Буквы на таблице расплывались уже с третьей строчки.
— Ш, Б… М? — неуверенно сказала Маргарита Павловна, прикрывая левый глаз ладонью.
— Н, — поправила врач. — Это Н. Давайте левым.
С левым было ещё хуже. Маргарита Павловна различила только самую верхнюю строку, где буквы были размером с кулак.
Врач, молодая женщина в белом халате, долго светила ей в глаза фонариком, смотрела через какой-то прибор, записывала что-то в карту. Потом отложила ручку.
— Маргарита Павловна. У вас катаракта. На обоих глазах. Левый уже сильно, правый пока средне. Нужна операция.
— Это опасно?
— Нет. Операция плановая, частая. Меняем хрусталик на искусственный. Сама операция около получаса, домой обычно отпускают в тот же день. Но тянуть нельзя. Если продолжать откладывать, зрение будет ухудшаться, читать станет всё труднее.
— А по полису?
— По квоте можно. Но очередь. Сейчас примерно восемь месяцев. Платно в нашей клинике сорок пять тысяч один глаз. Девяносто за оба.
Маргарита Павловна вышла из клиники и долго стояла на ступеньках. Мартовское солнце било в глаза, и всё вокруг было мутное, как через запотевшее стекло.
Девяносто тысяч. У неё на книжке лежало сто десять. Всё, что она отложила с пенсии за три года. На чёрный день.
Чёрный день, кажется, наступил.
Маргарита Павловна прожила шестьдесят четыре года. Сорок лет из них проработала инженером-конструктором на машиностроительном заводе. В девяностые, когда завод полгода не платил зарплату, она по вечерам шила на заказ, а по выходным торговала на рынке пирожками. Муж, Пётр Иванович, работал на том же заводе мастером. Вдвоём они тогда сумели не только вырастить Антона, но и купить вторую квартиру. Однушку на соседней улице, у старого сквера. Маленькую, тридцать два метра. Купили по случаю, у уезжавших в Израиль соседей, недорого. Тогда же Пётр сказал:
— Рита, пусть будет. Сдавать будем. На старость. Чтобы ни у кого не просить.
Петра не стало восемь лет назад. Однушку Маргарита Павловна сдавала. Двадцать пять тысяч в месяц. С её пенсией в двадцать три это была нормальная жизнь. Без излишеств, но и без нужды.
Пять лет назад Антон женился. На Полине, менеджере страховой компании, бойкой, энергичной девушке с громким смехом. Свадьбу сыграли скромно. Снимать жильё молодым было дорого. И Маргарита Павловна предложила сама:
— Живите пока в однушке. Квартирантов я выселю. Платить мне не надо, только коммуналку. Копите на своё.
Полина тогда расплакалась от радости. Бросилась ей на шею.
— Маргарита Павловна, спасибо вам! Вы самая лучшая свекровь на свете!
Антон обнял мать и сказал:
— Мама, мы года за три накопим. Обещаю. Купим своё, и ты опять будешь сдавать.
Первый год Полина приезжала к свекрови по воскресеньям. С пирогами. На Восьмое марта дарила цветы. На день рождения купила ей тёплый халат. Говорила при всех: «Маргарита Павловна нас спасла».
Три года прошли. Потом четыре. Пять.
Накоплений не появилось.
Маргарита Павловна видела почему. Новые телефоны каждый год, Антону и Полине. Две поездки в Турцию. Новый диван в однушку, хотя старый был вполне нормальный. Кредит на машину, иномарку, для Антона. Рестораны по выходным, Полина выкладывала фотографии. Маргарита Павловна молчала. Это была их жизнь.
Полтора года назад Антон потерял хорошую должность. Он работал заместителем начальника склада в крупной торговой сети, получал семьдесят пять тысяч. Компанию купили москвичи, всех руководителей среднего звена сократили. Антону предложили остаться простым кладовщиком. Сорок пять тысяч. Он согласился. Другой работы не нашёл.
Полина зарабатывала семьдесят. Она стала главным кормильцем. И очень быстро начала об этом напоминать.
