— Ты это сейчас серьёзно сделал из-за соли?
Вера смотрела то на Константина, то на перевёрнутую тарелку у его стула и никак не могла поверить, что вечер дошёл именно до этого. На светлом кухонном полу расползалось пятно супа, рядом валялась ложка, под столом лежал кусок хлеба. Сам Костя стоял у стола, злой, красный лицом, с расстёгнутым воротом офисной рубашки, и выглядел так, будто это Вера только что испортила ему ужин специально.
— А сколько можно говорить? — бросил он. — Я сто раз просил нормально солить. Ты вообще пробуешь то, что готовишь?
— Я пробовала. Суп нормальный.
— Для тебя, может, и нормальный. Я такое есть не буду.
— Тогда не ешь. Но зачем тарелку на пол переворачивать?
— Не начинай, Вер. Я с работы пришёл уставший, хочу по-человечески поесть, а тут опять непонятно что.
Последние слова ударили сильнее, чем сам грохот тарелки. «Опять непонятно что». Будто она не после своей восьмичасовой смены стояла два часа на кухне. Будто продукты сами приехали домой, сами почистились, сварились, нарезались и разложились по тарелкам. Будто у неё никакой работы вообще не было, а единственное назначение её дня заключалось в том, чтобы угадать, достаточно ли Константину соли.
Вера работала бухгалтером в небольшой строительной фирме. Работа была не физическая, но к вечеру голова гудела так, что иногда хотелось просто молча посидеть полчаса. В тот день закрывали месяц. Она ушла из офиса позже обычного, заехала в магазин, потом почти бегом домой, потому что знала: Костя придёт около восьми и снова спросит, что на ужин. Можно было бы заказать еду или сварить пельмени, но за пельмени он непременно сказал бы, что «семейная жизнь окончательно скатилась». Поэтому Вера поставила суп, сделала салат, разогрела мясо, приготовленное ещё в воскресенье. И вот теперь суп был на полу.
Квартира принадлежала Вере ещё до свадьбы. Небольшая двушка досталась ей не по наследству и не в подарок. Она купила её сама, в ипотеку, ещё в двадцать восемь лет. Несколько лет выплачивала кредит, брала дополнительные отчёты на работе, жила довольно скромно. Когда познакомилась с Костей, до последнего платежа оставалось меньше года. Он тогда восхищался её самостоятельностью, рассказывал друзьям, какая у него «деловая женщина», смеялся, что ему повезло встретить человека без вечного ожидания, что мужчина всё решит.
После свадьбы Константин переехал к ней. Свою съёмную квартиру он оставил без сожаления, потому что платить лишние деньги, когда у жены есть жильё, было глупо. Вера тоже не возражала. Она вообще долго считала, что у них обычная семья с обычными недостатками. Костя был вспыльчивым, но не пил, не гулял, работал инженером в крупной компании, хорошо зарабатывал. Он мог быть внимательным, мог привезти лекарства, если она болела, мог ночью поехать встречать её с вокзала. Только вот любое его недовольство дома почему-то обязательно превращалось в спектакль.
Сначала это были двери. Если ему что-то не нравилось, он хлопал ими так, что дребезжали стёкла в шкафу. Потом появились вещи, которые он бросал. Не в Веру, не рядом с ней — этого не было. Но рубашка могла полететь на пол, если плохо поглажена. Пульт — на диван с такой силой, что однажды отскочил на пол и треснул. Полотенце — в раковину, если Вера повесила его «не туда». Однажды он в раздражении смахнул со стола коробку с шурупами, потому что она попросила закончить наконец полку в коридоре. Потом сам же ходил по квартире и ворчал, наступая на них.
— Ты специально провоцируешь, — говорил он после таких сцен. — Видишь же, что я устал, и начинаешь цепляться.
Вера сначала спорила. Потом перестала. Ей казалось, что проще дать человеку остыть, чем разбирать каждую вспышку. Сама она не любила скандалы. Её родители всю жизнь жили шумно: отец мог кричать из-за любой мелочи, мать кричала в ответ, потом оба молчали сутками. Вера ещё подростком решила, что в её доме такого не будет. Поэтому во взрослой жизни она очень долго путала спокойствие с уступкой.
