Золотистая, глянцевая кожа на бедре рождественского гуся лопнула, выпуская прозрачный, кипящий сок, который с уютным домашним шипением стекал на противень.
Этот звук, смешанный с ароматом печеных яблок и корицы, должен был обещать скорое застолье, звон бокалов и смех. Но Лена смотрела на птицу как на чужеродный, враждебный объект, вторгшийся в ее жизнь.
Она медленно, с каким-то механическим отупением вытерла руки о передник, чувствуя, как липкое тесто подсыхает на пальцах, стягивая кожу. Внутри нарастала глухая, ватная тишина, в которой каждый звук казался оглушительным.
За спиной, в коридоре, происходила суета, совершенно не вяжущаяся с предновогодним умиротворением. Резко звякнула металлическая молния на туго набитой дорожной сумке. Что-то тяжелое глухо ударилось об пол — кажется, парадные ботинки, которые он надевал всего два раза.
Сергей стоял у зеркала в прихожей и тщательно, с маниакальной аккуратностью повязывал кашемировый шарф. Он старательно избегал встречаться с женой взглядом, смотря куда-то поверх ее макушки, на пыльные антресоли, словно там, среди старых коробок с обувью, был написан текст его прощальной речи.
— Лена, ты должна понять, это не просто уход, это… квантовый скачок, — его голос предательски подрагивал от важности момента и, возможно, от липкого страха перед неизвестностью, который он пытался замаскировать пафосом. — Я перерос этот формат.
Оливье, «Ирония судьбы», ипотека за двушку в спальном районе, разговоры о ценах на бензин. Это болото, Лена. Трясина, в которой я задыхаюсь уже много лет.
Он говорил заученными, картонными фразами, явно почерпнутыми из дешевых пабликов по саморазвитию или, что вероятнее, со слов той, к кому он сейчас убегал.
— Алина — она другая. Она соткана из света, вибраций и вдохновения. Мы будем питаться энергией солнца и любви, практиковать парную тантру. Она веган-сыроед, понимаешь? С ней я наконец-то начну дышать полной грудью, а здесь… здесь я только перевариваю пищу и старею.
Лена перевела тяжелый взгляд с остывающего гуся на мужа. На его лице, гладко выбритом и пахнущем дорогим лосьоном, читалась гротескная смесь брезгливости к окружающей обстановке и щенячьего восторга перед собственным «героизмом». Он чувствовал себя героем романа, разрывающим цепи обыденности.
— То есть ужинать ты не будешь? — спросила она.
Голос прозвучал ровно, сухо, без единой слезливой ноты, словно треск ломающейся сухой ветки. Она потратила на этот ужин последние силы, ползарплаты и три часа жизни.
Сергей поморщился, словно от резкой зубной боли, и театрально закатил глаза к потолку.
— Господи, я ей о космосе, о вибрациях Вселенной, о предназначении, а она про желудок! В этом вся ты, Лена. Сплошная материя, никакой духовности. Приземленность. Я выбрал любовь, а не пищеварение.
Он решительно подхватил сумку, ручка которой натянула кожу на его пальцах. Внутри предательски звякнуло стекло — наверняка та самая бутылка коллекционного коньяка «на черный день», которую он прятал в глубине шкафа. Видимо, день настал, только для него он оказался праздничным.
— Не ищи меня. Я ухожу в новую реальность, где нет места бытовому рабству и кухонным разговорам.
Дверь захлопнулась с коротким, сухим щелчком, отрезавшим десять лет их брака, как гильотина. Лязгнул замок, и на лестничной площадке затихли шаги.
Лена осталась стоять посреди кухни, которая вдруг показалась ей огромной и холодной. В воздухе вместо аромата хвои и праздника теперь висел шлейф его резкого, «спортивного» одеколона, смешанный с тяжелым, жирным запахом запеченного мяса. Этот коктейль вызывал тошноту.
Она подошла к плите и выключила газ. Огонь погас с тихим вздохом.
Внутри не было истерики. Не было желания бить тарелки, рвать свадебные фотографии или рыдать, уткнувшись в подушку. Была только гулкая, звенящая пустота, как в квартире после выноса громоздкой, пыльной мебели, которая годами загораживала свет и мешала дышать.
