Запах.
Тяжелый, приторный запах лилий и воска.
Он заполнил всю квартиру, смешиваясь с ароматами вареной курицы и чего-то еще, принесенного сердобольными соседями для поминок.
Катерина Андреевна Ростова двигалась сквозь этот густой туман, как заведенный механизм.
Сорок лет.
Сорок лет она была женой Олега. Идеальной. Той, на которую равнялись, которой втайне завидовали.
Сегодня она была вдовой. Тоже, наверное, идеальной. Лицо держала.
Она чувствовала себя смотрителем в музее. Ее собственная жизнь стала экспонатом, который все пришли вежливо осмотреть.
Гости подходили, что-то говорили неразборчиво. Сочувствовали. Она кивала, благодарила. Руки были ледяные.
Соседка, Вера Егоровна, принесла бульон в кастрюльке. Зачем? Разве мертвым нужен бульон? Все соблюдали ритуал.
Олег Борисович лежал в своем лучшем костюме. В гробу. А она принимала соболезнования в их квартире.
Квартире, где всё было выбрано им. Каждая полка, каждый ковер. Где ее был только угол — с ее фиалками на подоконнике.
«Держись, Катюша. Он так тебя любил.»
Катерина кивнула. Конечно. Любил.
Она отошла к окну, просто чтобы глотнуть воздуха, которого в комнате не осталось. Стекло тут же запотело от ее дыхания.
Он подошел сбоку. Тихо.
Она не видела его раньше среди гостей. Молодой. Лет тридцать пять, не больше.
Темные волосы, как у Олега в молодости. И этот тяжелый взгляд исподлобья.
«Простите,» — она хотела обойти его, вернуться к гостям, к своей роли.
Он не дал. Он посмотрел на нее прямо, без сочувствия, которого тут было разлито ведрами.
«Катерина Андреевна?» — его голос был низким, незнакомым.
Она кивнула, ожидая стандартных слов соболезнования.
«Я Никита Ростовов,» — сказал он так же ровно, не понижая голоса. «Я сын Олега Борисовича.»
Мир не пошатнулся. Катерина Андреевна просто перестала дышать.
Сын.
Но у нас… у нас не могло быть детей. Эта мысль билась в ее голове одним-единственным словом. Ложь.
Всё было ложью. Ее сорок лет.
Молодой человек протянул ей плотный, казенного вида конверт.
«Папа просил передать вам это.»
Она посмотрела на его руку. На конверт. На гостей, которые, к счастью, были заняты едой и тихими разговорами.
Она взяла.
Бумага была неприятно гладкой и холодной.
Никита не уходил. Он смотрел на нее. Не враждебно. Изучающе.
«Что… что это?» — ее собственный голос прозвучал чужеродно.
«Письмо. И документы.»
Он сказал это буднично.
Катерина Андреевна Ростова, сорок лет бывшая идеальной женой, стояла посреди своей гостиной, полной людей, и держала в руках доказательство того, что вся ее жизнь была обманом.
Она не помнила, как дошла до спальни.
Единственная комната, куда гости не заходили. Здесь запах лилий был слабее, но всё равно просачивался под дверь.
Она прислонилась к двери, которую сама же и заперла на маленький щелкающий замок.
Руки дрожали. Мелко, противно.
Она села на краешек кровати. Той самой кровати, где сорок лет спала рядом с лжецом.
Конверт.
Сначала она достала сложенный вчетверо лист из ученической тетради в клетку. Почерк Олега. Крупный, уверенный, слегка заваливающийся вправо.
«Катя, прости.»
Она усмехнулась. Сухо, беззвучно. Как банально.
«Если ты это читаешь, значит, меня уже нет. И значит, Никита выполнил мою просьбу.»
«Никита — мой сын. Я познакомился с его матерью, Мариной, давно. У нас был сложный период, ты помнишь…»
Катерина нахмурилась. Она не помнила. У них не было сложных периодов. У них была ровная, гладкая, идеальная жизнь.
«Я не смог уйти от тебя. Ты была лучшей женой. И не смог бросить его. Он мой первенец. Моя кровь.»
«Марина умерла десять лет назад. Я воспитывал его, как мог. Тайно.»