В январе, за воскресным обедом у Маргариты Павловны, Полина положила себе салат и сказала, не глядя на мужа:
— Мой-то теперь у нас коробки на складе считает. Хорошо, хоть я нормально зарабатываю. А то бы вообще на макаронах сидели.
Антон покраснел и уставился в тарелку.
— Полина, ну зачем ты так.
— А что? Правду сказать нельзя? Я, между прочим, всех тяну.
Маргарита Павловна посмотрела на сына. Тридцать четыре года, высокий, плечистый, весь в отца. Сидел, опустив голову, как провинившийся школьник. Ей стало его жалко до боли.
После этого обеда она стала помогать молодым чаще. Привозила продукты. Иногда, тайком от Полины, совала Антону в карман пять тысяч, десять. Ни о чём не спрашивала.
В конце марта, через неделю после визита к окулисту, Антон приехал к ней сам. Сел на кухне.
— Мама. Слушай. У меня машина встала. Коробка передач. В сервисе сказали, шестьдесят тысяч. А у меня кредит за неё ещё не выплачен. Без машины мне на склад добираться полтора часа. Ты не одолжишь?
Маргарита Павловна поставила перед ним чашку.
— Антоша. У меня нет свободных шестидесяти.
— Мама, ну у тебя же есть на книжке. Ты говорила, сто с чем-то.
— Есть. Но они мне нужны. Мне операцию на глаза делать. Катаракта. Девяносто тысяч. Я тебе рассказывала, на прошлой неделе по телефону.
Антон помолчал.
— А, ну да. Помню. Ладно, мама. Я понял.
Он уехал.
Вечером позвонила Полина. Голос у неё был злой, звонкий, с первых слов.
— Маргарита Павловна. Это правда, что вы Антону отказали? Сыну родному? Шестьдесят тысяч пожалели?
— Полина, мне самой нужны эти деньги. На операцию.
— Ой, какая операция! Подождёте по квоте, ничего с вами не случится. А Антону на работу ездить надо! Вы понимаете, что он без машины работу потеряет? Вы жадная, Маргарита Павловна. Жадная и бессердечная. Я вас всегда такой считала, только молчала.
Маргарита Павловна держала трубку и не могла поверить. Пять лет. Пять лет эта женщина живёт бесплатно в её квартире.
— Полина, дай мне, пожалуйста, Антона.
В трубке что-то зашуршало. Потом голос сына, неуверенный.
— Мама?
— Антоша. Ты слышал, что Полина мне сейчас сказала?
Антон помолчал.
— Мама, ну она расстроилась просто. Не обижайся.
— Антоша, ты же знаешь про мои глаза.
— Знаю, мама. Ну ладно, давай потом поговорим.
Он положил трубку.
Через неделю Маргарита Павловна поехала в однушку. Надо было снять показания счётчиков, она каждый месяц сама передавала их в управляющую компанию. Купила по дороге банку своих маринованных огурцов, которые Антон любил с детства. Поднялась на третий этаж, позвонила.
Дверь открыла Полина в домашнем костюме. Посмотрела на свекровь, на банку с огурцами. Не отошла с порога.
— Маргарита Павловна. Вы бы предупреждали.
— Полиночка, я на минутку. Счётчики снять.
— Счётчики Антон сам вам скинет. Фотографией. — Полина взяла у неё банку. — И вообще. Давайте так. Вы к нам без приглашения больше не приходите. Это наш дом. Нам неудобно, когда вы вот так.
Дверь закрылась.
Маргарита Павловна постояла на площадке своей квартиры. Своей. Купленной на деньги, которые они с Петром зарабатывали на заводе и на рынке. Ключ от неё лежал у неё в сумочке. И её туда не пустили.
Она спустилась вниз и долго сидела на лавочке в сквере.
С тех пор она почти не приезжала. Антон звонил раз в неделю, коротко. Про Полину не говорил. Маргарита Павловна записалась в очередь на операцию по квоте. На ноябрь.
В конце апреля Антон позвонил и попросил её прийти в воскресенье. Сам. По приглашению.
— Мама, Полина хочет поговорить. По-хорошему.
Маргарита Павловна пришла. Полина встретила её вежливо, даже улыбнулась. На столе стоял чай, печенье. Антон сидел на краю дивана.
