Дверь в квартиру поддалась не сразу. Пришлось привычно навалиться плечом на косяк и только потом толкать.
Этот ритуал Галина исполняла последние лет десять, каждый раз напоминая мужу, Вите, что петли просели.
Витя кивал, не отрываясь от сканворда, и бросал дежурное: «В выходные гляну». Выходные проходили, петли скрипели, жизнь шла мимо, стираясь, как старый половик.
Галина ввалилась в прихожую, втягивая за собой тяжелый чемодан. Колесико противно дребезжало по щербатому паркету, отдаваясь гулом в висках. В нос ударил густой, спертый дух: смесь слежавшейся пыли, жареного лука, въевшегося в обои еще при генсеках, и старой обуви.
Раньше этот запах казался ей единственно возможным запахом дома.
Сейчас, после недели морского ветра, он показался запахом склепа, где время остановилось навсегда. Галина не стала разуваться, просто стояла в полумраке коридора.
Она сжимала ручку чемодана так, словно это был поручень в штормящем автобусе, и боялась отпустить. В квартире никого не было, только гудел на кухне холодильник, вечный, как пирамида Хеопса. Этот гул всегда успокаивал её, обещая стабильность, но сегодня он звучал как глухой упрек.
Она прошла на кухню, даже не расстегнув плащ. На столе, застеленном клеенкой в мелкий синий цветочек, возвышалась грязная гора. Тарелки с засохшими ободками кетчупа, чашки с чайным налетом, похожим на болотную тину, жирная сковорода.
Под горой посуды белел листок, вырванный из школьной тетради внука. Почерк дочери был размашистым и требовательным, буквы прыгали по строчкам.
«Мам, мы на дачу к свекрам, заберешь Даню из садика в понедельник? И у папы таблетки от давления кончились, купи, а то он забывает. В холодильнике суп скис, вылей».
Галина прочитала записку один раз, потом второй, вглядываясь в каждое слово.
Суп скис — вылей.
Купи.
Забери.
Ни слова «Как отдохнула?», ни вопроса «Как ты добралась?», ни даже сухого «С приездом». Она для них не человек, она функция, бытовой прибор, который на неделю выключили из розетки.
Вспомнился первый вечер в санатории: маленький номер с выцветшими шторами и балкон, выходящий на шумную набережную. Она сидела там на пластиковом стуле и ела персик, купленный у уличной торговки. Сок тек по подбородку, липкий и сладкий, капал на руки, но она не бежала их мыть.
Она просто вытерла ладони о бумажную салфетку и облизала пальцы, глядя на закат. Никто не крикнул: «Галя, где соль?», «Ба, я пульт потерял!», «Мать, рубашки не глажены». Там, на балконе, под крики чаек, она вдруг поняла страшную вещь.
Она совершенно не скучала по дому.
Все семь дней она честно пыталась выдавить из себя тоску, рассматривала фото внука, тревожилась о муже. Но тоска не приходила, приходило только забытое ощущение собственного тела, которое, оказывается, еще живое.
Оказывается, ноги не гудят, если не стоять у плиты по четыре часа. Оказывается, можно спать с открытым окном, и никто не будет бурчать над ухом, что его продует. Галина посмотрела на раковину, где в мутной лужице плавала картофельная кожура, забившая слив.
— Скис, значит, — сказала она вслух, и голос прозвучал хрипло, незнакомо.
Она медленно расстегнула плащ и бросила его прямо на пуф, на который обычно никто не смел ничего класть. Она не стала мыть посуду, не стала выливать вонючий суп. Она развернулась и пошла в спальню.
В глубине платяного шкафа, за стопками накрахмаленного постельного белья, лежала жестяная банка из-под индийского чая. «Гробовые» — ирония судьбы: копила на смерть, а пригодится для жизни. Галина выгребла оттуда всё подчистую.
Плотная пачка пятитысячных купюр приятно холодила ладонь. Она отсчитывала понемногу с каждой пенсии, экономила на лекарствах, штопала колготки, чтобы надеть под брюки. Думала, поможет внуку на институт, но теперь у этих денег была другая цель.
Галина достала телефон и нашла фото объявления, сделанное на двери подъезда. «Вскрытие замков. Замена. Круглосуточно».
Мастер приехал быстро, это был молодой парень с цепким, равнодушным взглядом. Он не задавал лишних вопросов, привык, что пожилые женщины часто теряют ключи.
— Вам какой ставить? — спросил он, ковыряясь в недрах старой двери. — Китайский подешевле или надежный?
— Самый лучший, — твердо сказала Галина. — Чтобы никто не открыл, даже если у них есть старый ключ.
Парень хмыкнул, оценивающе глянул на неё, но спорить не стал:
— Понял, сделаем бронебойный, как в сейфе.