Если Костя ворчал из-за ужина, она переделывала. Если не нравилась рубашка, переглаживала. Если он говорил, что дома бардак, хотя сам оставлял носки возле дивана и кружки на подоконнике, Вера убирала, лишь бы не слушать. Иногда она сама видела, насколько это нелепо, но останавливала себя мыслью: ну что, трудно мне убрать? Ну что, трудно досолить? Ну что, трудно погладить ещё раз?
Проблема была в том, что «трудно» со временем стало вообще не при чём.
Константин привык. Привык, что достаточно повысить голос, сделать резкое движение, испортить настроение — и пространство вокруг него начнёт подстраиваться. Он не говорил: «Сделай по-моему». Он устраивал такую обстановку, при которой Вера сама торопилась сделать по-его, лишь бы вечер не превратился в очередную свару.
Особенно плохо было с едой.
Костя считал, что если жена готовит, значит, должна готовить хорошо и именно так, как нравится ему. То, что Вера тоже работала полный день, в этой логике почти не участвовало.
— У моей матери отец всю жизнь приходил домой к нормальному ужину, — сказал он однажды.
— Твоя мама тогда не работала, — ответила Вера.
— Ну и что? Сейчас техника есть. Мультиварка, духовка, всё удобное.
— Так готовь сам, если всё так просто.
Он тогда обиделся на два дня.
Потом был случай с котлетами. Вера сделала их из индейки, а Костя хотел свинину. Он демонстративно отодвинул тарелку, сказал, что это «резина», и ушёл за шаурмой. Вернувшись, специально поставил пакет на стол рядом с её котлетами и заявил, что хоть поест нормально. В другой раз ему не понравились макароны — разварились. Он вывалил свою порцию обратно в кастрюлю и сказал, что «это пусть собаки едят». Собак у них не было.
После каждого такого случая он через какое-то время вёл себя так, словно ничего особенного не произошло. Мог утром принести Вере кофе. Мог вечером спросить, что купить домой. Иногда даже говорил:
— Ну ладно, вчера я был злой. Чего ты теперь ходишь кислая?
Но в его «ладно» никогда не было признания, что проблема в самом поведении. Он считал, что просто эмоциональный. Что все люди иногда срываются. Что жена, если любит, должна понимать.
Вера понимала слишком долго.
В последние месяцы её терпение начало заканчиваться. Причём не после самой большой ссоры, а постепенно. Она стала замечать, что перед приходом Кости с работы автоматически оглядывает квартиру: не стоит ли где чашка, не осталась ли одежда на сушилке, не слишком ли поздно включена стиральная машина. На кухне пробовала еду по три раза. Иногда ставила соль отдельно на стол, но и это не всегда спасало.
— Ты специально не солишь, чтобы я сам потом сыпал? — спросил он как-то.
— Я боюсь пересолить.
— А ты не бойся. Ты научись.
Тогда Вера впервые не ответила. Просто посмотрела на него и подумала, что живёт с мужчиной, который разговаривает с ней как с провинившейся стажёркой.
За неделю до истории с супом произошёл другой неприятный эпизод. Костя собирался утром на важное совещание и обнаружил, что его белая рубашка не поглажена.
— Я вчера просил подготовить, — сказал он из спальни.
— Нет, Кость, ты сказал, что, возможно, наденешь её. Я поздно пришла и не стала гладить ночью.
— И что мне теперь надевать?
— Другую рубашку. У тебя их полно.
— Отлично вообще. Просто отлично.
Он схватил белую рубашку с кресла и швырнул её на пол.
— Ты серьёзно? — спросила Вера.
— А что? Я её теперь всё равно не надену.
— Подними.
— Потом.
— Нет. Сейчас подними.
Он посмотрел на неё так, будто она сказала что-то невероятно дерзкое.
— У меня нет времени на твои воспитательные беседы.
И ушёл. Рубашку Вера тогда не подняла принципиально. Она пролежала на полу до вечера. Когда Костя вернулся, увидел её, разозлился снова и заявил, что жена «решила играть в детский сад».
За пару месяцев до супа был ещё случай, о котором Вера потом вспоминала особенно часто. Они собирались к её подруге на день рождения. Костя долго не мог найти ремень, нервничал, а потом решил, что Вера переложила его из прихожей. Она сказала, что не трогала. Он не поверил. Начал открывать ящики, вытаскивать вещи, бросать их на кровать. Ремень в итоге нашёлся в его же спортивной сумке, куда он сам положил его после командировки. Вера тогда ожидала хотя бы простого «извини». Вместо этого Костя сказал:
— Ну и чего ты стоишь? Раз уж всё вытащили, помоги обратно сложить.
