— Это не просто железо, Нина Дмитриевна, это статус.
Олег нетерпеливо барабанил пальцами по клеенке, от него пахло резким, дорогим одеколоном, который безуспешно пытался перебить въедливый запах жареного лука.
Я смотрела на его руки: ухоженные, с аккуратным маникюром, совсем не похожие на руки моего покойного мужа, которые всегда пахли землей и мазутом.
— Марина, скажи матери, — он дернул плечом, обращаясь к моей дочери.
Дочь сидела напротив, опустив глаза в чашку, ей было стыдно, и я видела это по тому, как она нервно теребила край скатерти. Точно так же она делала в детстве, когда приносила из школы двойку и боялась признаться.
— Мам, ну правда… Олегу для работы нужно, его повысят, если он будет мобильнее. А дача… Ты же сама говорила, что спина болит.
Говорила я это всего один раз, года три назад, когда перетаскивала ведра с урожаем, но они запомнили.
Удобная у молодых память, избирательная. В криминальной сводке написали бы: «Зять вынудил пенсионерку продать недвижимость», но здесь не криминал, здесь семейный совет, или, точнее, рейдерский захват в миниатюре.
— Дача стоит два миллиона, — сухо ответила я, глядя в окно. — Машина твоя — три. Где еще миллион возьмете?
Олег оживился, в глазах блеснул хищный, жадный огонек.
— Кредит! Я уже все посчитал, с новой должностью закроем за год. Нина Дмитриевна, вы поймите, земля сейчас в цене падает, а автомобили дорожают, это экономически выгодно. Мы же о вас заботимся, вам тяжело там одной.
Забота в его исполнении звучала липко и фальшиво. Я встала и подошла к окну: внизу шумел проспект, поднимая пыль и гарь, а там, на даче, сейчас цвела сирень. Я знала каждый куст, каждую грядку, ведь муж строил тот дом сам, своими руками.
— Хорошо, — сказала я, не оборачиваясь.
За спиной послышался шумный выдох, словно воздушный шарик сдулся. Марина бросилась ко мне, обняла, и я почувствовала запах ее детского шампуня, смешанный с усталостью взрослой женщины. Олег уже кому-то звонил, договаривался о риелторе, не теряя ни секунды: для него я была не тещей, а активом, который нужно вовремя обналичить.
Сделка прошла подозрительно быстро. Покупатель, грузный мужчина с одышкой, даже не торговался — ему просто понравилось место у леса. А мне после нотариуса хотелось вымыть руки с мылом.
Мы вышли на улицу, где нещадно пекло солнце. Олег сиял.
— Нина Дмитриевна, деньги вам на счет пришли?
— Пришли.
— Отлично. Мы тогда завтра заедем? Снимем и сразу в салон, там акция до конца недели.
— Завтра, — кивнула я.
Я не собиралась отдавать деньги просто так, но и скандалить не хотела. Мне нужно было время, чтобы попрощаться не с дачей, а с иллюзией, что у моей дочери счастливая семья.
Вечером я поехала в банк и сняла всю сумму. Кассирша смотрела на меня с подозрением, пересчитывая пачки, которые потом тяжестью оттягивали мне плечо. Я привезла их домой и спрятала в старый комод, под стопки постельного белья, где они пропитались запахом лаванды.
Ночью я долго не могла уснуть и вспоминала странный разговор, который услышала неделю назад.
Олег тогда заперся в ванной и с кем-то ругался шепотом по телефону: «Катя, подожди… Я найду деньги, я решу вопрос, только не надо никому говорить». Тогда я решила, что Катя — это любовница, которая его шантажирует.
На следующий день я решила проследить за Олегом. Что-то в его поспешности меня насторожило, слишком уж он суетился, слишком часто проверял телефон, нервно улыбаясь экрану. Я сказала Марине, что плохо себя чувствую и поеду в поликлинику, а сама взяла такси и направилась к его офису.
Ждать пришлось недолго: он вышел в обед не один, а с женщиной — молодой, яркой, в легком платье. Они сели в его старую машину и поехали, а я кивнула таксисту: «За ними».
Мы приехали в спальный район на другом конце города, к обычной панельной многоэтажке.
Олег припарковался, женщина вышла следом, а потом из подъезда выбежали двое детей, мальчик и девочка, близнецы лет пяти. Они с визгом повисли на Олеге, и он подхватил их на руки, кружил, смеялся так искренне, как никогда не смеялся с Мариной.
Моя дочь пять лет лечилась от бесплодия, бегала по врачам и клиникам. А у него, оказывается, уже был готовый комплект. Я сидела в такси и смотрела, внутри было пусто, словно все чувства выжгли.
Достала телефон — камера у меня была хорошая, подарок дочери на юбилей. Я сделала снимки: как он целует женщину в щеку, как сажает детей в машину, как они все вместе идут к подъезду.