Пока визжала дрель и сыпалась металлическая стружка на коврик с надписью «Вытирайте ноги», Галина сидела на кухне. Она пила кефир прямо из пакета и смотрела на грязную посуду как на музейный экспонат. Это была жизнь какой-то другой женщины, женщины-посудомойки, которой она больше не была.
Когда мастер ушел, вручив ей комплект тяжелых блестящих ключей, она закрыла дверь на все обороты. Щелчки замка прозвучали как выстрелы: сухие, короткие, финальные.
Потом она достала чемодан, но не разбирать, а собирать. В большие мусорные пакеты полетели не её вещи, а его: старый спортивный костюм с вытянутыми коленками, рубашки. Она сваливала всё методично, без злости и без слез, просто освобождая полки.
Шкаф, освобожденный от вещей мужа, вдруг перестал казаться громоздким гробом и словно выдохнул. Она выставила четыре туго набитых черных мешка на лестничную площадку. Сверху положила записку, написанную маркером на картонке от обуви.
«Витя, вещи здесь. Замок сменила. На развод подам через портал Госуслуг, мне помогли настроить. Не звони. У меня давление».
Это была ложь: давление у неё было сто двадцать на восемьдесят, как у космонавта, впервые за двадцать лет. Вечером, когда стемнело, в дверь начали скрестись: сначала тихо, потом настойчивее. Ключ не входил в скважину.
— Галь! — голос Вити звучал глухо через двойную дверь и слой новой шумоизоляции. — Галя, ты что, спишь? Ключ не лезет!
Галина сидела в старом кресле с потертыми подлокотниками и не включала свет. Уличный фонарь выхватывал из темноты кусок обоев и угол серванта с хрусталем.
— Галина! — теперь в голосе звучала паника. — Ты там живая?
Она сделала глоток горячего чая без сахара — именно такого, какой любила она, а не «сладенького», как привыкла семья. Зазвонил телефон: на экране высветилось «Витя». Она смотрела на экран, пока он не погас, потом звонила «Дочь», потом снова муж.
Они там, за дверью, сейчас совещаются, дочь наверняка закатывает глаза и говорит, что мама опять чудит. Витя ищет валидол по карманам, а зять предлагает выломать дверь. Галина подошла к окну, открыла форточку настежь, впуская запах мокрого асфальта и листвы.
— Мам, ну открой! — голос дочери пробился даже через стеклопакеты. — Ты что удумала? Нам Даню кормить надо, у него режим!
«Режим, — подумала Галина. — У всех режим, а у меня — жизнь».
Она подошла к двери, чтобы просто послушать.
— Да она с ума сошла, что ли? — бубнил Витя. — Приехала, называется, барыня.
— Пап, не кричи, может, ей плохо?
— Плохо ей! Вон, пакеты выставила, значит, силы были ворочать! Ты посмотри, это ж моя куртка зимняя!
Галина прислонилась лбом к прохладному металлу двери, чувствуя внутри звенящую пустоту. Где обычно ворочался ком тревоги, теперь было чисто, как на морском горизонте в штиль.
— Уходите, — сказала она негромко, но знала — они услышат. Паркет в прихожей предательски скрипнул.
— Галя! Ты чего? Обидели чем? — Витя сменил тон на заискивающий, каким обычно просил холодец.
— Я подала на развод, Витя.
— Какой развод? В шестьдесят лет? Людей не смеши!
— Я не смешу, я живу.
Она отошла от двери, пока шум на площадке не стал далеким, как прибой. Галина вернулась на кухню, взяла большой черный мешок для мусора и одним движением сгребла туда грязные тарелки. Вместе с засохшим кетчупом, вместе с недоеденными корками хлеба.
Звон разбитой посуды был музыкой: треснула любимая чашка Вити, разлетелась салатница со свадьбы. Она вынесла мешок на балкон, чувствуя приятную тяжесть в мышцах, ту, от которой чувствуешь силу.
Она села на табурет, достала банку маринованных огурцов и с громким хлопком открыла крышку. Достала огурец пальцами, хрустнула, рассол капнул на халат, но она не стала вытирать. В квартире было темно, только зеленым глазом светился индикатор на микроволновке.
Она была одна. Совсем одна. И впервые за сорок лет она знала точно: завтра утром она проснется тогда, когда захочет.
Она сварит себе настоящий кофе в турке, а не растворимую бурду, и будет пить его долго. Она провела языком по губам — они были солеными, то ли от огурца, то ли от слез облегчения. На площадке стихло: уехали, поняли, что сегодня крепость не взять.
Галина Петровна встала, подошла к входной двери и задвинула ночную задвижку. Маленький металлический штырек вошел в паз с мягким, плотным звуком.
