Полина держала в руках маленький белый листок так, будто он мог рассыпаться от одного неосторожного вздоха. Цифры, подписи, две полоски на снимке — всё это складывалось в одно невозможное слово. Двое. Не один, а сразу двое.
— Вы уверены? — спросила она тихо, прижимая ладонь к животу. — Совсем-совсем уверены?
— Уверена настолько, насколько вообще можно быть уверенной в хорошем, — улыбнулась женщина напротив. — Поздравляю вас. После всего, через что вы прошли, это похоже на чудо.
— Чудо, — повторила Полина, и голос дрогнул. — Я столько лет этого ждала. Я уже почти разучилась ждать.
Она вышла на улицу и долго стояла, не двигаясь, глядя на свои руки. Где-то рядом гудели машины, спешили люди, кто-то смеялся в телефон. А у неё внутри росла целая вселенная, и пока об этом не знал никто, кроме неё и доктора.
— Привет, — прошептала она едва слышно, наклонив голову. — Привет, мои хорошие. Я ваша. Я теперь совсем-совсем ваша.
Она набрала номер Романа, но услышала только короткие гудки. Тогда она засмеялась — мягко, по-детски, прикрыв рот ладонью.
— Ничего, — сказала она будущим детям. — Мы сделаем сюрприз вашему папе. Приедем к нему сами. Я даже открытку купила, представляете? Розовую, с надписью.
В сумке лежала открытка. На лицевой стороне аккуратными золотыми буквами было выведено короткое слово: «Папе». Полина выбирала её почти час, перебирая десятки, и остановилась именно на этой — потому что слово было простым и огромным одновременно.
— Я запишу видео, — продолжала она, торопливо шагая к остановке. — Как он откроет, как у него лицо поменяется. Он же будет в шоке. Хороший такой шок.
Она представляла это всю дорогу. Как Роман поднимет глаза, как растеряется, как обнимет её прямо посреди людей. Шесть лет они шли к этому, через надежды и срывы, через бесконечные обследования и слёзы в подушку.
— Мы всё выдержали, — сказала она тихо. — Папа меня ни разу не упрекнул. Ни единого раза. Он терпел вместе со мной.
Она верила в это так искренне, что даже не заметила, как улыбается незнакомым прохожим.
*
Здание, где работал Роман, встретило её прохладным мрамором и стеклянными дверями. Полина поправила волосы, достала телефон и приготовилась снимать. Сердце колотилось от нетерпения.
— Так, спокойно, — сказала она себе. — Сейчас найду его и…
И тут она его увидела.
Роман стоял у входа, чуть в стороне, под навесом. Рядом с ним — женщина в светлом пальто, с гладкими волосами и тонкими, уверенными движениями. Она держала его за лацкан пиджака так, как держат только своё.
— Рома? — беззвучно произнесла Полина.
А потом он наклонился и поцеловал эту женщину. Медленно, привычно, без капли смущения, будто делал это тысячу раз. И женщина ответила ему так же спокойно, по-хозяйски.
Телефон скользнул в кармане. Открытка выпала из ослабевших пальцев и легла на мокрый асфальт, прямо в мутную воду у бордюра. Золотые буквы «Папе» начали медленно расплываться.
— Рома, — сказала Полина уже вслух, и голос её прозвучал чужим.
Он обернулся. Лицо его на секунду застыло, как у человека, которого выдернули из тёплого сна в ледяную комнату.
— Полина? Ты… ты откуда здесь?
— Я приехала тебя обрадовать, — ответила она. — А ты, оказывается, и без меня радуешься.
— Это не то, что… — начал он и осёкся.
— Только не говори банальностей, — попросила она. — Хотя бы это не делай. Кто она?
Женщина шагнула вперёд, оглядела Полину с головы до ног и чуть приподняла бровь.
— Меня зовут Элеонора, — сказала она ровно. — Думаю, нам всем пора уже поговорить начистоту.
— Нам? — Полина перевела взгляд на мужа. — Рома, объясни мне, что происходит.
— Пять лет, — выдохнул он, глядя в землю. — Мы с Элеонорой вместе пять лет.
Полина медленно подняла руку и зачем-то поправила воротник, будто это могло удержать мир на месте.