— Ты это сам раскидал.
— Вер, мы опаздываем. Не начинай.
Она всё-таки помогла. Потому что действительно опаздывали. А потом весь вечер сидела за столом у подруги и чувствовала себя глупо. Костя смеялся, рассказывал истории, наливал всем вино и выглядел совершенно обычным мужем. Никто бы не догадался, что за сорок минут до этого он перевернул половину спальни из-за собственного ремня, а потом ещё сделал жену виноватой в том, что она не хочет всё убирать.
Такие эпизоды и были причиной, почему Вера так долго не могла объяснить даже самой себе, что именно её изматывает. По отдельности каждый случай выглядел мелочью. Ну хлопнул дверью. Ну кинул пульт. Ну вывернул ящики. Ну испортил ужин. Всегда можно было найти объяснение: устал, разозлился, торопился, голодный. Но вместе эти мелочи складывались в очень понятное правило: Костя имеет право портить пространство вокруг себя, а Вера должна восстанавливать порядок и настроение. Как будто её роль в браке состояла в том, чтобы постоянно исправлять последствия его характера.
После того как он съехал, она ещё несколько дней находила следы этой привычки. В шкафу — смятая рубашка, которую он когда-то бросил и потом затолкал на полку. В кладовке — треснувшая пластиковая коробка, которую Вера собиралась выбросить ещё полгода назад. На дверце кухни — едва заметная царапина от того самого случая, когда Костя дёрнул ручку сильнее обычного. Раньше она смотрела на такие вещи и думала, что это просто быт. Теперь каждая напоминала, сколько раз она сама себе говорила: «Ничего страшного».
Вот поэтому в вечер с супом Вера уже была не той женщиной, которая два года назад молча вытирала пролитый чай после его резкого движения.
Она смотрела на суп у его ног и чувствовала не только злость. Было ещё очень ясное ощущение: если сейчас она возьмёт тряпку, всё продолжится. Тарелка сегодня. Что-нибудь другое завтра. И каждый раз ей придётся исправлять последствия его демонстраций.
— Убери, — сказал Костя, кивнув на пол.
Вера даже не сразу поняла.
— Что?
— Я говорю, убери. Всё растечётся под тумбу.
— Так убирай.
— Вер, не смешно. Ты приготовила этот суп.
— А на пол его кто вылил?
— Я не вылил. Тарелка перевернулась.
— Она сама перевернулась?
— Я психанул, да! Потому что невозможно уже. Но теперь не стой столбом, возьми тряпку.
Вера медленно сняла с плиты кастрюлю, выключила конфорку, на которой грелось мясо, и повернулась к нему.
— А потом что? Новый ужин сделать?
— Было бы неплохо, раз этот есть невозможно.
Она несколько секунд просто смотрела ему в лицо. Константин действительно говорил это всерьёз. Никакого стыда. Никакого ощущения, что он только что устроил мерзкую сцену. Он был уверен, что сейчас жена повозмущается, вытрет пол, потом найдёт ему что-то другое.
И Веру прорвало.
— Если суп, по твоему, недосоленный, зачем ты тарелку-то на пол перевернул?! А?! Что ты вообще творишь, ненормальный?! И так каждый раз, когда тебе хоть что-то не нравится! Всё! Я больше так не могу! Убирай этот свинарник сам, а я подаю на развод!
Костя замер.
Сначала на его лице появилось настоящее удивление. Не страх и даже не злость — именно удивление, словно Вера нарушила заранее известный сценарий.
— Чего ты сказала?
— Ты услышал.
— Из-за тарелки развод?
— Не из-за тарелки.
— А из-за чего тогда? Из-за супа? Ты сама себя слышишь?
— Из-за того, что ты делаешь, когда тебе что-то не нравится. Из-за того, что ты бросаешь вещи, швыряешь, ломаешь, хлопаешь, орёшь, а потом я всё должна собирать и исправлять.
— Что я сломал? — сразу зацепился он. — Назови хоть что-нибудь.
— Пульт. Рамку в коридоре. Ручку на дверце шкафа, когда дёрнул её со злости. Чашку мою разбил, потому что она стояла на столе и мешала тебе бумаги разложить.