— Обратно поедем? — спросил таксист, пожилой армянин.
— Нет, подождем еще немного.
Я хотела убедиться, увидеть, как он выйдет оттуда, снова надев маску делового человека. Он вышел через два часа, озабоченный и хмурый, видимо, вспомнил про два миллиона, которые ждали его у меня.
На следующий день он приехал ко мне, когда Марина была на работе. Вошел в квартиру по-хозяйски, уверенно.
— Ну что, Нина Дмитриевна, готовы? Машина ждет! — он потер руки, и этот жест напомнил мне муху перед тем, как сесть на сахар.
— Чай будешь? — спросила я.
— Какой чай? Время не ждет! Поехали в банк.
— Деньги здесь, — сказала я спокойно, кивнув на кухню. — Иди, возьми. На столе.
Олег замер на секунду, удивившись, что я храню такую сумму дома, а потом рванул на кухню. Я осталась в прихожей и слушала: быстрые шаги, шуршание бумаги, звук отодвигаемого стула и тяжелый, сдавленный хрип.
Я вошла следом. Олег сидел на табурете, лица на нем не было — оно стало серым, как старый асфальт. Перед ним лежал вскрытый конверт, а на столе были разложены фотографии, которые я распечатала в ателье.
И записка. Короткая, всего несколько слов, основанных на том подслушанном разговоре в ванной: «Я знаю про Катю».
Олег поднял на меня глаза, в которых плескался животный ужас загнанного зверя.
— Нина Дмитриевна… это… это не то, что вы подумали…
— Не то? — я села напротив. — А что это? Фотошоп? Или благотворительная акция?
Он сглотнул, кадык дернулся, выдавая панику.
— Марина не должна знать.
— Конечно не должна, — согласилась я. — Зачем ей расстраиваться? Она у нас девочка чувствительная.
Он выдохнул, плечи чуть опустились, но рано он расслабился.
— Но молчание нынче дорого стоит, Олег.
Он уставился на меня с непониманием:
— Вы что… денег хотите?
— Нет. Деньги у меня есть, два миллиона за мою дачу. А вот у тебя денег нет, и машины новой не будет.
Я постучала пальцем по столу, чеканя каждое слово:
— Залог заберешь. Скажешь, теща — самодура, передумала давать. Или придумаешь что-то еще, ты же у нас изобретательный.
— Вы не скажете ей? — голос его дрожал.
— Пока нет. У меня в ванной плитка отваливается, и сантехника старая, давно хотела ремонт.
Олег моргнул, пытаясь переварить услышанное.
— Я… я могу найти мастера.
— Зачем искать? Ты оплатишь. И материалы, и работу. Хорошую, дорогую плитку, итальянскую.
— Но у меня нет сейчас свободных…
— Кредит возьмешь, — перебила я его же словами. — Ты же все посчитал. С новой должностью закроешь за год.
Он смотрел на меня и не узнавал, привык видеть безответную пенсионерку, а увидел зеркало, отражающее его собственную грязь.
— Хорошо, — выдавил он. — Я оплачу.
— И еще, — добавила я. — Мне нужно зубы лечить, импланты. Врач насчитал триста тысяч.
У него глаза на лоб полезли.
— Нина Дмитриевна! Откуда у меня такие деньги?!
— Не знаю, Олежек. Но если Марина узнает про Катю… Думаю, последствия обойдутся тебе дороже.
Он встал, ноги его плохо держали, забрал фотографии, скомкал их и сунул в карман.
— Вы… вы страшный человек, — прошипел он.
— Нет, милый. Я просто учусь у лучших. У тебя.
Начался мой персональный эксперимент над справедливостью. Олег крутился как уж на сковородке: отказался от новой машины, сказав Марине про сложности с поставкой, и начал платить мне.
Сначала ремонт. Я не пожалела его денег, выбрала самую дорогую плитку, мраморную столешницу, немецкие смесители. Он скрипел зубами, подписывая чеки, и каждый раз, приезжая контролировать рабочих, выглядел все хуже: появилась седина на висках, под глазами залегли глубокие тени.
Потом зубы. Я сделала себе голливудскую улыбку, а Олег продал свой старый автомобиль, чтобы оплатить счет из клиники, и пересел на метро. Я наблюдала за этим без жалости, вспоминая свои розы и беседку, которую он заставил продать. Он забрал у меня прошлое, я забирала у него будущее.
Марина начала замечать неладное.
— Мам, что с Олегом? Он какой-то дерганый стал, похудел, денег вечно нет. Говорит, на работе проблемы, премии лишили.
— Может, устает? — спокойно отвечала я, помешивая суп. — Он же старается. Ради семьи.
Прошло полгода. Моя квартира преобразилась, а Олег выглядел как загнанная лошадь. Он занял денег у всех знакомых, влез в микрозаймы — я знала это, потому что мне начали звонить коллекторы, разыскивая его.