Лена достала из холодильника запотевшую бутылку игристого. Пробка вылетела легко, с праздничным хлопком, ударилась в потолок, оставив там маленькую вмятину, и отскочила в мойку.
— Ну что ж, Сережа, — сказала она в пустоту, поднимая бокал. — Значит, мне больше достанется.
Она села за накрытый стол одна, напротив пустой тарелки Сергея, которая так и осталась девственно чистой. Оторвала гусиную ножку руками, прямо так, обжигаясь, и жадно откусила большой кусок. Жир потек по подбородку, но она не стала его вытирать.
Мясо таяло во рту, но вкуса она почти не чувствовала, мысли были заняты другим. Он ушел в свой «эфир», оставив ее на грешной земле с кредитами за ремонт, неоплаченными счетами за коммуналку и необходимостью выживать на одну зарплату библиотекаря.
Единственное, что ее сейчас действительно волновало — хватит ли его хваленой «солнечной энергии» на оплату отопления в январе, или он вернется, когда ударят первые крещенские морозы.
***
Второе января встретило Лену непривычной, звенящей чистотой и морозным воздухом, струившимся из приоткрытого окна.
В квартире не пахло застоявшимся майонезным салатом, перегаром и несвежими носками, как это обычно бывало после затяжных праздников с Сергеем и его шумными друзьями. Никто не бродил по залу в растянутых трусах, не требовал рассола, не включал громко телевизор с бесконечными, оглупляющими концертами.
Лена лежала на диване, раскинув руки, и наслаждалась тишиной. На лице была дорогая увлажняющая маска (подарок самой себе), в руках — миска с «Сельдью под шубой», которую она ела прямо большой ложкой, не заботясь о манерах и калориях.
Оказалось, что одиночество — это не страшно. Это не про тоску и слезы у окна. Страшно — это когда ты живешь с кем-то бок о бок, обслуживаешь его, подстраиваешься под настроение, ловишь каждый вздох, а в ответ получаешь только претензии и стойкое ощущение, что ты — удобная, многофункциональная бытовая техника с функцией секса по выходным.
Звонок в дверь прозвучал резко, грубо нарушив идиллию. Настойчивый, требовательный, нетерпеливый — три коротких, один длинный. Его фирменный стиль, от которого у нее раньше всегда сжималось сердце в предчувствии очередных поручений.
Лена замерла, ложка с куском свеклы зависла над миской. Она медленно, с достоинством сняла маску, вытерла лицо салфеткой и, не торопясь, шаркая тапочками, пошла в прихожую.
В глазок она увидела знакомую фигуру, но в ней не было прежнего лоска и «духовного величия».
На лестничной площадке, жалко ссутулившись и вжимая голову в плечи, переминался с ноги на ногу Сергей. От его просветления не осталось и следа: трехдневная щетина росла клочками, под глазами залегли глубокие фиолетовые тени, а дорогой кашемировый шарф был небрежно, кое-как намотан на шею.
Лена щелкнула замком, открывая дверь, но не отступая назад ни на шаг, преграждая путь своим телом.
Сергей, однако, не заметил препятствия. Он буквально ввинтился, просочился в прихожую, жадно, со свистом втягивая носом воздух. Из кухни доносился умопомрачительный, густой запах разогретых домашних котлет с чесноком.
— Ленка… — выдохнул он хрипло, словно путник в пустыне. — Я ошибся, Лен. Я жестоко ошибся.
Он скинул ботинки привычным движением, не развязывая шнурков, ударив пяткой о пятку. Словно выходил за хлебом пять минут назад, а не бросал семью навсегда.
— Алина… она, конечно, муза и все такое. Но, понимаешь, сельдерей — это зло. Это орудие пыток.
Он произнес название овоща с такой нутряной ненавистью, словно это было имя его личного врага, разрушившего жизнь.
— Два дня. Два проклятых дня на зеленом смузи из крапивы и пророщенной пшенице. Я думал, у меня желудок сам себя переварит от кислоты. Я там в туалете сидел, на белый кафель смотрел и мечтал о твоем борще. Я его вкус на языке чувствовал.