— Чашка случайно разбилась!
— Конечно. У тебя всё случайно. Пульт случайно отлетел. Тарелка сама перевернулась. Рубашка сама на пол упала. А убираю почему-то я.
Константин нахмурился и шагнул к столу, но к Вере не приблизился.
— Не надо делать из меня какого-то психа. Я тебя хоть раз ударил?
— А я должна дождаться этого, чтобы получить право уйти?
— Причём тут вообще ударил? Ты несёшь чушь.
— Нет, Кость. Я наконец говорю то, что давно должна была сказать.
— Да ты просто устала, — перебил он. — На работе у тебя опять закрытие месяца, вот ты и взвинченная. Сейчас успокоишься, и завтра сама поймёшь, какую глупость сказала.
— Вот именно это ты каждый раз и делаешь. Объясняешь мне, почему я якобы неправильно реагирую на то, что делаешь ты.
— А как мне ещё реагировать, если ты из бытовой ссоры делаешь развод?
— Бытовая ссора — это когда людям не понравился суп и они посолили его. А не когда один человек переворачивает тарелку на пол и приказывает другому убрать.
Костя открыл рот, но не нашёл сразу ответа. Потом зло дёрнул стул.
— Отлично. Хочешь спектакль — пожалуйста. Я сейчас вообще уйду, а ты сиди тут и наслаждайся своей драмой.
— Нет. Сначала убери кухню.
— Что?
— Ты слышал. Сам всё перевернул — сам убирай.
— Я ничего сейчас убирать не буду.
— Тогда суп так и останется на полу до тех пор, пока ты не уберёшь.
Он рассмеялся коротко и неприятно.
— Ты совсем с ума сошла? Это твоя кухня.
— Именно. Моя кухня. В моей квартире. И я больше не собираюсь отмывать последствия твоих истерик.
Слово «моей» его задело моментально.
— Ну конечно! Вот мы и пришли к главному. Твоя квартира. Твоя кухня. А я, значит, никто?
— Не переводи разговор. Я никогда не попрекала тебя квартирой.
— Только сейчас сразу вспомнила!
— Потому что ты ведёшь себя здесь так, будто я обязана обслуживать тебя за право жить рядом с тобой.
— Я вообще-то тоже вкладываюсь в эту семью!
— Деньгами за продукты и коммуналку? Да, вкладываешься. Я тоже. И работаю столько же.
— Я зарабатываю больше.
— И что? Тебе теперь положено переворачивать тарелки?
Он резко отвернулся. Костя явно уже понимал, что привычным давлением ситуацию не развернуть, но отступать не умел.
— Всё. Я не собираюсь это слушать. Утром поговорим.
— Утром ты начнёшь собирать вещи.
— Вер, перестань.
— Я серьёзно.
— Да не смеши меня. Два часа назад ты мне ужин готовила, а теперь разводишься. Завтра пройдёт.
Вот в этом он был уверен. И эта уверенность почему-то только укрепила Веру в решении. Он настолько привык к тому, что она всё сгладит, что даже слово «развод» воспринимал как очередную женскую вспышку, которая обязана закончиться удобным для него примирением.
В ту ночь они спали в разных комнатах. Точнее, Костя спал в спальне, а Вера легла в гостиной. Кухню он всё-таки убрал. Не сразу. Сначала ушёл в душ, потом около часа смотрел что-то в телефоне. Видимо, рассчитывал, что Вера не выдержит и сделает сама. Но суп продолжал лежать на полу. Когда стало понятно, что никто за него не уберёт, Константин достал ведро, тряпку и начал отмывать. Делал это шумно, двигал стулья с такой силой, что они скребли по полу, громко открывал шкафчики. Вера не вышла.
Утром он вёл себя подчёркнуто спокойно.
— Кофе будешь? — спросил, будто вчера ничего не произошло.
— Нет.
— Всё ещё злишься?
— Я не просто злюсь.
— Хорошо. Тогда вечером поговорим.
— Костя, я вчера не шутила.
Он поставил чашку на стол и тяжело посмотрел на неё.
— Ты реально хочешь развестись из-за того, что я вчера психанул?
— Я хочу развестись из-за того, как ты живёшь со мной последние годы.
— Какие «годы»? Мы три года женаты, всё у нас было нормально.
— Тебе было нормально.