Наступил ноябрь, серый и дождливый. Олег пришел ко мне вечером без звонка, когда Марины не было дома, и я впервые увидела его пьяным.
— Хватит, — сказал он, опираясь о косяк двери. — У меня больше нет. Ни копейки. Я пуст.
От него разило дешевой водкой.
— Ты все высосала.
Я стояла в коридоре, скрестив руки на груди.
— А я больше и не прошу. Все, Олег. Кредит закрыт.
Он смотрел на меня мутными глазами.
— Ты… ты шутишь?
— Нет. Ты оплатил свой долг. За мои нервы, за дачу, за ложь.
Он сполз по стене на пол, закрыл лицо руками, плечи его тряслись.
— «Катя» звонила, — пробормотал он несвязно. — Требует еще. Говорит, что пойдет в полицию. А мне нечем… нечем платить.
Я молчала. В замке повернулся ключ — пришла Марина. Увидев мужа на полу, она бросилась к нему.
— Вставай, — скомандовала я. — Марина, пройди на кухню, нам надо поговорить.
Мы сели за мой новый мраморный стол, Олег остался в коридоре. Я достала из шкафчика копии тех фотографий (оригиналы он забрал тогда, но я была предусмотрительна) и положила перед дочерью.
— Что это? — Марина побледнела, перебирая снимки. — Кто это?
— Его вторая жизнь.
— А деньги? — она подняла на меня глаза, полные слез. — Куда делись все деньги?
— На них. И на меня.
Я достала из комода второй сверток — те самые два миллиона за дачу. Я не потратила из них ни купюры.
— Вот, — я пододвинула пачку к ней. — Это деньги за дачу, а все мои ремонты оплатил он.
Марина смотрела то на фотографии, то на деньги.
— Зачем, мама? Почему сразу не сказала?
— Потому что ты бы простила. Поплакала бы и простила, а теперь посмотри на него: он банкрот, без работы, без машины, весь в долгах. Тебе нужен такой муж?
Марина встала, подошла к раковине, умылась холодной водой и повернулась ко мне с абсолютно другим, взрослым взглядом.
— Нет. Не нужен.
Мы отправили его на такси к матери.
Когда он уехал, мы сидели на чистой кухне, пили горячий кофе, и я сказала, что мы обязательно выкупим дачу обратно, ведь новый хозяин уже хочет ее продавать. Казалось, история закончилась, урок усвоен, цена уплачена.
Эпилог
— Мам, а почему ты решила, что это любовница? — Марина снова взяла в руки фотографию, разглядывая ее под ярким светом лампы.
— А кто? Целует, дети виснут, счастливый папаша. И имя это… Катя. Я слышала, как он по телефону говорил.
— Женщину на фото зовут Света. Это его двоюродная сестра из Саратова, мы были у нее на свадьбе семь лет назад, ты тогда болела и не поехала.
Я замерла, чашка звякнула о блюдце.
— Быть не может.
— Точно она, вот родинка над губой. А близнецы — это ее племянники, они были в городе проездом, Олег просто помог им с вещами и проводил. У него не было второй семьи, мам.
В голове зашумело, кровь ударила в виски.
— Но он же платил… — прошептала я. — Он же испугался до смерти, когда увидел мою записку.
— Чего он испугался?
— Фразы «Я знаю про Катю».
Марина нахмурилась, вспоминая что-то, и вдруг ее лицо стало белее мела.
— Мама… Три года назад. Помнишь девочку, которую искали всем поселком возле нашей дачи? Катя Смирнова.
Я почувствовала, как пол уходит из-под ног. Я помнила полицию, волонтеров, вертолеты — девочку так и не нашли.
— Олег тогда приехал поздно ночью, — голос дочери дрожал. — Сказал, что сбил собаку, бампер был помят, а лопата в багажнике была в глине.
Мы смотрели друг на друга, и страшный пазл складывался. Он не боялся развода, он боялся пожизненного срока.
Моя записка «Я знаю про Катю» заставила его думать, что я нашла тело или видела момент преступления, поэтому он безропотно отдавал деньги, стараясь купить мое молчание о трупе, а не о мифической любовнице.
Резко зазвонил телефон, разрывая воздух. Номер был незнакомый.
— Нина Дмитриевна? — голос был мужской, взволнованный. — Это Виктор, новый хозяин дачи. Я тут решил старую яблоню у забора выкорчевать, начал копать…
Сердце пропустило удар.
— Я полицию вызвал, — быстро проговорил он. — Тут… тут кости. И детский сандалик.
Я выронила телефон, он упал на мраморный пол, но не разбился. В дверь требовательно позвонили — коротко, жестко, так звонят не гости, а те, кто приходит за ответами.
Я посмотрела на деньги, лежащие на столе. Это была не компенсация и не плата за ремонт. Это были деньги за соучастие.
Я медленно встала и пошла открывать.