Он попытался улыбнуться, но улыбка вышла жалкой, заискивающей и кривой.
— Давай мириться, а? Ну, с кем не бывает? Я дурак был, бес попутал, кризис среднего возраста, гормоны. Накладывай, я слона готов съесть, честное слово, вместе с хоботом.
Сергей уверенно, по-хозяйски двинулся на кухню, к своему законному месту во главе стола. Туда, где он царствовал десять лет, принимая заботу как должное, как воздух.
Лена смотрела ему в спину. Внутри ничего не дрогнуло — ни жалости, ни радости, ни злорадного торжества. Только холодное, спокойное понимание.
В голове включился невидимый калькулятор. Она вспомнила, как стояла у плиты 31 декабря, уставшая, с ноющей спиной, в муке, а он говорил ей про «низменные инстинкты» и «болото».
Она прошла на кухню следом. Сергей уже сидел, нетерпеливо постукивая вилкой по столу, гипнотизируя кастрюлю взглядом голодного волка.
— Ну, чего застыла? — поторопил он, не оборачиваясь, уже примеряясь к хлебнице. — Лей, да погуще. И сметаны не жалей, ложку чтоб стояла, а то у Алины только соевое молоко, гадость редкостная.
Лена подошла к столу. В руках у нее был не половник, как он ожидал.
Она молча, с сухим шорохом положила перед ним лист бумаги формата А4. Это был аккуратно распечатанный еще вчера текст — она знала, она нутром чувствовала, что он придет. Голод всегда побеждает дешевую философию.
— Что это? — Сергей недоуменно уставился на листок, моргая покрасневшими глазами.
— Меню, — ответила Лена будничным, бесцветным голосом, каким говорят уставшие официанты в придорожном кафе. — Кухня закрыта на спецобслуживание.
Ты ушел к музе? Вот у музы и питайся праной и солнечным светом. А здесь теперь частное коммерческое предприятие с ограниченной ответственностью.
Сергей опустил глаза. Строчки прыгали перед глазами, но смысл доходил быстро, ударяя по больному самолюбию.
Прейскурант «У бывшей»
-
Борщ вчерашний (наваристый, на сахарной косточке, со сметаной) — 1500 руб.
-
Котлета домашняя (свинина-говядина, жареная на сливочном масле) — 800 руб./шт.
-
Оливье (с настоящей докторской колбасой и соленым огурцом) — 1000 руб./порция.
-
Хлеб (бородинский, свежий, с чесноком) — 100 руб./кусок.
-
Чай с сахаром (крепкий, горячий, черный) — 300 руб.
-
Наценка за срочность, моральный ущерб и работу в праздничные дни включена в стоимость.
Сергей поднял на нее глаза, полные искреннего, почти детского возмущения и обиды.
— Ты с ума сошла? Лена, я твой муж! Мы десять лет вместе!
— Ты без пяти минут бывший муж, который бросил семью в новогоднюю ночь ради сыроедения, йоги и 23-летней феи.
Лена скрестила руки на груди, опираясь бедром о столешницу. Она чувствовала себя несокрушимой скалой, о которую разбиваются волны его эгоизма.
— Цены рыночные. Даже, я бы сказала, льготные, учитывая мою высокую квалификацию и твои отягчающие обстоятельства. Не нравится — иди к Алине. Там бесплатно. Крапива, говорят, очень полезна для очищения кармы и вывода шлаков.
В животе у Сергея предательски и громко, на всю кухню, заурчало. Запах котлет стал невыносимым, он обрел физическую плотность, обволакивал, дразнил, обещал неземное блаженство.
Алина действительно не держала дома ничего сытнее вялой рукколы в пластиковом пакете. Он вспомнил ее холодный, осуждающий взгляд, когда он робко заикнулся о вареном яйце. «Мы не едим мертвую материю, Сережа, это трупная энергетика», — сказала она, попивая зеленый смузи.
Он посмотрел на Лену. Она не шутила. В ее глазах не было привычной мягкости, той всепрощающей бабьей жертвенности, на которую он так рассчитывал и которой беззастенчиво пользовался.