Катерина читала, и слова превращались в бессмысленный набор букв.
«Самое главное, Катя… Я соврал тебе. Врачи тогда сказали, что проблема во мне. Что я не могу иметь детей. Это была правда. Но не вся. Совпадение, ирония судьбы… Я не мог иметь детей с тобой. Что-то… несовместимость. А с Мариной — смог. Сразу.»
Она перечитала эту фразу.
‘Несовместимость’.
Какое уродливое, медицинское слово для сорокалетней лжи. Он завернул свой обман в научный термин, и она, идеальная, верящая, проглотила.
Ее руки, державшие письмо, не дрожали. Они похолодели. Будто кровь разом отхлынула от них, оставляя только воск.
«Я сказал тебе, что мы оба бесплодны. Что это наша общая беда.»
Общая. Беда.
«Мне так было проще. Проще удержать тебя. Проще жить эту двойную жизнь.»
Она отложила письмо. Дыхания снова не хватало.
Она посмотрела на свои фиалки. Единственное, что было ее. Она сама их купила, сама пересаживала. Олег ворчал, что от них грязь на подоконнике.
Ее фиалки. В его квартире.
Она взяла второй документ из конверта. Плотная бумага. Гербовая.
Договор дарения.
Она читала юридические формулировки, и смысл ускользал.
«…я, Ростовов Олег Борисович… дарю…»
«…Ростову Никите Олеговичу…»
«…квартиру, расположенную по адресу…»
Адрес был этот. Ее адрес.
Она посмотрела на дату. Пять лет назад.
Пять лет она жила в чужой квартире. Квартире, которая принадлежала этому молчаливому молодому человеку с тяжелым взглядом.
Она была не просто идеальной женой. Она была бесплатной прислугой в доме сына своего мужа.
Ее не просто обманули. Ее вытерли. Ее сорок лет жизни, ее чистые рубашки, ее верность — всё это было просто фоном для другой, настоящей жизни Олега.
В письме было что-то еще. Последний абзац.
«Никита — хороший парень. Он не обидит тебя. Я оставил ему всё. Но я попросил его позаботиться о тебе. Будь мудрой, Катя. Как всегда.»
Будь мудрой.
Это означало — молчи. Прими. Уйди в тень.
Раздался тихий стук в дверь спальни.
Катерина вздрогнула.
«Катерина Андреевна?» — голос Никиты. Ровный. Спокойный.
Она открыла.
Он стоял в коридоре. Гости, видимо, разошлись. В квартире стало гулко.
Он посмотрел на бумаги в ее руках.
«Прочитали?»
Она кивнула.
«Вы всё знали?» — ее голос был хриплым.
«Да.»
«И про квартиру?»
«И про квартиру. Он переписал ее на меня, когда врачи сказали ему про болезнь. Боялся, что…»
«Что?» — вырвалось у нее.
«Что вы продадите ее и отдадите каким-нибудь дальним родственникам. А я — его кровь. Он хотел, чтобы всё осталось в семье.»
В семье.
«Так значит… я не семья?» — тихо спросила она, глядя не на него, а на темный дверной проем напротив.
Никита помолчал.
«По его документам — нет. Вы просто жена.»
Он вздохнул. И в этом вздохе не было сочувствия. Была усталость от этой, для него, формальности.
«Катерина Андреевна, нам надо поговорить. Гости ушли.»
Они сидели на кухне.
Той самой кухне, где она провела большую часть своей жизни. Где пахли ее супы и его утренний кофе.
Теперь здесь пахло чужим. Остатками поминок. И этим Никитой.
Он сел за стол, на его место. Бессознательно.
Катерина осталась стоять у раковины, стиснув пальцы.
«Я не буду ходить вокруг да около,» — начал Никита. Он не выглядел ни злодеем, ни благодетелем. Просто человек, который пришел за своим.
«Эта квартира моя. По закону. Вы это поняли.»
Она молчала.
«Отец просил меня… позаботиться о вас. Но он не уточнил, как. Он вообще был мастером недомолвок. Всю жизнь врал моей матери, что вы — его больная тетка, за которой он ухаживает.»