— Маргарита Павловна, — начала Полина. — Мы тут подумали. Мы в этой квартире живём уже пять лет. Мы её обжили, ремонт косметический сделали, диван купили. По сути, это уже наш дом. Давайте вы её на Антона перепишете. Дарственную сделаете. Ну по-семейному. Всё равно ведь ему потом достанется. А так мы будем спокойны.
Маргарита Павловна поставила чашку.
— Нет, Полина.
— Почему?
— Потому что это моя квартира. Мы её с мужем покупали на старость. Чтобы я ни у кого не просила. Это моя подушка. Мне шестьдесят четыре года, у меня пенсия двадцать три тысячи. Если со мной что-то случится, я её продам или сдам. Я её не перепишу.
Полина поджала губы.
— То есть вы сыну не доверяете?
— Доверяю. Но квартира моя.
— Мама, — Антон поднял голову. — Ну правда. Ну уступи. Ради спокойствия. Ну что тебе стоит? Всё равно же моё будет.
Маргарита Павловна посмотрела на сына.
— Антоша. Я вам пять лет даю здесь жить бесплатно. Пять лет. Я до вашей свадьбы её сдавала за двадцать пять тысяч. Это полтора миллиона за пять лет, сынок. Полтора миллиона, которые я могла бы получить. Я вам их отдала. Вы обещали накопить на своё за три года. Где ваши накопления?
Полина вскочила со стула.
— Вот! Вот оно! Опять вы со своей квартирой! Опять тычете! Сколько можно напоминать? Я тут, между прочим, всех кормлю! Ваш сын сорок пять получает! А я семьдесят! Хватит изображать из себя главную! Сейчас в семье всё держится на моих деньгах! — заявила невестка.
В комнате стало тихо. Слышно было, как на кухне капает кран, который Антон уже полгода обещал починить.
Маргарита Павловна посмотрела на сына. Она ждала. Сейчас он скажет. «Полина, ты что». «Полина, это мама». «Полина, мы живём в её квартире». Хоть что-нибудь. Он же её сын. Она его тридцать четыре года растила.
Антон встал с дивана. Подошёл к матери.
— Мама, — сказал он тихо, глядя в сторону. — Иди, пожалуйста, домой. Ну правда. Ради тишины. Полина устала, на работе тяжело. Не надо сейчас.
Маргарита Павловна долго смотрела на сына.
Полина могла сказать что угодно. Жадная, бессердечная, хватит изображать главную. Это было неприятно, но это была чужая женщина. А сын… Сын сейчас просил её уйти из её собственной квартиры. Ради тишины. Ради того, чтобы его жене было спокойно. Он даже не посмотрел ей в глаза.
Она встала. Взяла сумочку.
И вдруг вспомнила всё сразу. Девяностые. Пирожки на рынке в минус двадцать. Ночи за швейной машинкой, когда пальцы не разгибались. Как они с Петром полгода ели одну картошку, чтобы собрать на эту однушку. Как Пётр сам перестилал здесь пол. Как она потом восемь лет одна держалась, сдавая её, чтобы не просить у сына. Как отдала её молодым, потеряв полтора миллиона. Как даже с больными глазами продолжала беречь каждую копейку, чтобы ни у кого не просить. Как стояла на лестнице с банкой огурцов перед закрытой дверью.
И вот теперь в её собственной квартире её выставляли как чужую.
Маргарита Павловна остановилась у двери. Обернулась.
— Антон. Полина. Я прошу вас освободить квартиру. В течение месяца.
Полина рассмеялась. Громко, звонко.
— Ой, Маргарита Павловна. Ну что вы. Не надо нас пугать. Мы же знаем, вы не серьёзно.
Маргарита Павловна вышла и закрыла за собой дверь.
На следующий день Антон приехал к ней. Злой, взъерошенный. Даже не снял куртку.
— Мама. Ты что вчера устроила? Полина всю ночь плакала. Ты понимаешь, что ты её оскорбила? Извинись перед ней.
— Я её оскорбила, Антоша?
