ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
Суббота началась в шесть сорок утра, когда телефон на тумбе завибрировал так, будто внутри у него кто-то дёргался от нетерпения. Юля нащупала его вслепую, ещё не открыв глаз. На экране светилось: «Мать».
— Ты спишь? — голос Лидии Сергеевны звучал бодро, как у человека, который встал в пять и уже трижды пожалел, что остальные так не умеют.
— Уже нет.
— Правильно, нечего выходные пролёживать. Сегодня едем на дачу. Автобус в восемь двадцать, я тебе место займу.
Юля села на край постели и потёрла лицо ладонью. В соседней комнате Кирилл ещё спал: он вернулся с ночной смены в половине второго, весь пропахший металлом, и уснул прямо в рабочих штанах.
— Мам, я не могу. У меня сегодня заказ.
— Какой заказ в субботу?
— Такой же, как в любой другой день. Мне привезли бак от мотоцикла, надо подобрать цвет. Там перламутр, он при разном свете разный, я с ним вторую неделю бьюсь.
Юля работала колористом в кузовном цехе: она смешивала автомобильные эмали, ловила оттенки, которые не ловил ни один прибор, и умела на глаз отличить серебристый от серебристо-бежевого через стекло, залитое солнцем. Её звали из трёх сервисов города. За частный подбор платили втрое.
— Бак подождёт, — отрезала мать. — А теплица не подождёт. Плёнку надо натянуть, пока ветра нет. Потом яблони белить, я известь уже развела.
— Ты развела известь, не спросив меня, поеду ли я.
— А чего мне спрашивать? Ты дочь или кто?
Она произнесла это спокойно, как зачитывают пункт устава. За двадцать восемь лет Юля слышала эту формулировку столько раз, что могла бы вышить её на подушке.
— Я дочь. Но я ещё и человек, у которого есть работа.
— Работа у тебя будет всегда, а мать одна.
— Мам, я была у тебя в прошлое воскресенье. Мыла окна. Все шесть.
— Ты мыла три. Остальные я домывала сама, потому что ты торопилась к своему.
— Он мой муж, а не «мой».
— Вот-вот, — в голосе матери появилось удовлетворение человека, который наконец докопался до сути. — Как замуж вышла, так мать стала на последнем месте. Я в твои годы…
— Ты в мои годы жила с бабушкой, и она тебе стирала пелёнки, — тихо сказала Юля.
В трубке стало пусто на две секунды. Потом Лидия Сергеевна сказала ровно то, что говорила всегда, когда её прижимали фактами:
— Автобус в восемь двадцать. Не опаздывай.
И положила трубку.
Юля осталась сидеть с погасшим телефоном в руках. Она уже знала, что поедет. Не потому, что хотела, а потому, что иначе весь день будет расписан звонками, вздохами и сообщениями про сердце, давление и неблагодарность.
В дверях стоял Кирилл, помятый, босой, со следом от подушки на щеке.
— Дача?
— Дача.
— А бак?
— Бак подождёт, — сказала Юля и услышала в своём голосе чужие интонации. От этого ей стало противно.
Кирилл прислонился плечом к косяку. Он был сварщиком-аргонщиком: варил нержавеющие ёмкости для молочных заводов, швы, которые потом просвечивали и проверяли по всей длине. У него были спокойные руки и очень длинное терпение. Но не бесконечное.
— Юль. Ты за последний месяц отдыхала хоть один выходной?
— Не начинай.
— Я считаю вслух. Первое — генеральная уборка у неё. Второе — вывоз хлама на дачу. Третье — её подруга переезжала, и ты таскала коробки. Четвёртое — сегодня. Я тебя дома вижу только спящей.
— Она моя мать.
— Я в курсе. Я с ней за одним столом восемь лет сижу.
Юля встала, дёрнула с вешалки старую куртку, ту, в которой не жалко лезть в известь.
— Кирилл, давай без разбора. Мне легче съездить, чем потом неделю слушать.
— Вот в этом и вся схема, — сказал он. — Тебе легче. Ей выгодно.
