят, восемьсот сорок. Я верил в тебя. Я читал твой бизнес-план, я его наизусть выучил, я его знакомым показывал, гордился. Ты говорил: ещё чуть-чуть, папа, и выйдем в плюс.
— Я не врал.
— Врал, — просто сказал отец. — И знаешь, в чём главная подлость? Ты врал не как жулик. Ты врал как трус. Ты сам себе врал, а мне пересказывал.
— И что ты сделал?
— Заложил квартиру. Взял кредит под неё. Полтора миллиона сначала, потом рефинансирование, потом ещё. Всё уходило к тебе. Проценты росли. Год назад я понял, что не тяну: платёж съедал больше, чем мы с матерью получаем вдвоём. Банк ждать не будет, банк заберёт квартиру и продаст за половину, ещё и должен останешься.
— Почему ты мне не сказал?!
— А что бы ты сделал? — отец посмотрел на него без злости и без жалости. — Ты бы попросил ещё немного, чтобы всё исправить.
Глеб опустил голову.
— И тогда я поговорил с отцом Вероники, — продолжал Валентин Егорович. — Руслан Петрович человек прямой, у него сто восемьдесят ульев и характер из того же материала. Он выслушал и предложил: он закрывает мой долг перед банком, полностью, до копейки, а я оформляю дарственную на него. Сумма меньше рыночной, я это знаю. Квартира стоит около девяти, он дал пять восемьсот. Но пять восемьсот сразу и без суда — это лучше, чем ноль после суда.
— Ты отдал нашу квартиру за полцены?
— Я отдал её за твою компанию, — сказал отец. — Медленно, по кускам. Триста тысяч — это была кухня. Восемьсот сорок — это была большая комната. Последний транш, семьсот пятьдесят, — это была прихожая и балкон. Я продавал её тебе по частям пять лет, только оформили одним днём.
Глеб сидел неподвижно.
— И вы молчали.
— Молчали. Зачем шуметь? Вы живёте — и живите. Раньше квартира принадлежала отцу жениха, теперь принадлежит отцу невесты. Какая вам разница, если вы семья? — отец пожал плечами. — Так я рассуждал. Вот тут я, признаю, промахнулся. Я не заложил в расчёт, что мой сын подаст на развод и придёт выгонять жену.
— Ты специально не сказал!
— Специально. Ты бы начал считать, кому что должен. Я не хотел, чтобы ты жил как должник в чужом доме. Хотел, чтоб просто жил.
Глеб медленно поднял голову. До него доходило слоями, как холод сквозь одежду: бизнеса, по сути, нет. Денег нет. Квартиры нет. Прописка есть — а квартиры нет. И жена, которая молчала и не объясняла, потому что объяснять ей было незачем: она у себя дома.
— Ты понимаешь, что ты натворил? — заговорил он, и голос поднялся сам. — Ты пустил всё под нож! Надо было продать нормально, за девять, на рынке! Ты отдал её за пять восемьсот первому встречному пасечнику, лишь бы по-тихому! Это же дурость, пап, это же…
— Не смей повышать на меня голос, — отец сказал негромко, но карандаш на столе, кажется, замер. — Я тебе верил. Я верил каждому слову, которое ты мне говорил про свой бизнес. Ты врал мне — своему отцу, который снимал с себя последнее, чтобы у тебя был станок. Вот и результат. Ты на улице. Ты банкрот. И это не я натворил. Это ты сложил, а я только подвёл черту.
Глеб встал. Стул за ним остался стоять ровно.
— Спасибо за разговор, — сказал он.
— Ты куда?
— Не знаю.
Он вышел в коридор, надел пальто, попал в рукав не с первого раза. Дверь квартиры закрылась за ним аккуратно, без стука.
Из спальни вышла его мать, Лидия Марковна, и остановилась в проёме.
— Ты ему раньше должен был сказать, — проговорила она. — Год назад. Полгода назад. А теперь что?
— Теперь по факту, — отец сложил лист вчетверо. — Ему сорок, а он до сих пор ждёт, что кто-то придёт и всё оплатит. Развод затеял — значит, будут последствия. Иначе он не поймёт никогда.
— Он же сын.