— Пять лет, — повторила она. — Это ведь как раз тогда, когда я ложилась под капельницы. Когда я считала дни. Когда я тебя умоляла потерпеть ещё немного.
— Полина…
— Я терпела ради нас. А ты терпел меня — ради неё.
Элеонора усмехнулась и поправила сумочку на плече.
— Давайте без драм на пороге, — сказала она. — Вечером поговорим как взрослые люди. У нас есть к вам предложение.
— У нас, — глухо повторила Полина и наклонилась.
Она подняла открытку из лужи. Размокшая, испорченная. Полина аккуратно стряхнула с неё воду и протянула мужу. Слова «Папа-папа» и два сердечка почти расплылись.
— Хорошо, — сказала она. — Вечером так вечером.
*
Дома она не плакала. Она сидела на краю дивана, выпрямив спину, и тихо разговаривала с теми, кого ещё никто, кроме неё, не знал.
— Не бойтесь, — шептала она. — Я с вами. Что бы тут ни случилось, я с вами.
Дверь открылась. Роман вошёл первым, за ним — Элеонора, уверенно, будто бывала здесь не раз.
— Ну вот, все в сборе, — сказала она и опустилась в кресло, закинув ногу на ногу. — Полина, давайте по-деловому. Без слёз, без истерик. Терпеть не могу, когда сопли по столу.
— Я развожусь с тобой, — сказал Роман, не глядя на жену. — Это решено. Я подаю заявление.
— Я знала это ещё на пороге твоего офиса, — ответила Полина спокойно. — Я только не знала, насколько далеко ты зайдёшь.
— А вот это уже моя часть, — оживилась Элеонора. — Слушайте внимательно, повторять не люблю. У меня нет детей. Так сложилось. А у вас, как я понимаю, целых два сразу. Не многовато ли для женщины, которую вот-вот вышвырнут из квартиры?
— Что вы сказали? — медленно произнесла Полина.
— Я сказала: двое — это перебор, — Элеонора подалась вперёд, и голос её стал резким, цепким. — Делаем так. Одного оставляешь себе. Второго отдаёшь. Чисто, красиво, никаких вопросов.
— Вы это серьёзно? — выдохнула Полина.
— Абсолютно, — Элеонора рубанула ладонью воздух. — А ты не строй из себя святую! Тебе же выгодно! Деньги дам, квартиру сниму, год оплачу вперёд. Сиди, расти своего и не вой. Где ты ещё такое предложение услышишь, а? Где?!
— Вы предлагаете мне выбрать, — Полина встала. — Выбрать одного из двух. Как… как товар на полке.
— Не делай из меня чудовище! — взвизгнула Элеонора, и лицо её исказилось. — Я тебе помогаю, дура! Ты же одна не вытянешь двоих! Сама на хлеб не заработаешь, а тут двое орущих ртов! Я тебе руку протягиваю, а ты морду воротишь!
— Рома, — Полина повернулась к мужу.
Муж молчал, разглядывая свои ботинки. Потом тихо, будто оправдываясь, сказал:
— Полина, ну а что такого. Тебе и правда легче будет. С одним.
— С одним, — повторила она, и в груди у неё что-то сжалось от этой простоты, с какой он отрёкся от собственной крови. — Ты только что разделил наших детей на нужного и лишнего. И даже не поморщился.
— Не передёргивай! — рявкнул он. — Я как лучше хочу!
— Лучше кому? — спросила Полина. — Ей? Себе? Своему спокойствию?
— Хватит! — Элеонора вскочила, тыча в неё пальцем. — Ты вообще кто такая, чтобы тут торговаться?! Тебя из жалости держали все эти годы! Думаешь, он тебя любил? Да он тебя терпел, потому что жалко выбросить было! А теперь, когда ты наконец на что-то сгодилась, ты ещё капризничаешь?!
Полина смотрела на них двоих и чувствовала, как тёплая, мягкая женщина, которой она была ещё утром, медленно отступает куда-то вглубь, уступая место кому-то другому.
*
— Значит, сгодилась, — произнесла Полина медленно. — То есть до сегодняшнего дня я была обузой, а теперь — инкубатор с доставкой.