Он полез в карман джинсов, достал потертый бумажник. Руки слегка дрожали от унижения и голода.
— Ведьма, — выплюнул он, с ненавистью отсчитывая купюры. — Ладно. Твоя взяла. Давай борщ. И две котлеты. И хлеба дай, два куска. Живо!
Он бросил на стол смятые деньги — три с половиной тысячи. Остатки новогодней премии, которую он планировал потратить на абонемент в элитный йога-центр, чтобы соответствовать новой возлюбленной.
Лена невозмутимо, двумя пальцами, взяла деньги, брезгуя касаться его руки. Пересчитала, проверила на свет, словно строгий кассир в банке.
— Сдачи не будет, — предупредила она, убирая купюры в глубокий карман халата. — Чаевые за обслуживание в нерабочее время.
Она налила борщ в глубокую тарелку, поставила в микроволновку. Равномерное гудение прибора казалось Сергею самой прекрасной симфонией на свете.
Он ел жадно, быстро, давясь, отламывая большие куски хлеба и макая их в густую, красную подливу. Лена сидела напротив, подперев подбородок рукой, и внимательно, с научным интересом наблюдала за процессом.
Раньше, в прошлой жизни, ей казалось милым, как он ест, она видела в этом здоровый мужской аппетит кормильца. Теперь это выглядело отталкивающе. Чужой, неприятный, потный мужчина пачкал ее накрахмаленную скатерть и крошил на ее чистый пол.
Сергей вытер хлебной коркой тарелку до зеркального блеска, откинулся на спинку стула и с облегчением расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, которая впилась в шею. Лицо его порозовело, взгляд стал масленым, осоловелым, ленивым.
Сытость вернула ему иллюзию контроля над ситуацией. Он снова почувствовал себя хозяином положения.
— Фух… Ладно, Лен. Нормально пошло. Душевно.
Он махнул рукой, великодушно прощая ей эту выходку с деньгами.
— Я тебя понимаю, ты обиделась, хотела проучить, показать характер. Имеешь право, женщина есть женщина, эмоции.
Пойду прилягу, телек посмотрю, там наверняка какой-нибудь боевик идет. Устал я с этими переездами, спина отваливается, прострелило. На Алине диван — одно название, жесткий, как тюремные нары, дизайнерский, черт бы его побрал.
Он с кряхтением поднялся, почесывая живот, и уверенно направился в сторону спальни. Туда, где стояла их широкая кровать с ортопедическим матрасом, купленным на ее годовую премию.
— Стоять, — голос Лены прозвучал не громко, но так властно и холодно, что Сергей споткнулся на ровном месте.
Он обернулся, недоуменно моргая, не веря своим ушам.
— Чего?
— Куда направился?
— Спать. Я дома, Лен. Хватит комедию ломать, посмеялись и хватит. Я устал.
Лена медленно покачала головой, глядя на него как на неразумного, нашкодившего ребенка, который не выучил важный жизненный урок.
— Нет, дорогой. Ты поел? Спасибо за визит, приходите еще, мы всегда рады платежеспособным клиентам. Ресторан закрывается на переучет.
— В смысле?
— В прямом. Ты здесь жил. Пока не ушел тридцать первого числа с патетичным заявлением о новой любви и свободе. Теперь твой дом там, где твоя муза, твои вибрации и твои вещи.
Сергей набычился, выдвигая вперед тяжелую челюсть, принимая позу оскорбленного хозяина.
— Это и моя квартира тоже! Я здесь прописан! Имею законное право пользования жилплощадью!
— Прописан, — спокойно, как с душевнобольным, согласилась Лена. — Но собственник — я. Квартира куплена мной до брака, на деньги моих родителей, ипотека тоже на мне. Ты здесь гость, Сережа. А в приличной гостинице спальные места распределяются строго согласно купленным билетам.
Она достала телефон, сделала вид, что сверяется с таблицей в Excel.