Он снова начал злиться, но, видимо, торопился на работу и решил не продолжать.
— Ладно. Вечером посмотрим, насколько ты серьёзная.
Он ушёл, а Вера осталась одна. И вот тогда ей стало по-настоящему страшно — не из-за Константина, а из-за собственного решения. Одно дело крикнуть в ссоре «развод». Другое — открыть на ноутбуке список документов, посмотреть, что нужно делать, представить, как говорить родителям, коллегам, друзьям. Она сидела перед экраном и несколько раз ловила себя на мысли: может, правда слишком резко? Может, надо ещё раз поговорить?
Но каждый раз перед глазами вставала перевёрнутая тарелка. И главное — его спокойное «убери». Не «прости», не «я сорвался», а требование убрать за ним, как за ребёнком, который специально бросил еду на пол и уверен, что взрослый всё исправит.
Вера поехала на работу и весь день была рассеянной. Вечером купила по дороге домой папку для документов. Совсем бытовая вещь, сто двадцать рублей, но именно с неё началась реальная подготовка к разводу. Она сложила туда свидетельство о браке, документы на квартиру, копии паспорта, выписки, которые могла понадобиться. Квартира была добрачной, поэтому спорить о ней Константину было не с чем. Общих крупных покупок у них тоже почти не было. Машина у каждого своя, кредиты отдельные.
Дома Костя заметил папку на столе.
— Это что?
— Документы.
— Какие документы?
— На развод.
Он несколько секунд молчал, потом усмехнулся.
— Ну да. Конечно. Ты решила идти до конца, чтобы меня напугать.
— Я тебя не пугаю.
— А что ты делаешь?
— Развожусь.
Только тогда до него начало понемногу доходить. Он перестал изображать снисходительное спокойствие.
— Вер, ты вообще представляешь, что делаешь? Из-за одной ссоры рушишь семью.
— Не из-за одной.
— Я же тебя не бью, не изменяю, деньги домой приношу. Чего тебе не хватает?
— Нормального отношения.
— Опять общие слова.
— Хорошо. Мне не хватает возможности прийти домой и не думать, что ты швырнёшь на пол, если тебе что-то не понравится. Не хватает возможности приготовить ужин и не сдавать экзамен на твой вкус. Не хватает уважения к моему труду. Достаточно конкретно?
— Я просто требовательный человек.
— Вот и требуй от себя.
Он долго ходил по комнате, доказывая, что она всё преувеличивает. Потом вспомнил всё хорошее, что делал для неё. Потом обиделся, что она не ценит его зарплату. Потом заявил, что ей легко рассуждать, потому что квартира своя и «есть куда выставлять мужа». Вера слушала минут двадцать, а потом сказала:
— Собирай вещи.
— Прямо сейчас?
— Не прямо сейчас. Я даю тебе несколько дней найти жильё. Но жить здесь дальше ты не будешь.
— И куда я пойду?
— Сними квартиру. Ты нормально зарабатываешь.
— Вот так просто?
— Да. Когда я тебе говорила не бросать вещи, ты тоже считал, что всё очень просто.
Следующие несколько дней были неприятными. Костя то делал вид, что ничего не происходит, то пытался снова заводить разговор. Один вечер был особенно тяжёлым. Он пришёл с цветами и готовой едой из ресторана, поставил всё на стол и сказал:
— Давай хотя бы нормально поужинаем и поговорим без истерик.
Вера посмотрела на пакет с ресторанным логотипом.
— Я не хочу.
— Я извиниться хочу.
— Извиняйся.
— Я вчера был неправ. И в тот вечер тоже. Всё, сказал. Теперь можно не ломать жизнь?
— Ты думаешь, мне нужно одно слово «извини»?
— А что ещё? На колени встать?
Вот и всё. Даже извинение у него через минуту превратилось в раздражение, потому что Вера не отреагировала так, как он ожидал.
— Ничего не надо, Кость. Просто съезжай.
— Ты пожалеешь.
— Возможно. Но это будет моя проблема.
Через четыре дня Вера подала заявление на развод. В тот же вечер положила на стол копию документов. Костя долго смотрел на них, потом ушёл в спальню. На следующий день начал искать квартиру.
Он съехал ещё через неделю. Вещей оказалось больше, чем Вера думала. Одежда, техника, коробки с инструментами, книги, два чемодана, зимняя резина на балконе. Костя собирался раздражённо, временами специально громко. Но ничего не бросал. Наверное, впервые за долгое время понимал, что убирать последствия теперь всё равно придётся ему.