— Я этого не говорила! — Элеонора икнула. — Но раз уж ты так грубо… да! Природа дала тебе то, чего не дала мне, и глупо этим не поделиться!
— Поделиться, — Полина усмехнулась. — Ребёнком. Поделиться.
— Слушай, не строй из себя оскорблённую невинность, — Элеонора заговорила быстро, брызгая словами. — Я в этой жизни всё сама взяла, понимаешь, всё! И этого возьму! У меня деньги, у меня связи, у меня всё! А у тебя что? Размокшая открытка и пустой холодильник!
— У меня они, — тихо сказала Полина, положив руку на живот. — Оба. И никакие твои деньги их не разрежут пополам.
— Да куда ты денешься?! — закричала Элеонора. — Ты приползёшь! Через месяц приползёшь, когда жрать станет нечего! И будешь умолять, чтоб я хоть какие-то деньги дала! А я ещё подумаю, давать или нет!
— Рома, — Полина повернулась к мужу в последний раз. — Я ведь любила тебя. По-настоящему. Я держала тебя за руку в самые страшные ночи и верила, что ты держишь меня.
— Полина, не надо, — буркнул он.
— Я и не надеюсь, — ответила она. — Я просто говорю это, чтобы потом не жалеть, что промолчала. Ты предал не меня. Меня — ладно. Ты предал тех, кого ещё ни разу не видел. И сделал это легко, между делом, по чужой указке.
Она прошла в спальню, достала из шкафа небольшой чемодан и принялась складывать вещи. Документы. Тёплый плед. Маленькие, едва больше ладони, вязаные пинетки, две пары, которые она купила тайком ещё год назад — на всякий случай, на удачу.
— Ты что, реально уходишь? — Роман встал в дверях. — Среди ночи? Куда? У тебя же никого нет!
— У меня есть они, — сказала Полина, застёгивая чемодан. — Этого пока достаточно.
— Идиотка, — прошипела из-за его спины Элеонора. — Ну и катись! Только потом не жалуйся! Такой шанс упустила, такой шанс! Да за мои деньги люди в очередь выстраиваются!
— Знаете, — Полина остановилась на пороге и оглядела их обоих, — самое странное в этой ситуации не то, что вы оба так поступили. А то, что вы оба собой при этом гордитесь.
Она вышла в подъезд, спустилась по лестнице и шагнула в холодный вечерний город. Чемодан тихо постукивал колёсиками по мокрому асфальту.
— Ну вот, мои хорошие, — сказала она спокойно. — Теперь нас только трое. И знаете что? Этого вполне хватит.
*
На перекрёстке у неё закружилась голова. Полина остановилась, придерживаясь за фонарный столб, и тут рядом притормозила старенькая, но чистенькая машина. Стекло опустилось, и оттуда выглянул мужчина.
— Прошу прощения, — сказал он, — но женщина с чемоданом, которая разговаривает сама с собой на пустом перекрёстке, — это либо очень интересная история, либо очень плохой вечер. Подвезти?
— Я разговариваю не сама с собой, — ответила Полина, чуть улыбнувшись. — Нас тут несколько.
— Ещё интереснее, — кивнул он. — Меня Глеб зовут. Садитесь, а то простудитесь, и тогда вас станет не несколько, а несколько чихающих.
Она села. В машине было тепло, пахло чем-то домашним, к зеркалу был привязан детский рисунок — кривое солнце и три человечка.
— Это дочка нарисовала, — пояснил Глеб, заметив её взгляд. — Восемь лет, а критикует мой стиль вождения так, будто ей сорок. Куда вас везти?
— Я не знаю, — честно сказала Полина. — Мне некуда.
— Так не бывает, — мягко возразил он. — Некуда — это всегда означает «ещё не придумал». А куда хотелось бы, если без денег и без стыда?
— Туда, где меня никто не назовёт лишней, — тихо ответила она.
Глеб помолчал, потом тронул машину с места.
— Расскажете? — спросил он. — Я не любопытный. Просто дорога длинная, а тишина в такие вечера — штука тяжёлая.