— Входной билет в спальню — 50 000 рублей за ночь. Категория Люкс, тишина, чистое, выглаженное белье, ортопедическая подушка. Оплата вперед, стопроцентная предоплата. Завтрак не включен, заказывается отдельно по меню.
Сергей вытаращил глаза, рот его приоткрылся в немом крике.
— Ты рехнулась?! Ты совсем берега потеряла?! Откуда у меня полтинник? Я все на подарки, цветы и такси потратил!
— Ну, тогда на выход. Время выселения.
Лена встала и решительно пошла в прихожую. Взяла его тяжелую сумку, которую он так и не разобрал, и выставила за порог, на холодную, пахнущую табаком лестничную клетку.
— У меня нет денег! У меня сто рублей на маршрутку осталось! Куда я пойду ночью?! — взвизгнул Сергей, семеня за ней, теряя остатки мужского достоинства.
— Какая жалость. Но бизнес есть бизнес, ничего личного. Только здоровые рыночные отношения. Ты же сам хотел свободы от быта? Вот она, твоя свобода. Полная, безграничная и бесплатная. Дыши полной грудью.
Она широко распахнула входную дверь, впуская сквозняк.
— Давай-давай. Не задерживай очередь. Музе привет и приятного аппетита.
Сергей попытался упереться рукой в косяк, его лицо пошло красными пятнами гнева.
— Лен, ну хватит цирка! Ночь на дворе! Я простужусь!
— К друзьям. На вокзал. В хостел. К маме, в конце концов. Мне все равно.
Она толкнула его в грудь. Не сильно, но в этом движении было столько ледяной, концентрированной решимости, накопленной за годы терпения, что Сергей отступил, споткнувшись о собственный порог.
Дверь перед его носом захлопнулась с финальным, бесповоротным звуком. Лязгнул один замок, потом второй, потом сухо щелкнула ночная задвижка.
Он постоял минуту, глядя на дерматиновую обивку двери, которую сам когда-то выбирал в строительном магазине. Потом в бессильной, слепой злобе пнул косяк ногой.
— Стерва! — крикнул он на весь подъезд, так что эхо разнеслось по этажам. — Пожалеешь еще! Приползешь ко мне на коленях!
За дверью было тихо. Лена не слушала его крики. Она уже шла на кухню, чтобы убрать грязную тарелку и вымыть пол там, где стояли его грязные ботинки. Она чувствовала не пустоту, а удивительную, звенящую легкость, словно с плеч свалился огромный мешок с камнями.
Эпилог
Прошел год. Лена не просто выжила, она выстроила свою жизнь заново, кирпичик за кирпичиком, превратив руины в крепость.
История с «Меню» сначала разошлась по подругам как анекдот, а потом превратилась в реальный, работающий бизнес-план. Лена поняла, что умение вкусно и сытно кормить — это редкий талант, который стоит хороших денег в эпоху полуфабрикатов.
Она открыла сервис доставки домашних обедов. Никакого модного «детокса» и микропорций, только нормальная, честная мужская еда: котлеты, пироги, наваристые супы. Отбоя от холостых мужчин и занятых офисных работников не было, заказы расписаны на неделю вперед.
В квартире она сделала ремонт, о котором давно мечтала, но на который у Сергея вечно «не было денег». Выкинула старый продавленный диван, купила огромное, уютное кресло для чтения и поменяла шторы на светлые, солнечные.
О Сергее она слышала редко и только мельком. С Алиной он расстался через неделю — голод и разница менталитетов победили любовь к чакрам. Мыкался по друзьям, снимал комнаты в дешевых общежитиях, менял работы, но нигде долго не задерживался. Общие знакомые говорили, что он пытался мутить какие-то схемы с автозапчастями, но подробностей никто не знал.
Однажды вечером, в канун Нового года, в дверь позвонили.
Лена ждала гостей к праздничному столу, поэтому открыла сразу, не глядя в глазок, с улыбкой на лице.
На пороге стоял Сергей.
Но это был не тот побитый пес, которого она выставила год назад. Он выглядел… опасно хорошо.
Дорогое пальто, идеально сидящий костюм, кожаные перчатки. Он раздался в плечах, взгляд стал жестким, цепким, оценивающим. В руках он держал не веник из роз, а увесистый кожаный портфель.