— Ну да. Ты ей напомнила про квартиру. Про деньги. Она и так переживает, что я мало зарабатываю. Ей тяжело. Она устала. У нас денег вечно нет. Ты бы понимала.
Маргарита Павловна села на табуретку.
— Антоша. Скажи мне одно. Почему бедность даёт право унижать? Я в девяностые тоже была бедная. Я на рынке пирожками торговала. Я твоего отца ни разу не унизила. Ни словом. И свекровь свою ни разу. Почему Полине можно?
Антон молчал.
— Почему ей можно называть меня жадной, когда я ей пять лет отдаю квартиру? Почему ей можно не пускать меня в мой дом? Почему ей можно говорить, что я тут изображаю главную? И почему ты молчишь, Антоша?
— Мама, ты разрушаешь семью, — сказал Антон. — Ты понимаешь? Из-за квартиры. Из-за обиды. Ты разрушаешь мою семью.
Маргарита Павловна посмотрела на сына и поняла, что он её не слышит.
Через три дня она сходила в многофункциональный центр, где по средам принимал бесплатный юрист. Немолодой мужчина в очках выслушал её историю, посмотрел документы на квартиру.
— Маргарита Павловна, собственник вы, это главное. Квартира ваша, никаких прав у сына и невестки на неё нет. Сейчас вам нужно письменно потребовать от них освободить квартиру. Установите разумный срок, месяц-полтора. Если откажутся добровольно — тогда уже будем решать в установленном законом порядке. Но обычно одного письменного уведомления хватает.
Маргарита Павловна вернулась домой и написала письмо. От руки, крупными буквами, потому что мелкие уже плохо видела. «Антону Петровичу и Полине Сергеевне. Уведомляю вас, что прошу освободить квартиру по адресу… Прошу освободить квартиру до 31 мая. Ключи прошу передать мне лично. Маргарита Павловна Белова».
Соседка Галя помогла ей отсканировать и распечатать письмо в двух экземплярах. Один Маргарита Павловна отвезла сама. Позвонила в дверь. Открыл Антон.
— Мама?
— Вот. Возьми, Антоша.
Она протянула ему конверт. Он взял, развернул, прочитал. Лицо у него стало белым.
— Мама. Ты что, серьёзно?
— Серьёзно, Антоша.
Из комнаты вышла Полина. Взяла письмо из рук мужа. Прочитала. И на этот раз не засмеялась.
Через неделю Полина начала искать квартиру. Маргарита Павловна узнала об этом от соседки Гали, которая видела Полину в сквере с телефоном у уха, громко договаривающуюся о просмотрах.
Цены оказались неприятными. Однушка в их районе стоила тридцать три тысячи в месяц. Почти половина Полининой зарплаты. Двушку они не тянули вообще.
Как потом рассказал ей сам Антон, вечером того дня, когда они посмотрели пятую квартиру, он сел рядом с женой на кухне.
— Полина. Может, извинишься перед мамой? Ну просто скажи, что погорячилась. Она простит. Мы останемся.
Полина отодвинула ноутбук.
— Извиниться? Мне? Перед ней? За что? Ты хочешь, чтобы я унижалась ради чужих квадратных метров?
— Это мамины квадратные метры, Полина.
— Вот именно. Чужие. Не наши. Я за них унижаться не буду.
Они сняли однушку на самой окраине, в панельной девятиэтажке у кольцевой. Двадцать девять тысяч. Восемнадцать метров жилой, кухня пять. Окно на трассу. До Полининой работы час двадцать на двух автобусах. Машину Антону так и не починили, он продал её на запчасти и погасил часть кредита.
Тридцать первого мая Антон привёз матери ключи. Один, без Полины. Положил их на кухонный стол.
— Вот, мама. Мы съехали.
— Хорошо, Антоша.
Он постоял, будто хотел что-то сказать. Потом повернулся и ушёл.
Маргарита Павловна на следующий день поехала в однушку. Ламинат в коридоре был поцарапан. Ручка на двери в ванную отвалилась. На кухне так и капал кран. Она вызвала мастера, он за полдня всё починил. Две тысячи восемьсот.
