— Лизонька, ты в этих телефонах понимаешь, а я сто раз пробовала и всё без толку. Сделай мне, чтобы за квартиру само списывалось. А то я каждый месяц в очереди на почте стою.
Нина Петровна положила свой телефон на клеёнку, рядом с вазочкой сушек, и подвинула его к невестке. Елизавета вытерла руки о полотенце и взяла телефон. Банковское приложение было открыто на главной странице.
— Давайте. Где у вас квитанция?
Свекровь ушла в комнату искать квитанцию. Елизавета нашла в приложении раздел с платежами, начала заполнять реквизиты управляющей компании и, чтобы проверить номер лицевого счёта, открыла историю операций. Хотела найти прошлый платёж за квартиру.
Нашла другое.
«Поступление. Павел Андреевич Г. — 90 000 ₽». Двенадцатое марта. Это были деньги на ремонт ванной, Елизавета хорошо помнила, как Павел переводил их вечером, сидя на краю кровати. Ниже, в тот же день, через сорок минут: «Перевод. Тимофей Андреевич Г. — 90 000 ₽».
Она пролистала дальше. Ноябрь прошлого года. «Поступление. Павел Андреевич Г. — 38 000 ₽». Холодильник. Тот же день: «Перевод. Тимофей Андреевич Г. — 35 000 ₽». Июль. Сорок пять тысяч на санаторий. Через день сорок пять тысяч Тимофею.
Елизавета отложила телефон и посмотрела в сторону кухонного угла. Там гудел старый холодильник «Бирюса», жёлтый от времени, с магнитом в виде арбуза на дверце. Новый, по словам свекрови, стоял у неё уже почти год.
— Нашла! — Нина Петровна вернулась с квитанцией. — Ну что, получается?
— Получается, — сказала Елизавета. Голос у неё был ровный, она сама удивилась. — Можно я руки помою?
В ванной было всё то же самое, что и три года назад. Зелёная плитка с отбитым углом над раковиной. Ванна с ржавым пятном под краном. Шторка с дельфинами. Девяносто тысяч на ремонт этой ванной Павел отдал матери в марте. Нина Петровна тогда говорила, что мастера найдут к осени, сейчас все заняты.
Елизавета долго держала руки под холодной водой. Потом вернулась на кухню, доделала автоплатёж и даже показала свекрови, где теперь смотреть списания. Нина Петровна благодарила, совала ей пакет с сушками для Паши. Елизавета взяла сушки и ушла.
Дома, в съёмной двушке на Северной, она долго сидела в прихожей, не снимая куртки.
Павел был старшим. Елизавета узнала его историю постепенно, кусками, за годы. Ему было семь, когда родился Тимофей. Отец ушёл из семьи через год, и с тех пор Павел стал в доме кем-то вроде второго взрослого. Забирал брата из садика, грел ему суп, сидел с ним, когда тот болел, вместо того чтобы гулять со своими. В шестнадцать лет всё лето проработал на стройке, подавал кирпичи, чтобы оплатить себе поездку с классом в Петербург. Мать сказала, что денег нет. Через месяц она купила девятилетнему Тимоше велосипед за восемь тысяч.
— Ну, Тимоша же маленький, — объясняла она. — А ты уже взрослый, сам заработаешь.
С тех пор так и повелось. Павел сам заработал на институт, сам снял первую комнату, сам купил свою первую машину, старую «девятку». Тимофею мать оплатила платное отделение в колледже, который он бросил на втором курсе, потом курсы барменов, потом курсы фитнес-тренеров. Сейчас Тимофею было двадцать семь, он работал инструктором в спортзале, когда хотел, и жил с матерью. Павел был старше брата на семь лет, ему тридцать четыре.
Свадьба Павла и Елизаветы была четыре года назад. Скромная, в кафе на набережной, на двадцать человек. Нина Петровна не пришла.
— Пашенька, у Тимоши в этот день экзамен в ГАИ, — сказала она по телефону за три дня. — Я его повезу, ему без меня страшно. Вы уж там без меня, ладно? Я потом приеду, поздравлю.
Она не приехала ни потом, ни через месяц. Прислала сообщение: «Поздравляю, будьте счастливы». Без подарка, без открытки. Через полтора месяца, на двадцать третий день рождения Тимофея, она подарила ему новую игровую приставку и ещё конверт. Сколько в конверте, Елизавета так и не узнала, но Тимофей потом хвастался в соцсетях новыми кроссовками за двадцать тысяч.