— Привет, Лен, — сказал он. Голос звучал низко, уверенно, без прежних заискивающих ноток.
Лена оперлась плечом о косяк, чувствуя, как внутри шевельнулось нехорошее предчувствие.
— Привет. Зачем пришел? У нас закрытая вечеринка.
Сергей усмехнулся. Улыбка не коснулась его глаз.
— Я пришел платить по счетам, дорогая. И пересмотреть условия нашего… контракта.
Он шагнул вперед. Лена хотела преградить ему путь, но он мягко, но настойчиво отодвинул ее рукой в перчатке. Сила в этом движении была пугающей.
— Я всё осознал. Я был дураком, когда ушел с пустыми руками. Но этот год меня многому научил. Особенно тому, что за все нужно платить. И я готов.
Он прошел в коридор, по-хозяйски оглядывая новый ремонт.
— Неплохо. Светло. Мои деньги на ремонт пошли?
— Твоих денег здесь нет, — отрезала Лена. — Уходи. Или я вызову полицию.
— Не вызовешь, — спокойно ответил он. — Потому что у нас семейный ужин.
В этот момент из кухни, вытирая руки полотенцем, вышел Виктор Петрович. Крепкий, надежный, в домашнем фартуке. Он увидел сына и замер.
— Сергей? — голос отца был строгим, но в нем промелькнуло удивление. — Ты что здесь делаешь?
Сергей медленно снял перчатки, бросил их на тумбочку. Посмотрел на отца, потом на Лену. И расхохотался. Смех был сухим, лающим.
— О, какая идиллия! Папа и бывшая жена. Сюжет для сериала на канале «Россия». Значит, слухи не врали. Ты занял мое место не только за столом, но и в постели?
— Выбирай выражения, — Виктор Петрович шагнул вперед, закрывая собой Лену. — Уходи отсюда. Тебе здесь не рады.
Сергей перестал смеяться. Лицо его окаменело.
— Я не могу уйти, папа. Видишь ли, у меня есть право здесь находиться. И дело не в прописке.
Он положил портфель на тумбочку, щелкнул замками и достал толстую пачку пятитысячных купюр. Бросил ее на столик с глухим звуком.
— Лена, ты говорила, входной билет стоит пятьдесят тысяч? Здесь полмиллиона. Предоплата за десять дней. Я голоден. И я остаюсь.
— Забери свои деньги и проваливай, — прошипела Лена.
— Не так быстро, — Сергей достал из портфеля папку с документами. — А это, папа, для тебя. Помнишь ту доверенность, которую ты подписал пять лет назад, когда мы открывали сервис?
Ты, кажется, забыл ее отозвать. А я… я нашел инвесторов. И теперь твой гараж, твоя дача и, боюсь, часть этой квартиры, в которую ты вложился, — это залог под мои новые проекты.
В прихожей повисла мертвая тишина. Виктор Петрович побледнел, его руки сжались в кулаки.
— Ты не посмел бы… — прошептал он. — Это наследство твоей матери.
— Мама умерла, папа. А жизнь продолжается. Рыночные отношения, как учила Лена. Ничего личного.
Сергей обошел застывшего отца, прошел на кухню, сел на свое старое место во главе стола и взял с блюда пирожок.
— Ммм, с капустой? Мои любимые.
Он откусил кусок, глядя на застывшую в дверях пару тяжелым, немигающим взглядом.
— Ну, чего встали? Наливайте борщ. Мы с папой должны обсудить проценты. И, кстати, Лен… где мое чистое белье? Я сегодня ночую в спальне.
Лена перевела взгляд на Виктора Петровича. Тот стоял, опустив плечи, словно постарел на десять лет за одну минуту. Сергей жевал пирожок и улыбался, и в этой улыбке не было ни капли любви, только холодный расчет и торжество победителя, который вернулся, чтобы забрать всё.
— Садитесь, — сказал Сергей, указывая на стулья. — Разговор будет долгим.
Лена почувствовала, как холодный сквозняк ползет по ногам, хотя дверь была плотно закрыта.