Дверь она закрыла аккуратно, без стука. Всю дорогу до автовокзала Юля считала не остановки, а причины, по которым не может просто сказать «нет».
Причин было три. Первая: привычка. Вторая: вина. Третья была самой неудобной — квартира, в которой они с Кириллом жили, принадлежала матери. Однушка на втором этаже, доставшаяся Лидии Сергеевне по наследству от её отца, деда Юли.
Об этой третьей причине мать не напоминала никогда. Она просто держала её в кармане, как ключ.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
Гром грянул через две недели, в пятницу вечером, когда Юля мыла руки после смены, а телефон опять запел.
Кирилл взял его первым.
— Добрый вечер, Лидия Сергеевна.
— Юлю дай.
— Юля в ванной, у неё руки в растворителе. Что-то срочное?
— Передай: завтра к семи утра пусть будет у меня. Надо снять люстру, я купила новую, и шкаф отодвинуть, за ним стена сырая. И ещё в воскресенье дача, там доски привезли.
Кирилл сел на табурет в коридоре и поставил локоть на колено. Он говорил ровно, без повышения, и от этого каждое слово ложилось как деталь в паз.
— Люстру я вам повешу. Скажите когда, приеду сам, с инструментом.
— Мне не ты нужен, мне дочь нужна.
— Для люстры?
— Для всего.
— Лидия Сергеевна, давайте честно. Юля работает шесть дней. У неё в цехе респиратор с утра до вечера. Выходной один. И этот выходной она проводит у вас с тряпкой.
— Она мне помогает. Это нормально.
— Помощь — это когда попросили, а человек может отказаться, — сказал Кирилл. — А когда отказаться нельзя, это уже не помощь, это график.
— Ты меня будешь учить, как с моей дочерью разговаривать?
— Нет. Я вам скажу, как будет у нас. Выходные мои и моей жены, и провожу я их как хочу. Ваши нужды и ваше мнение меня не касаются.
Юля вышла из ванной с полотенцем в руках и застыла. Она слышала, как в трубке что-то захлебнулось.
— Что?! Ты в моей квартире сидишь и мне такое говоришь?
— В вашей, — согласился Кирилл. — Мы за неё платим коммуналку и сделали ремонт в санузле за свои. Но собственник вы, я помню.
— Ах, вот как. Вот как ты заговорил.
— Я заговорил ровно так, как есть. Юля вам не работник. Она вам дочь. Разница есть, хотя вы её, похоже, не видите.
— Дай ей трубку!
— Не дам. Она устала, у неё завтра ранняя смена. Всё, что вы хотите сказать, скажете мне.
И тут Лидия Сергеевна сказала фразу, которая потом два года висела над их жизнью, как балка.
— Тогда и живите где хотите. Раз ты такой самостоятельный — съезжайте. Даю неделю.
— Понял вас, — сказал Кирилл. — Неделю не надо, съедем за пять дней. Спокойной ночи.
Он нажал отбой и посмотрел на жену. Юля стояла белая, с полотенцем, скрученным в жгут.
— Ты понимаешь, что ты сделал?
— Понимаю. Я взял на себя то, что ты тащила одна. Пусть я буду плохой. Мне нормально. Я выдержу, а ты уже нет.
— Кирилл, нам некуда идти!
— Есть куда. Комнату снимем. Потом однушку. Потом свою купим.
— На какие деньги?
— На заработанные, — сказал он. — Я на следующей неделе иду на аттестацию по аргону, высший разряд. Это плюс к ставке. Ты бросишь бесплатные субботы у неё и возьмёшь свои частные баки. Посчитай. Просто посчитай.
Юля не стала считать. Она села на пол в коридоре, прямо на коврик, и сидела так минут десять, а Кирилл сидел рядом на корточках и молчал.
Через час позвонила бабушка — Анна Тимофеевна, мать Лидии Сергеевны, семьдесят девять лет, деревня в ста километрах, дом с печкой и телефон, по которому она говорила громко, будто перекрикивала расстояние.
— Юлька! Что у вас там?
— Ба, ты уже знаешь?