Павел тогда ничего не сказал. Только долго курил на балконе.
После свадьбы Нина Петровна стала звонить сыну чаще. Почти каждый раз с просьбой. Балкон потёк, надо застеклить, это пятьдесят тысяч. Холодильник сломался. Ванна совсем развалилась, стыдно людей позвать. Врач посоветовал санаторий, а путёвка дорогая.
Елизавета никогда не возражала. Она знала, что такое одинокая пожилая мать с маленькой пенсией. Её собственная мама жила в Ачинске и тоже еле сводила концы с концами. Елизавета думала, что если они с Пашей не помогут, то кто тогда.
Сами они при этом жили очень скромно. Снимали двушку за двадцать восемь тысяч. Павел работал мастером по ремонту холодильного оборудования и получал около семидесяти пяти. Елизавета была администратором в ветеринарной клинике, работала по сменам, сутки через двое, и выходило пятьдесят две. Каждый месяц они откладывали на первоначальный взнос, сколько могли, обычно тысяч двадцать пять, иногда тридцать. Цель была миллион шестьсот. За три с половиной года набралось миллион сто.
Елизавета экономила на всём. Покупала продукты по акциям, готовила на три дня вперёд, сама стригла Павла машинкой. Прошлой зимой она ходила в осенней куртке, поддевая под неё два свитера, потому что в тот месяц Нина Петровна попросила деньги на холодильник, и покупку пуховика Елизавета отложила. Пуховик она так и не купила, решила дотерпеть до распродаж. Распродажа прошла, а свекровь попросила на ванну.
И всё это время деньги уходили Тимофею.
Павел пришёл в одиннадцатом часу, после вызова в супермаркет, где сломалась морозильная витрина. Елизавета так и сидела в прихожей.
— Лиза, ты чего? Что случилось?
Она рассказала. Сначала сбивчиво, потом спокойнее. Показала фото, которые успела сделать с экрана телефона свекрови, пока та искала квитанцию. Павел смотрел на эти фотографии долго. Потом положил её телефон на тумбочку и сел рядом с ней на пол прямо в куртке.
— Девяносто тысяч, — сказал он. — Я тогда премию квартальную отдал. Мы ещё в Ачинск к твоей маме не поехали.
— Я помню.
— А холодильник? Она мне фото присылала. Новый, серебристый.
— Паша, у неё «Бирюса» стоит. Жёлтая. С арбузом.
Павел молча открыл переписку с матерью, долистал до ноября и нашёл ту фотографию. Серебристый двухкамерный холодильник на фоне светлой стены. Стены у матери на кухне были в бежевых обоях с розочками.
— Это из интернета, — сказал он и выключил телефон. — Это картинка из магазина.
На следующий день он поехал к матери сам. Елизавета не поехала, он попросил. Вернулся через три часа. Лицо у него было серое, как будто он не спал двое суток.
— Она не отрицала, — сказал он с порога. — Сказала, что Тимоше нужнее. Что он молодой, ему жить надо, а мы и так справляемся. Что мы всё равно копим, значит, деньги у нас лишние. Что я старший и должен помогать брату, раз уж отца нет. И что она бы мне всё сказала, если бы я спросил. А я не спрашивал.
— А Тимофей?
— Тимофей сидел в комнате и играл в приставку. Даже не вышел.
Павел снял ботинки, прошёл на кухню, налил себе воды и выпил стакан залпом.
— Всё, Лиза. Больше ни копейки. Ни на холодильник, ни на ванну, ни на что.
Нина Петровна позвонила через два дня. Не сыну, Елизавете.
— Это ты его настроила, — сказала она без приветствия. — Я сразу поняла, ещё когда ты в мой телефон полезла. Я тебя как родную пустила, а ты мне в кошелёк заглядываешь. Жадная ты, Лиза. Мелочная. Тебе для родного брата мужа жалко.
— Нина Петровна, вы просили деньги на ремонт ванной. Ремонта нет.
— А это моё дело, на что тратить! Мне подарили, я и распорядилась!
Она бросила трубку. Следующие несколько месяцев она не звонила вообще. Ни Павлу, ни Елизавете. На день рождения Павла в октябре от неё не пришло даже сообщения. Павел весь вечер поглядывал на телефон, лежащий на столе экраном вверх, а когда Елизавета внесла торт, перевернул его экраном вниз.