В середине июня в однушку въехали новые жильцы. Молодая семья учителей из соседней школы, Олег и Таня. Таня, увидев на кухне старую швейную машинку Маргариты Павловны, спросила, нельзя ли ей иногда на ней шить. Маргарита Павловна разрешила. Сдала квартиру за двадцать восемь. Первого июля пришёл первый перевод.
Антон звонил редко. Раз в неделю, по пятницам. Говорил коротко. Маргарита Павловна от общих знакомых знала, что он теперь по вечерам после склада подрабатывает грузчиком в мебельном магазине. Три вечера в неделю, иногда в субботу. Что Полина экономит на всём. Что они перестали ходить в рестораны. Что телефоны в этом году не меняли. Что ругаются почти каждый день.
В конце августа Антон приехал к ней сам. Без звонка. Позвонил в дверь, и когда она открыла, она с трудом его узнала. Похудел, осунулся, руки в ссадинах.
— Мама. Можно?
Она пропустила его на кухню. Поставила чайник.
Антон сел на ту же табуретку, на которой сидел в марте, прося деньги на коробку передач. Долго молчал.
— Мама, — сказал он наконец. — Я тут посчитал. За аренду мы платим двадцать девять. За три месяца восемьдесят семь. Я как узнал, у меня в голове не уложилось. Ты нам пять лет не брала ни рубля. А это… Это полтора миллиона, мама. Как ты тогда и сказала. Я тогда даже не понял, что ты говоришь.
Маргарита Павловна молчала.
— Мама, прости меня. По-настоящему прости. Я тогда сказал тебе уйти. Из твоей же квартиры. Ради тишины. Я каждую ночь это вспоминаю. Я трус, мама. Я всегда боялся, что Полина уйдёт, если я ей возражу. А тебя не боялся обидеть. Думал, ты же мама, ты простишь.
Он закрыл лицо руками. Маргарита Павловна смотрела на его ободранные пальцы. Совсем как у Петра, когда тот приходил с завода.
— Антоша, — сказала она тихо. — Я тебя прощаю.
Он поднял голову.
— Правда?
— Правда. Ты мой сын. Но я тебе скажу одну вещь, и ты её запомни. Я больше не буду содержать вашу семью. Ни квартирой, ни деньгами, ни продуктами. Если будет беда, настоящая, приходи. Но жить вы будете сами. На свои.
Антон долго смотрел на мать. Потом кивнул.
— Понял, мама.
Полина так и не позвонила. Ни разу. Ни на день рождения Маргариты Павловны в сентябре, ни потом. Антон приезжал один. Однажды, в октябре, он сказал, что Полина до сих пор считает, что свекровь их выгнала на улицу без причины. Что она всем подругам рассказывает, как злая мать мужа отобрала у них дом.
— Пусть рассказывает, Антоша, — сказала Маргарита Павловна.
Они остались вместе. Антон и Полина. Платили за свою однушку на окраине, ругались, мирились. Антон к зиме нашёл работу получше, кладовщиком в другую сеть, на пятьдесят пять. Грузчиком подрабатывать перестал. Полина по-прежнему зарабатывала больше и по-прежнему ему об этом напоминала. Маргарита Павловна не вмешивалась.
Сына она любила. Но доверять ему, как раньше, уже не получалось. Когда он звонил, она каждый раз немного ждала, что сейчас он попросит. Он не просил. Но она всё равно ждала.
Операцию по квоте ей сделали в начале ноября. Сначала левый глаз. Через три недели правый. Сама операция заняла около получаса, домой она вернулась в тот же день, как и обещал врач.
Через несколько дней после второй операции Маргарита Павловна проснулась рано. Подошла к окну.
За окном рос старый клён. Тот самый, что Пётр когда-то посадил во дворе их дома. Последние два года Маргарита Павловна видела его как сплошное рыжее пятно.
Сейчас она видела каждый лист. Каждую жилку на нём. Капли воды после ночного дождя на кончиках. Воробья на нижней ветке, который чистил клювом перья.
Маргарита Павловна долго стояла у окна. Потом пошла на кухню, достала с полки старую шкатулку, где лежали иголки и нитки, вынула самую тонкую иглу и с первого раза, без очков, вдела в неё нитку.