— Лидка звонила, орала полчаса. Говорит, зять её из дома выгнал.
— Это она нас выгоняет.
— Я так и поняла, — сказала бабушка. — Я ей и напомнила кое-что. Ты знаешь, как я её замуж отдавала?
— Нет.
— А я расскажу. Ей девятнадцать было, ему двадцать один, ни кола ни двора. Я корову продала, последнюю. На эти деньги они первый год жили. Я к ним ездила, полы мыла, пелёнки твои кипятила, огород свой бросала. Я у неё ни одной субботы не отняла. Ни одной, слышишь?
— Слышу.
— Вот я ей это и сказала. А она мне что ответила, знаешь? Она мне ответила: мам, ты не понимаешь, у меня положение другое было.
— А ты?
— А я ей: положение у всех одинаковое, Лида. Одни отдают, другие требуют. Ты выбрала требовать.
Юля прижала телефон плечом.
— Ба, она нас правда выселяет.
— Правда, — вздохнула Анна Тимофеевна. — Я её просила. Она уперлась как тёлка в воротах. Говорит, дочь обязана, и точка. Юль, ты только вот что запомни: гордость — штука дорогая, но дешевле она не станет. Езжайте. Живите. Работайте. А она пусть в своей пустой квартире посидит и подумает.
Съехали за четыре дня. Вещи поместились в две ходки газели. Ключи Юля оставила на полке в прихожей, а из паспорта заранее убрала регистрацию — сама сходила и снялась с учёта, чтобы никто потом не мог сказать, что её выписывали через суд.
Мать пришла на следующий день после переезда, обошла пустые комнаты и позвонила дочери.
— Вы что, серьёзно?
— Серьёзно.
— Я думала, вы образумитесь. Я думала, ты его приструнишь.
— Он мой муж, мам.
— Значит, ты выбрала.
— Я не выбирала. Ты предложила выбрать, на тебя работать или съехать, — сказала Юля. — Это твоя формулировка, не моя.
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
Комната была одиннадцать метров в старом доме с деревянными перекрытиями, соседи — пожилая пара и мужчина, который чинил обувь прямо в своей комнате. Плита — общая. Стол они поставили у кровати и ели, сидя рядом, как в поезде.
Первые месяцы были такими, что Юля старалась потом о них не вспоминать подробно.
В ноябре Кирилла отправили в командировку на три недели на завод в другой области: монтаж линии, работа по двенадцать часов. В декабре у Юли началась экзема на руках от растворителей, и она полторы недели работала в двух парах перчаток, а ночью сжимала кулаки, чтобы не расчёсывать.
В январе им подняли плату за комнату на две тысячи.
— Ищем другую? — спросил Кирилл.
— Нет, — сказала Юля. — Ищем деньги.
Она пришла к начальнику цеха и сказала прямо: дайте мне все сложные подборы, я возьму сверхурочно, и ставьте на меня клиентов, которые не хотят «примерно похоже». К весне за её именем в городе закрепилось короткое: «К Юле, она попадёт». Она попадала. Даже в тот безумный красный с золотой искрой, который японцы делали девять лет назад и больше никогда.
Кирилл сдал аттестацию, потом вторую, потом его поставили бригадиром на участок ёмкостей, потом — мастером.
Они считали каждый месяц. У них был блокнот в клетку, где столбиком шли две цифры: заработали и отложили. Второй столбик рос медленно и упрямо.
— Знаешь, что самое тяжёлое? — сказала Юля как-то ночью. — Не деньги. А то, что я всё время жду звонка.
— Она не звонит.
— Вот и жду. Я двадцать восемь лет жила по её расписанию. У меня внутри до сих пор стоит будильник на семь утра в субботу.
— Сломаем будильник, — сказал Кирилл.
— Ты не жалеешь, что тогда взял трубку?
— Нет. Я жалею только, что не взял её раньше.
Лидия Сергеевна не звонила почти четыре месяца. Она была занята другим: она рассказывала. Соседкам, коллегам по конторе, где работала кладовщицей, женщинам в очереди у поликлиники. Рассказ был отточенный, с интонациями.