Без переводов матери они впервые за несколько лет начали откладывать по тридцать пять, а иногда и по сорок тысяч. К октябрю миллион сто превратился в миллион триста. Елизавета купила себе пуховик. Тёмно-синий, до колена, на распродаже. Когда она в первый раз вышла в нём на улицу, Павел посмотрел на неё и сказал:
— Тебе идёт. Прости, что так долго.
В феврале Тимофей купил машину. Об этом Павел узнал от двоюродной сестры, которая скинула ему ссылку на страничку брата. На фотографии Тимофей стоял, облокотившись на белую «Киа» с красным бантом на капоте. Подпись: «Мечты сбываются, если в них верить».
— Миллион шестьсот, — прочитала Елизавета в комментариях, где Тимофей хвастался друзьям. — Мать помогла с первым взносом, остальное он в кредит взял. На пять лет.
— У него зарплата тридцать пять, — сказал Павел. — Когда он работает.
К маю Тимофей перестал справляться с платежами. Ежемесячный платёж был больше его зарплаты, а из спортзала его уволили за прогулы ещё в апреле. Нина Петровна, видимо, поначалу доплачивала из своей пенсии и подработки, пока могла. Потом не смогла.
Позвонила она Павлу в середине мая, в восемь утра, когда он ехал на работу.
— Паша, у Тимоши беда. Банк звонит каждый день. Просрочка уже два месяца. Сказали, если не заплатит, заберут машину и ещё долг останется. Ты должен помочь брату.
— Мама, я не брал этот кредит. И Тимофей у меня не спрашивал, когда брал.
— Он же твой брат!
— Он взрослый мужик, мама. Двадцать семь лет. Пусть продаст машину, закроет кредит, найдёт работу.
— Продаст! Да он на неё год мечтал! Какой ты бессердечный, Паша. Это она тебя таким сделала. Раньше ты не был таким.
— Раньше я тебе верил, — сказал Павел и отключился.
Нина Петровна звонила ещё несколько раз, он не брал. Потом наступила тишина. Елизавета думала, что на этом всё и кончится.
В четверг она была дома после ночной смены. Спала до обеда, потом сварила суп, развесила бельё и села с книжкой на диван. Около четырёх в дверь позвонили. Елизавета посмотрела в глазок и увидела свекровь. Нина Петровна стояла на площадке в своём бежевом плаще, с сумкой через плечо, и нетерпеливо переминалась с ноги на ногу.
Елизавета открыла. Свекровь прошла мимо неё в прихожую, не разуваясь, и сразу заглянула в комнату.
— Паша где?
— На работе. До семи.
— Ну и ладно. С тобой поговорю. Даже лучше.
Она прошла в комнату и села на диван, отодвинув книжку. Огляделась. Старый шкаф хозяйки квартиры с перекошенной дверцей, ковёр на полу, вытертый у порога, сушилка с бельём у окна, телевизор на тумбочке. Нина Петровна посмотрела на всё это так, будто оценивала, сколько оно стоит.
— Лиза, ты женщина умная, я знаю. Давай без Паши решим, он упёрся как баран. Тимоше надо платить кредит. Платёж тридцать одна тысяча. Я свои десять буду давать, больше не могу, я и так в долги влезла. Значит, двадцать тысяч в месяц с вас. Вы его брат, вы обязаны.
— Нина Петровна, мы копим на квартиру. Четыре года копим. Мы живём на съёмной, вы же видите.
— Вижу, — свекровь ещё раз презрительно обвела взглядом комнату. — Вижу, как вы живёте. Только мне не рассказывай. Сапоги новые в прихожей стоят, пуховик висит. Паша получает хорошо, ты тоже работаешь. Не строй из себя нищую! 20 тысяч в месяц на брата найдёте, а нет — кредит возьмёте!
Елизавета стояла посреди комнаты. Она вдруг почувствовала, что у неё дрожат руки. Пришлось сцепить их перед собой, чтобы свекровь не заметила.
Кредит. Им, на съёмной, четыре года откладывающим по копейке. Чтобы закрыть кредит Тимофея на машину, которую тот купил, чтобы сфотографироваться с бантом.
Ей вспомнилась осенняя куртка с двумя свитерами под ней. Девяносто тысяч, отданные вместо поездки к маме в Ачинск. Старая «Бирюса» с арбузом. Кафе на набережной и пустой стул, который они с Пашей до последнего не убирали, потому что Паша надеялся, что мать всё-таки приедет. Сообщение «Поздравляю, будьте счастливы». И приставка для Тимоши через полтора месяца.