— Именно потому, что сын, — Валентин Егорович потёр глаза. — Приготовь ему комнату. Постели свежее. Приедет с сумками, максимум завтра.
Лидия Марковна постояла ещё немного, потом достала телефон и написала одно предложение: «Сынок, комнату сейчас приготовлю. Приезжай».
Часть пятая. Семь пакетов
Сообщение застало Глеба на автобусной остановке за три квартала от родительского дома. Он прочитал и не понял, что чувствует. Кажется, ничего. Потом почувствовал.
Телефон зазвонил тут же. «Виолетта».
— Да.
— Я всё уладила, — голос был довольный, звонкий. — Слышишь? Всё. Я к ней съездила.
— Куда съездила?
— К твоей бывшей. Поговорила по-человечески, объяснила расклад. Про то, что квартира отцовская, про то, что она там никто. И знаешь что? Она собирает вещи. Прямо при мне пошла собирать. Вот так это делается, дорогой, а ты мялся.
Глеб засмеялся. Он смеялся секунд десять, стоя на остановке, и люди отодвинулись.
— Ты чего? — насторожилась Виолетта.
— Она собирает вещи, — повторил он.
— Ну да.
— Мои.
— Что?
— Она собирает мои вещи, — сказал Глеб. — Потому что квартира — её отца. Полтора года как. И ты сейчас приехала и объяснила ей, что она в своём доме никто.
В трубке была тишина.
— Это шутка? — сказала Виолетта.
— Ты ещё что-нибудь ей сказала? — спросил он ровно.
— Я… я сказала, что беременна.
— А ты беременна?
Пауза.
— Это было для давления.
Он нажал отбой и выключил телефон целиком, длинным нажатием, до чёрного экрана.
Потом пошёл пешком, не разбирая куда. Внутри у него шло голосование, и все кандидаты были виноваты.
Виноват был он сам — за то, что подал на развод сгоряча, из мужского зуда, из желания сделать красивый жест. Мог бы тянуть, мог бы врать дальше, как врал полгода, и жить в чистой квартире, где всегда есть еда и никто не спрашивает про ведомости.
Виноват был отец — за то, что молчал. Взял и продал жильё, как пенсионер продаёт дачу, и не сказал ни слова, а теперь читает мораль столбиком.
Виновата была мать — знала же, всё знала, подписывала бумаги, ходила с отцом в банк и улыбалась ему в трубку: «Как ты, сынок, кушаешь ли».
Виновата была Виолетта — которая полезла туда, куда её не звали, и одним визитом сожгла последний мост. Ведь можно было ещё поговорить. Извиниться. Развестись и остаться жить, попроситься на месяц, на два, на год. Люди же живут. А теперь — теперь его вынесут вместе с пальто.
Но больше всех, конечно, была виновата Вероника. Знала. Полтора года знала, что квартира давно записана на её отца, ходила по этим комнатам хозяйкой и молчала. Стояла с валиком и не сказала ни слова. Дала ему разогнаться, дала объявить, дала потребовать неделю на выезд, взяла триста тысяч и промолчала.
— Дурак! — сказал он вслух на пустой улице, и было непонятно, кого он ругает — себя или её. — Какой же дурак.
Он свернул к скверу, сел на скамейку и долго сидел, считая в уме то, чего у него больше не было.
В это самое время в квартире с наполовину ободранными обоями Вероника поставила в прихожую шестой пакет. Он был плотный, строительный, с ручками, и стоял ровно, как солдат.
Она отступила на шаг и посмотрела на этот ряд. Свитера, рубашки, спортивная сумка, зарядки, бритвенный станок, три пары ботинок, коробка с медалями за забеги, в которых он никогда не участвовал дальше пятого километра. Мусор. Не в смысле оскорбления, а в смысле логистики: то, что должно покинуть помещение.
Из комнаты, задом наперёд, выволакивая ещё один пакет, показалась Милана — младшая сестра, крепкая, в толстовке, с мозолями на пальцах правой руки от тетивы.
— Седьмой, — сказала она, отдуваясь. — Слушай, у него рубашек больше, чем у меня стрел. Ещё три-четыре — и квартира будет чистая.
— В шкафу на антресоли коробка. Там его лыжные ботинки.
— Лыжные? Он на лыжах-то стоял?