Перед выходом он задержался в коридоре.
— Ты реально всё это выбрала вместо того, чтобы просто научиться нормально разговаривать?
Вера посмотрела на него устало.
— Я с тобой разговаривала много раз.
— Нет. Ты копила, а потом взорвалась.
— Может быть. Но тарелку перевернула не я.
Он покачал головой, взял сумку и ушёл.
Костя снял однокомнатную квартиру недалеко от работы. Сначала он даже рассказывал общим знакомым, что так удобнее: меньше ехать, никто не пилит, можно жить как хочешь. Но очень быстро бытовая свобода оказалась совсем не такой приятной, как представлялась.
Если он приходил вечером и обнаруживал, что еды нет, никто не бежал готовить. Если ему не нравилась доставка, деньги уже были потрачены. Один раз он в раздражении опрокинул коробку с лапшой прямо на стол. Потом минут десять смотрел на соус, который стекал на пол, и всё-таки пошёл за тряпкой сам. Некому было приказать убрать.
Рубашки тоже не гладились. Первое время он носил их в химчистку, потом начал гладить сам и однажды прожёг рукав на хорошей голубой рубашке. Никто не услышал его недовольного крика, кроме соседей за стеной.
Вера об этом почти ничего не знала. Только пару раз общие знакомые рассказывали, что Костя жалуется на дорогую аренду, бытовуху и то, как много времени уходит на еду и уборку. Она слушала без удовольствия. Ей не хотелось мстить и ждать, когда ему станет плохо. Хотелось одного — чтобы его беспорядок, его настроение и его вспышки больше не становились её обязанностью.
С деньгами после его ухода тоже пришлось немного перестроиться. Костя платил часть коммуналки и покупал продукты, поэтому Вера не делала вид, будто развод совсем не изменил её бюджет. Первые месяцы она тщательнее планировала расходы, отложила покупку нового телефона и перестала заказывать доставку по выходным. Но это было обычное, понятное неудобство. Его можно было посчитать и запланировать. Куда тяжелее было раньше жить в ожидании очередной вспышки, которую нельзя было ни занести в таблицу, ни предусмотреть заранее.
Мама Веры, узнав о разводе, сначала расстроилась. Спросила, нельзя ли было ещё попробовать пожить отдельно и «не рубить с плеча». Вера не стала пересказывать все три года по минутам. Рассказала про тарелку, про рубашки, про разбросанные вещи и про то, что это повторялось. Мать долго молчала, а потом сказала:
— Знаешь, я тебя понимаю больше, чем хочу признавать.
Вера сразу поняла, о чём речь. В детстве мать сама годами убирала после отцовских вспышек, только тогда это считалось обычным мужским характером. Наверное, именно поэтому Вера так упрямо пыталась построить другой дом. Просто долго не замечала, что постепенно повторяет знакомую схему, только в более современной и внешне приличной форме.
Развод оформили без долгой войны. Константин ещё некоторое время пытался писать ей, особенно вечерами. Иногда вспоминал хорошее. Иногда снова обвинял. Вера отвечала только по необходимости. В какой-то момент сообщения прекратились.
Самым странным для неё оказался первый месяц после его переезда. Она продолжала автоматически напрягаться перед ужином. Сварит что-нибудь, сядет за стол и вдруг ловит себя на мысли: соли достаточно? Потом вспоминала, что спрашивать больше некому. Если ей самой не хватало соли, она просто брала солонку.
Однажды Вера вернулась с работы поздно, разогрела вчерашнюю гречку, нарезала огурец и села есть прямо на кухне. Ничего особенного. Даже ужином это можно было назвать с натяжкой. И вдруг поняла, что уже минут десять сидит в полной тишине. Никто не недоволен. Никто не гремит вилкой. Никто не спрашивает, почему нет горячего. Никто не бросает вещи.
Константин сначала был уверен, что жена просто вспылила. Но уже через несколько дней Вера подала на развод и настояла, чтобы муж съехал из её квартиры. Костя перебрался на съёмное жильё и быстро обнаружил, что испорченный ужин там никто не переделывает, а разбросанное и разбитое приходится убирать самому.
Для Веры же самым непривычным после развода стала обычная тишина за ужином…