И Полина рассказала. Всё, от размокшей открытки до слов про инкубатор. Глеб слушал, не перебивая, не охая, не качая головой с фальшивым сочувствием.
— Знаете, — сказал он наконец, — мы не можем выбирать обстоятельства, но всегда можем выбрать, как к ним относиться. Так вот, вы уже выбрали. Вы вышли. А это, между прочим, не каждому по плечу.
— Я просто не могла иначе, — ответила Полина.
— Вот именно поэтому я вам верю, — улыбнулся он. — Слушайте, у меня есть свободная комната. Маленькая, с обоями в утятах — дочкина бывшая. Поживёте, осмотритесь, придумаете своё «куда». Без условий. И, заметьте, я ни одного ребёнка делить не предлагаю.
Полина засмеялась — впервые за этот бесконечный вечер по-настоящему.
— А вы не боитесь? — спросила она. — Чужая женщина, два будущих ребёнка…
— Я много чего боюсь, — признался Глеб. — Боюсь, что дочка вырастет и начнёт встречаться с парнем, который слушает плохую музыку. Боюсь, что забуду купить ей мороженое в субботу. А вот пустить в дом человека, которому больно, — это, знаете, совсем не страшно. Это, наоборот, единственное, что вообще имеет смысл.
— Спасибо, — прошептала Полина, прижимая ладонь к животу. — Слышите, мои хорошие? Кажется, нас стало чуть больше, чем трое.
Машина свернула в тихий двор, где горело тёплое жёлтое окно.
*
А в той самой квартире, которую Полина оставила навсегда, всё пошло не так с первого же дня.
— Элеонора, ну ты же говорила, всё будет легко! — Роман метался по комнате, размахивая телефоном. — А она трубку не берёт, адреса не знаем, документы все забрала! Как мы её теперь найдём?!
— А я почём знаю?! — огрызнулась Элеонора. — Ты её муж, ты и ищи!
— Бывший муж! Сама же настояла! — Роман повысил голос. — Из-за тебя я отказался от собственных детей! От обоих! А теперь — пусто! Ни жены, ни детей, ничего!
— Не смей на меня орать! — взвизгнула она. — Я тебе золотой план предложила, а ты его провалил! Надо было её удержать, ноги ей целовать, а не разводом размахивать!
— Это ты придумала про одного ребёнка! — закричал Роман. — Ты её довела этими своими «инкубаторами» и «приползёшь»! Кто так с матерью разговаривает?!
— А ты стоял и ботинки разглядывал! — Элеонора шагнула к нему вплотную. — Молчал, как воды в рот набрал! Мужик называется! Я хоть что-то делала, а ты только мычал!
— Я тебя послушал, вот в чём моя ошибка, — Роман схватился за голову. — Шесть лет с ней прожил, шесть лет терпел, дотерпел до самого ценного — и сам же всё растоптал. Ради чего? Ради тебя?
— Ах, вот как заговорил, — Элеонора прищурилась. — Растоптал он. А кто меня целовал у всех на виду? Кто мне про вечную любовь шептал? Теперь, значит, я виновата?
— Уходи, — глухо сказал Роман. — Просто уходи. Видеть тебя не могу.
— С радостью! — Элеонора схватила сумочку. — Думаешь, ты мне нужен такой, нытик без детей? Да за мои деньги я себе десять таких найду!
Дверь хлопнула. Роман остался один посреди комнаты, где ещё вчера была семья.
— Двое, — прошептал он, опускаясь на тот самый край дивана, где сидела Полина. — У меня было двое. И жена, которая держала меня за руку. И всё это держал в руках я сам. И сам же разжал пальцы.
Он достал телефон, набрал её номер. Длинные гудки, потом тишина, потом ровный голос: абонент недоступен.
— Какой же я был… — Роман уронил голову на руки. — Своими руками. Всё, до последней крошки, своими руками. И ведь никто не заставлял. Сам. Сам, дурак, сам.
Он сидел и повторял это снова и снова, в пустой комнате, где больше не было ни голоса жены, ни тихого шёпота, обращённого к двоим ещё не рождённым, и эхо его собственных слов было единственным, что ему теперь отвечало.
— Как же так вышло, — шептал он. — Как же так вышло, что я остался ни с чем.