Точка. Теперь можно было идти жарить картошку себе одной, на сливочном масле, и есть прямо со сковородки.
ЭПИЛОГ
Прошел месяц, квартира изменилась, хотя Галина не купила ни одной новой вещи. Она просто вымыла её, вычистила углы, выбросила старые газеты с антресолей. Запах старости исчез, уступив место аромату лимона и свежей побелки.
Дочь звонила еще пару раз, но Галина поставила её номер на беззвучный режим. В то утро она решила совершить последнее символическое действие: разобрать вентиляционную решетку на кухне.
Она была забита жирной серой пылью, а Витя всегда запрещал туда лезть, утверждая, что тяги нет.
Галина поддела отверткой прилипший пластик, и решетка с хрустом отвалилась. Из темного зева шахты пахнуло сыростью подвала, тяга была отличная, пламя зажигалки чуть не втянуло внутрь.
Она посветила фонариком и увидела черный полиэтиленовый сверток, прижатый распоркой.
Сердце пропустило удар от охотничьего азарта. Галина надела перчатку и выдернула сверток наружу. Внутри лежала толстая тетрадь в дерматиновой обложке и старая кнопочная «Нокиа» с зарядным устройством.
Галина открыла тетрадь и увидела почерк Вити: мелкий, аккуратный, инженерный. Это были не просто заметки, это был дневник наблюдений, словно история болезни.
«12 марта. Жалуется на провалы в памяти после чая. Зафиксировал. Готовлю базу для врача».
«4 апреля. Давление скакнуло до критического. Лежала пластом. Препараты действуют накопительно. Скорую вызывать запретил, сказал, само пройдет».
«20 мая. Она слишком здоровая. Надо менять схему. Л. торопит, говорит, ждать больше не может».
Буквы прыгали перед глазами. Весь последний год, все её головокружения и слабость, которые она списывала на возраст, были делом рук мужа. Вечерний чай, который он так заботливо заваривал с мятой, чтобы перебить вкус добавок.
Внезапная поездка на море спасла ей жизнь: неделя без его «заботы» очистила организм. Она включила найденный телефон — батарея еще держала заряд. Там было всего одно сообщение от контакта «Лисенок».
«Ты обещал, что к осени квартира будет наша. Я беременна, Витя. Решай вопрос с бабкой, сдавай её в дурку или я ухожу».
Галина медленно положила телефон на стол. Она была не просто нелюбимой женой, она была препятствием, которое методично устраняли ради квадратных метров.
В прихожей раздался скрежет металла о металл. Галина замерла: ключи были только у неё, но звук повторился уверенно и властно. Это работала дрель, кто-то высверливал личинку замка, не таясь и не боясь шума.
Дверь распахнулась с грохотом, на пороге стоял Витя в кожаной куртке, которую она никогда раньше не видела. За его спиной маячил мужик в рабочей спецовке с чемоданом инструментов.
— Спасибо, мастер, — бросил Витя, сунув рабочему купюру. — Жена закрылась, ключ потеряла, с головой у неё плохо, сам понимаешь.
Рабочий равнодушно кивнул и, не задавая вопросов, пошел вниз по лестнице. Витя вошел в квартиру, захлопнул изуродованную дверь и дернул щеколду ночной задвижки.
Он посмотрел на Галину ясными, цепкими глазами, в которых не было и следа стариковской немощи. Потом его взгляд скользнул по столу: вскрытая вентиляция, черный пакет, тетрадь. Маска доброго дедушки слетела с его лица мгновенно.
— Любопытная Варвара, — сказал он тихо, и голос был злым, молодым. — Говорил же я тебе: не лезь, где не просят.
Он сделал шаг к ней, по-хозяйски расстегивая куртку.
— А я ведь хотел по-хорошему, Галя. Думал, тихо оформим опекунство, полежишь в палате, отдохнешь… А ты решила в детектива поиграть?
— Уходи, — прошептала она, отступая к подоконнику.
— Из моей квартиры? — Витя рассмеялся. — Теперь, когда у меня есть доказательства твоего безумия? Напала на мужа, замки сменила, вещи выбросила. Санитары приедут быстро.
Он кивнул на нож, лежащий на столе, но Галина метнулась к плите и схватила тяжелую чугунную сковороду. Витя ухмыльнулся, доставая из кармана шприц-ампулу.
— Не ударишь, ты же добрая бабушка.
В этот момент в дверь позвонили: резкий, требовательный звонок прорезал тишину. Витя замер, обернувшись на звук, в его глазах мелькнул животный страх. Кто мог звонить в дверь, у которой только что высверлили замок?
Он метнулся к окну, оценивая высоту третьего этажа, но прыгать было некуда. Галина перехватила сковороду