— Вы на нашу свадьбу не пришли, — сказала Елизавета тихо. — И ничего не подарили. Ни рубля. Ни открытки. А теперь вы хотите, чтобы мы ради Тимофея влезли в долги.
— Не надо мне про свадьбу! — Нина Петровна вскочила. — У Тимоши тогда экзамен был! Ты сколько раз мне это ещё припоминать будешь?
— Я ни разу вам этого не припоминала. Ни разу за четыре года.
— Ах вот как! Значит, копила! Обиду копила, как и деньги свои! Я так и знала!
Они не услышали, как открылась входная дверь. Павел отпросился с работы пораньше, потому что вызов отменили. Он стоял в дверях комнаты, с сумкой с инструментами в руке, и смотрел то на мать, то на жену.
— Мама, ты что тут делаешь?
Нина Петровна резко обернулась.
— Пашенька! Вот хорошо, что пришёл. Объясни своей жене, как с матерью разговаривать надо. Я к ней по-хорошему пришла, о брате твоём поговорить. А она мне про свадьбу. Поставь её на место, Паша. Ты мужчина в доме или кто?
Павел медленно поставил сумку на пол. Подошёл к Елизавете и встал рядом с ней. Совсем рядом, плечом к плечу.
— Мама, это ты сейчас разговариваешь с Лизой неправильно, — сказал он. — На неё никто никогда так не кричал. Ни у неё дома, ни у нас. И ты не будешь.
— Что?
— Ты сколько у нас денег взяла за три года? Я посчитал, мама. Двести двадцать три тысячи. Балкон, холодильник, ванна, санаторий. И всё отдала Тимофею. Ни одного балкона, ни одного холодильника, ни одной путёвки. Ты мне фотографию холодильника из интернета прислала. Ты мне в глаза врала. Три года.
— Я мать! — закричала Нина Петровна. — Я имею право распоряжаться тем, что мне дали! Я вас не просила давать!
— Ты просила. Каждый раз.
— Неблагодарный! — она шагнула к сыну. — Ты хоть знаешь, сколько я в тебя вложила? Я тебя кормила, одевала, обувала! Я ночами не спала, когда ты болел! Я на двух работах работала, когда ваш отец сбежал! Я тебе в школу костюм покупала, портфель, тетради! Каждую копейку на тебя тратила! А ты мне теперь двадцать тысяч для брата жалеешь?
Павел слушал. Елизавета видела, как меняется его лицо. Сначала он был злой, потом растерянный, потом в нём появилось что-то такое, чего она никогда раньше не видела. Будто он смотрел на мать и впервые видел её целиком.
— Костюм, — сказал он. — Мама, костюм в первый класс мне дядя Коля купил. Ты сама рассказывала. А в Питер я на стройке заработал. Мне шестнадцать было. А Тимоше ты велосипед купила за восемь тысяч через месяц после того, как сказала мне, что денег нет.
— Ну и что? Он маленький был!
— Ему было девять. Мне было шестнадцать, и я кирпичи таскал всё лето. — Павел замолчал, потом продолжил тише. — Мама, ты ведь правда считаешь, что я тебе должен. За то, что ты меня вырастила. И долг этот я должен отдавать Тимофею. До конца жизни, да? Пока у него кредиты.
— Он твой брат! Ты должен о нём заботиться!
— А обо мне кто должен заботиться?
Нина Петровна открыла рот и не нашла, что ответить. Похоже, этот вопрос ей никогда в голову не приходил.
— Мы с Лизой четыре года копим на квартиру, — сказал Павел. — Мы живём в чужой квартире с чужим шкафом. Лиза позапрошлой зимой ходила в осенней куртке. Ты даже не заметила, мама. Тебе это не важно. Тебе вообще ничего про меня не важно. Только сколько я могу дать Тимоше.
— Не смей так со мной разговаривать!
— Уходи, мама.
— Что?
— Уходи. Это наша квартира. Хоть и съёмная. Уходи, пожалуйста.
Нина Петровна стояла посреди комнаты и смотрела на сына. Потом её лицо стало каменным.
— Если я сейчас уйду, — сказала она медленно, — у тебя больше нет матери. Слышишь, Паша? Я тебя вычеркну. Навсегда. Ты мне больше не сын. На порог тебя не пущу, в квартиру мою не войдёшь. Всё Тимоше оставлю. Так и знай.