— Зять попался — чистое наказание. Настроил дочь против матери. Я им квартиру дала, бесплатно, слышите, бесплатно! А он мне заявил: ваши нужды меня не касаются. Каково?
Слушательницы охали. Кто-то советовал потерпеть, кто-то — сдать квартиру и жить в своё удовольствие.
Сдать она не смогла.
Дважды приходили наниматели, смотрели, соглашались. Дважды Лидия Сергеевна в последний момент говорила: я передумала, извините. Она сама себе объясняла это тем, что чужие люди разобьют дедов сервиз и залапают обои.
Правда была проще: она ждала. Она была совершенно уверена, что зимой, в чужой комнате с общей плитой, дочь не выдержит и попросится обратно. И тогда квартира должна стоять готовой — чтобы Юля вошла, села на диван и сказала: мам, прости.
Квартира стояла. Пыль ложилась ровным слоем. Лидия Сергеевна приезжала раз в две недели, протирала подоконники, проверяла воду в кранах и уезжала, заперев дверь.
А на даче теплицу в тот год так и не накрыли. Одной было не справиться.
ЧАСТЬ ЧЕТВЁРТАЯ
Про ипотеку она узнала от бабушки, в августе, по телефону.
— Лида, ты сидишь?
— Сижу. Что случилось?
— Юлька с Кириллом квартиру взяли. Двухкомнатную, в новом доме. Ипотеку оформили, первый взнос сами собрали.
— Сколько?
— Чего сколько?
— Сколько собрали?
— Да какая тебе разница сколько! — рассердилась Анна Тимофеевна. — Ты спроси, как они её собирали. Она с руками в трещинах ходила, он два года без отпуска. Вот что спроси.
Лидия Сергеевна медленно опустилась на стул у себя в прихожей.
— Значит, не вернутся.
— Не вернутся, — подтвердила мать. — Ты этого добивалась?
— Я добивалась, чтобы она уважала.
— Уважение, Лида, это не когда человек в семь утра с известью стоит. Уважение — это когда тебе звонят просто так. Ты давно просто так звонила?
Молчание в трубке было долгим.
— Мам, ну ты-то хоть на моей стороне будь.
— Я на стороне правды. Я тебе корову продала, когда ты замуж выходила. И ни разу не сказала тебе за неё деньги отдать. А ты дочери квартиру дала и каждый год из неё вычитала субботами. Вот и вся разница между нами.
— Ты меня попрекаешь коровой?
— Я тебе объясняю, что я тогда не считала. А ты считала всегда.
Лидия Сергеевна положила трубку и просидела в прихожей до темноты.
Потом начались попытки.
Первый звонок дочери она сделала в сентябре, и голос был непривычно мягкий.
— Юль. Здравствуй.
— Здравствуй.
— Я слышала, вы квартиру купили. Поздравляю.
— Спасибо.
— Большая?
— Пятьдесят четыре метра. Ремонт делаем сами, по вечерам.
— Ну вот, — оживилась мать. — Раз по выходным вы всё равно свободны, приезжайте в субботу ко мне. У меня антресоли надо разобрать, там хлам с зимы лежит. И заодно шифоньер на дачу перевезёте, Кирилл же с машиной?
Юля закрыла глаза и очень медленно вдохнула.
— Мам. Мы не свободны по выходным. Мы в это время кладём плитку.
— Плитка подождёт.
— Не подождёт. У нас платёж каждый месяц, и мы не можем нанимать бригаду.
— Я, значит, подожду?
— Ты можешь позвонить не с заданием, — сказала Юля. — Просто позвонить.
— Я и звоню просто!
— Ты позвонила и через две фразы перешла к антресолям, шкафу и требованиям.
Кирилл в этот раз не вмешался. Он сидел напротив, сортировал саморезы по банкам и молчал. Он больше не брал удар на себя — не потому, что устал, а потому, что видел: жене он уже не нужен в роли щита.
Вторая попытка была в ноябре, на дне рождения бабушки в деревне. Собрались все. Лидия Сергеевна села рядом с дочерью, положила ей руку на запястье и сказала почти нежно:
— Юленька, давай забудем. Я погорячилась тогда.