— Один раз. В две тысячи девятнадцатом. Упал, обвинил снег.
Милана хмыкнула и потащила пакет к двери.
— Ты как?
— Нормально, — Вероника присела на пуфик. — Я вчера полночи ревела, а сегодня складываю его футболки и думаю: господи, как их много.
— Вер, ты извини, но я скажу. Я всегда знала, что он тебя когда-нибудь так.
— Я тоже знала. Просто откладывала.
— А чего не сказала? Ну, что квартира уже наша? Сразу бы ему в нос ткнула.
— Хотела, — Вероника подняла глаза. — Прямо вот стояла и хотела. А потом подумала: пусть договорит до конца. Пусть покажет, до какой черты дойдёт. Он дошёл до участкового и приставов, Милан. Он мне неделю дал.
— Хорошо, что папа тогда влез с деньгами.
— Не то слово. Валентин Егорович пришёл к нему сам, я даже не знала. Сидел в саду, между ульями, и просил взять квартиру за долг. Папа потом мне сказал одну фразу: «Дочь, я купил не квадратные метры, я купил тебе спину». Я тогда обиделась, честное слово. Думала, он преувеличивает про Глеба.
Милана поставила пакет в общий ряд и села рядом на корточки.
— А эта, гранитная королева, серьёзно сказала «вон из квартиры»?
— Слово в слово. И ещё «ты здесь никто, пустое место».
— И ты?
— И я пошла собирать вещи, — Вероника наконец улыбнулась. — Я же не соврала.
Сёстры засмеялись, и смеялись довольно долго, сидя на полу в прихожей среди пакетов.
— Знаешь, что самое дикое? — сказала Вероника, вытирая глаза ладонью. — Я ей благодарна. Правда. Если бы она не пришла, я бы ещё месяц колебалась. Жалела бы его. Придумывала бы, что он одумается, что он неплохой, что восемь лет. А она пришла и поставила точку. Крупную, гранитную, с гравировкой.
— Тогда ей венок.
— Не надо ей венок, она их продаёт.
Вероника встала, отряхнула колени и взяла телефон.
— Служба доставки? Здравствуйте. Мне нужна газель и один грузчик… нет, вещи лёгкие, объёмные. Восемь-девять пакетов, может, десять. Адрес приёма — Тенистая, четырнадцать, квартира двадцать шесть. Да, отдать, я предупрежу, там встретят.
Она положила трубку и написала свекрови: «Лидия Марковна, добрый вечер. Через полтора часа привезут вещи Глеба. Всё чистое, сложено. Простите за беспокойство».
Ответ пришёл через минуту: «Спасибо, Вероничка. Прости нас».
Вероника постояла, глядя на экран, а потом набрала другой номер.
— Валентин Егорович? Это я. Не перебивайте, я коротко. Я на вас не сержусь. Ни капли. Вы сделали больше, чем должны были, а получили за это меньше всех.
В трубке было слышно, как человек откашливается.
— Я не знаю, что тебе сказать, дочка.
— Ничего не говорите. Вы у себя дома, слышите? Папа так и сказал, когда бумаги подписывали: «Валя, это ваш дом, я просто банк с человеческим лицом». Приезжайте в гости. С Лидией Марковной. Я тут комнату крашу в песочный, будет светло.
— А он?
— А он пусть поживёт у вас и посчитает столбиком. Вы это умеете лучше меня.
Она положила телефон на тумбу и снова посмотрела на пакеты. Их было девять — Милана успела вынести ещё два.
— Готово? — спросила сестра.
— Готово.
— Обидно тебе?
Вероника подумала.
— Знаешь, нет. Обидно — это когда отняли. А у меня ничего не отняли. Наоборот: освободилось метров восемнадцать полезной площади и куча времени, которое я тратила на его настроение.
— Философ.
— Тифлокомментатор, — поправила Вероника. — Я обязана называть вещи так, как они есть, иначе человек в зале ничего не поймёт.
— И как это называется? — Милана кивнула на ряд пакетов.
Вероника надела кроссовки, взяла ключи и открыла дверь на площадку.
— «Мужчина в сером пальто выходит из подъезда и больше не возвращается», — сказала она. — Пошли, машина сейчас подъедет.