Павел кивнул.
— Хорошо, мама. Пусть так.
Он сказал это спокойно. Без крика, без злости. Как будто давно знал, что этот разговор будет, и просто ждал, когда он наконец закончится.
Нина Петровна схватила сумку с дивана. В прихожей она задела плечом вешалку, и пуховик Елизаветы упал на пол. Свекровь даже не обернулась. Дверь хлопнула так, что в коридоре звякнуло зеркало.
Павел поднял пуховик и повесил его обратно. Аккуратно расправил капюшон. Потом прошёл на кухню и сел за стол.
Весь вечер он почти не разговаривал. Поел суп, вымыл тарелку, долго стоял на балконе. Елизавета не трогала его. Она понимала, что сейчас любые слова будут лишними.
Около одиннадцати она легла и выключила свет. Павел пришёл позже, лёг рядом, на спину, и долго смотрел в потолок. Потом Елизавета услышала, как он дышит. Неровно, с перерывами. Она повернулась. В темноте было видно, как у него дрожат плечи.
Она никогда не видела, как он плачет. Ни когда его сократили на старой работе, ни когда он сломал руку на объекте. Павел всегда был тем, кто держится.
— Паша…
— Я всю жизнь думал, что это я что-то не так делаю, — сказал он в темноту. — Что я плохо стараюсь. Что если я буду помогать больше, она меня когда-нибудь полюбит, как Тимку. Всю жизнь думал, Лиза.
Елизавета обняла его. Он уткнулся ей в плечо, как ребёнок, и она держала его, пока он не затих. Она гладила его по голове и думала о мальчике, который в шестнадцать лет таскал кирпичи, чтобы съездить с классом в Петербург. О том, что он, наверное, надеялся, что мама им гордится. О пустом стуле на их свадьбе, который он так и не дал убрать.
Утром они пили кофе на кухне. Павел был спокойный, только глаза немного опухшие. Он взял телефон, открыл контакты и молча показал Елизавете экран. «Мама». Нажал «Заблокировать». Потом нашёл «Тима». Тоже заблокировал.
— Ты уверен? — спросила Елизавета.
— Да.
Она взяла свой телефон и сделала то же самое.
Больше они с Ниной Петровной не общались. Ни на Новый год, ни на дни рождения. Двоюродная сестра Павла иногда присылала новости. В августе банк забрал у Тимофея машину и выставил на торги. Денег от продажи хватило только на часть долга, и Тимофей до сих пор что-то выплачивает. Нина Петровна взяла на себя ещё один кредит, чтобы помочь сыну, и рассказывает всем родственникам, что старший сын её бросил в трудную минуту. Павел выслушивал эти новости и ничего не говорил. Потом попросил сестру больше про мать не писать.
За год им всё же пришлось снять со счёта сто пятьдесят тысяч: весной Елизавете лечили зубы, а у Павла сгорел рабочий ноутбук. Но к ноябрю они всё-таки набрали нужную сумму. Миллион шестьсот двадцать тысяч. В декабре оформили ипотеку на однокомнатную квартиру в новом доме на окраине, с черновой отделкой, на девятом этаже. Ключи получили перед самым Новым годом.
Первые выходные они провели там с рулеткой и блокнотом. В квартире было холодно, пахло бетоном и свежей шпаклёвкой. Павел стоял на табуретке у окна и мерил ширину проёма для штор.
— Два сорок семь, — диктовал он. — Записала?
— Записала. А высота?
В этот момент у него в кармане завибрировал телефон. Павел слез с табуретки, достал его и посмотрел на экран. Незнакомый номер. Сообщение.
«Брат, привет. Это Тима, с нового номера. Выручи пятёрку до пятницы, очень надо. Маме не говори».
Павел прочитал вслух. Потом рассмеялся. Громко, по-настоящему, впервые за долгое время. Елизавета тоже засмеялась, сама не понимая почему.
— Маме не говори, — повторил Павел, вытирая глаза. — Нет, ты слышала?
Он заблокировал номер, убрал телефон в карман и снова полез на табуретку.
— Так. Высота. Два семьдесят от пола. Лиза, пиши. А шторы какие хочешь?
— Синие, — сказала Елизавета. — Под пуховик.
Павел посмотрел на неё сверху и покачал головой.
— Синие так синие.