— Хорошо.
— Правда?
— Правда. Я не держу зла.
Мать просияла и тут же добавила:
— Тогда в декабре поможешь мне генералку сделать? Перед Новым годом. Окна, люстры, холодильник разморозить.
— Нет.
— Что значит нет? Ты же сказала, что забыла!
— Я забыла обиду. А расписание обратно не приму.
— Юля!
— Мам, послушай меня спокойно. Я приеду к тебе в гости. Я привезу продукты. Я оплачу тебе клининг перед праздниками, если хочешь, — деньгами, честно, я могу себе это позволить. Но я не буду мыть твои окна по разнарядке. Никогда больше.
Лидия Сергеевна убрала руку.
— Мне не нужны твои деньги. Мне нужна дочь.
— Тебе нужны мои руки, — сказала Юля. — Дочь у тебя и так есть.
За столом стало тихо. Анна Тимофеевна постучала ложкой о край тарелки и громко объявила, что несёт второе, и все зашевелились.
Третья попытка случилась весной, и она была самой откровенной.
ЧАСТЬ ПЯТАЯ
Мать приехала к ним сама, без предупреждения, в субботу. Поднялась на седьмой этаж, оглядела свежие стены, новые двери, кухню, собранную Кириллом по частям.
— Ну, хорошо живёте, — сказала она, и в этом «хорошо» было больше упрёка, чем в целом скандале.
— Проходите, Лидия Сергеевна, — сказал Кирилл. — Сейчас накрою.
— Не надо мне накрывать. Я по делу.
Она села за стол, сложила руки перед собой и заговорила по-деловому, будто зачитывала предложение с выгодными условиями.
— Юля. У меня к тебе разговор серьёзный. Мне пятьдесят четыре. Я одна. Квартира стоит пустая, я её так и не сдала, потому что берегла для тебя. Вот моё слово: я оформляю дарственную на тебя. Хоть завтра, у нотариуса. Но с условием.
— С каким?
— Ты возвращаешься в семью. По-настоящему. Дача на тебе, дом на мне. Каждые вторые выходные — у меня. Заболею — ухаживаешь. Всё по-человечески.
Юля молчала долго. Потом сказала — и голос у неё был совсем ровный, рабочий, такой, каким она объясняла клиентам, почему их цвет невозможно подобрать по коду:
— Мам, ты сейчас предложила мне договор пожизненного содержания с иждивением. Он есть в законе, у него даже статья своя. Только там пишут объём: сколько раз в неделю, какие продукты, какая сумма. И заверяют у нотариуса. А ты предлагаешь то же самое, но без бумаги, без цены и с правом в любой момент передумать.
— Ты чего несёшь? Какая бумага, я тебе мать!
— Вот именно. Ты мне мать. Поэтому мне особенно противно слышать от тебя коммерческое предложение.
Лидия Сергеевна подалась вперёд.
— Я тебя рожала! Я тебя поднимала! Я в тебя вложила всю жизнь, всё до копейки! И я имею право на отдачу!
Вот оно. Слово прозвучало, и его уже нельзя было забрать.
— На отдачу, — повторила Юля. — Ты сама сейчас сказала. Не на любовь. На отдачу.
— А как иначе?! Люди детей для чего растят? Чтобы в старости было кому стакан подать!
— Нет, мам. Люди рожают детей, потому что хотят их. А ты, оказывается, делала вложение. И все двадцать восемь лет собирала проценты. Субботами. Отпусками. Моими планами.
— Это неблагодарность!
— Это арифметика, — сказала Юля. — Причём твоя, не моя. Я посчитала один раз, ещё в той комнате с общей плитой. Знаешь, сколько выходных я тебе отдала за восемь лет замужества? Больше двухсот. Двести дней моей единственной жизни. И ни разу ты не сказала: Юль, спасибо, отдохни. Всегда было: мало, надо ещё, ещё, ещё, ты обязана.
— Так это он тебя научил! — мать резко повернулась к Кириллу. — Ты! Ты нас развёл!
Кирилл поставил перед ней стакан с водой и сел напротив.
— Лидия Сергеевна, я вам одно скажу. Я тогда взял трубку, чтобы вы злились на меня, а не на неё. Я был готов быть у вас плохим до конца жизни. Мне не жалко. А выселили нас не мои слова. Выселили нас ваши.
— Я пошутила!
— Вы дали неделю, — спокойно сказал он. — Мы уложились в четыре дня. За два года вы ни разу не сказали: вернитесь. Вы говорили: приезжайте, поможете.
Лидия Сергеевна встала. Руки у неё двигались резко, как у человека, который ищет опору и не находит.
— Значит, так. Значит, квартиру я сдам. Чужим людям. И тебе не оставлю ничего. Вообще ничего.
— Твоё право, — сказала Юля. — Это твоя собственность, ты вправе распорядиться ею как угодно. Хочешь — сдай, хочешь — продай, хочешь — завещай соседке. Я не претендую и претендовать не буду.
— И тебе не жалко?!
— Мне жалко другого. Мне жалко, что ты до сих пор думаешь, будто меня можно купить квадратными метрами. Меня можно было получить бесплатно, мам. Просто позвонить и спросить, как я живу.
Мать дошла до порога, обулась и обернулась.
— Ты чёрствая стала.
— Я стала взрослой. Это разные слова, но тебе они кажутся одинаковыми.
Дверь закрылась.
Квартиру Лидия Сергеевна в конце концов сдала — семье с ребёнком, за половину рыночной цены, потому что торговаться она не умела, а хотелось поскорее. Деньги складывала на книжку и не тратила: копила неизвестно на что, просто чтобы цифра росла.
На дачу ездила одна. Теплицу разобрала — сил не хватало. Яблони перестала белить на второй год.
Она так и не поняла, где именно всё сломалось. Она честно перебирала в памяти: кормила, одевала, в институт устроила, квартиру дала. Всё по её списку было правильно. И каждый раз упиралась в одно и то же объяснение, самое удобное: во всём виноват зять. Не выйди Юля за него — сидели бы сейчас вдвоём, чистили бы картошку и смотрели сериал.
С этим объяснением она и осталась. Оно грело плохо, но другого у неё не было.
Анна Тимофеевна прожила ещё четыре года и до конца ездила на праздники к внучке. К дочери — нет.
— Ба, ну съезди к ней разок, — просила Юля.
— Съезжу, когда она меня позовёт не по делу, — отвечала бабушка. — Пока что зовёт огород копать. Мне восемьдесят два, Юлька. Я своё откопала.
А Юля с Кириллом закрыли ипотеку на пять лет раньше срока.
К тому времени Юля уже не работала в чужом цехе: у неё была своя маленькая лаборатория подбора, две помощницы и очередь на месяц вперёд. Кирилл вёл участок на заводе и учил молодых варить так, чтобы шов проходил просвечивание с первого раза.
В тот вечер, когда пришло сообщение о последнем платеже, они сидели на полу в комнате, среди коробок с новыми шторами-рулонами, которые так и не собрались повесить, и смеялись, потому что оба забыли купить что-нибудь к празднику.
— Слушай, — сказал Кирилл. — У меня вопрос.
— Давай.
— Ты жалеешь, что тогда не поехала белить яблони?
— Ни одной минуты, — сказала Юля. — Я жалею только о двухстах выходных, которые отдала до того.
Она помолчала и добавила, глядя на мужа:
— И знаешь что. Когда у нас будет ребёнок, я хочу дать одно обещание при свидетеле. Прямо сейчас, ты свидетель.
— Слушаю.
— Я никогда не выставлю ему счёт. Ни за роды, ни за бессонные ночи, ни за деньги, ни за метры. Ничего из этого не будет числиться за ним долгом. Пусть живёт свою жизнь, а не выплачивает мою.
Кирилл взял её ладонь — ту самую, с зажившими трещинами, которая умела угадать оттенок, недоступный приборам, — и сказал:
— Записано.
Через полгода они узнали, что будет девочка.