У Катерины потемнело в глазах. Тетка.
«Он врал всем, Катерина Андреевна. Но дело не в этом.»
Он постучал пальцами по столу.
«Я буду эту квартиру продавать. Срочно. У меня покупатель через три дня.»
Холод. Не страх. Именно холод.
«Вы здесь прописаны. Это единственная проблема. Но она решаемая.»
Ее вышвыривают. В шестьдесят пять лет. После сорока лет службы.
«Будь мудрой, Катя.»
«И куда же мне?» — голос был ровным. Слишком ровным. Она сама его не узнала.
«Куда хотите,» — он пожал плечами. «Это не мое дело. Мое дело — выполнить волю отца.»
«Волю отца?» — в ее голосе впервые прорезалась сталь.
«Да. Он оставил мне все. А вас просил… не обижать. Вот я и не обижаю.»
Он вытащил из кармана конверт. Пухлый.
«Здесь…» он назвал сумму. «Этого хватит, чтобы снять комнату на год. Пока не оформите пенсию или что вам там положено. В обмен на вашу подпись о добровольном снятии с регистрации. Сегодня.»
Это была не забота. Это были отступные. Жалкие. Оскорбительные.
Она посмотрела на этот конверт.
Сорок лет. За сорок лет идеальной службы ей предложили сумму, равную… чему? Она даже не знала. Она не распоряжалась деньгами.
Это было то, о чем она не могла и мечтать. В самом страшном сне.
«Это всё?» — прошептала она.
«А вы хотели большего?» — он усмехнулся. «Моя мать не получила и этого. Она умерла в нищете, пока вы тут… жили.»
Он встал. Положил конверт на стол.
«У вас час на раздумья. Я пока в кабинете. Его вещи посмотрю. Через час я вызываю юриста с документами. Не согласитесь — я подаю в суд. И вы не получите вообще ничего. Кроме позора.»
Дверь на кухню захлопнулась.
Катерина Андреевна осталась одна.
Она посмотрела на конверт. На свои фиалки. На свои руки, которые сорок лет мыли, стирали, готовили.
Ее не просто обманули. Ее растоптали.
Она медленно подошла к подоконнику. Взяла самый тяжелый горшок. Старый, керамический, который Олег привез из какой-то командировки. Он был уродливый, но фиалка в нем росла хорошо.
Она подняла его. И что-то звякнуло.
Она поставила горшок на стол. Вытряхнула землю вместе с цветком на газету, которую стелила под поминки.
На дне горшка, приклеенный скотчем к керамике, лежал маленький ключ.
Она смотрела на него, ничего не понимая.
Олег ненавидел ее фиалки. Он никогда не прикасался к ним.
Именно поэтому.
Он спрятал ключ у нее. В единственном месте, куда сам никогда не лез, и которое было у всех на виду.
Она знала этот ключ.
Это был ключ от его старого армейского сундука. Зеленого, металлического. Он стоял в самом дальнем углу антресолей, завален был старыми пальто.
Олег говорил, что там «хлам» и «воспоминания», и запрещал ей трогать. «Там пыль, Катя, не лезь, сама испачкаешься».
Она принесла стремянку.
Она достала сундук. Он был тяжелый.
Она открыла его.
Там не было «воспоминаний».
Там были папки. Десятки папок «Бухгалтерия». И старые дискеты. И какие-то расписки.
Катерина ничего не понимала в этом. Но она видела фамилии.
Фамилия «партнера» Олега, который «прогорел» двадцать лет назад. Разорился. Говорили, спился.
Она видела вторую фамилию. Директора завода, где Олег работал в девяностых.
Она открыла одну папку. «Схемы».
Она не была дурой. Она сорок лет жила с этим человеком. Она поняла.
Олег был не просто лжецом. Он был вором.
Он обворовывал своих партнеров, а она, идеальная жена, создавала ему «тыл».
Она взяла одну папку. Самую толковую на вид. «Черные кассы. 98-02».
Она спустилась со стремянки.
Она положила папку на кухонный стол. Рядом с жалким конвертом Никиты.
Она села. И стала ждать.
Никита вошел через час. Высокомерный, уверенный.
«Ну что? Надумали? Где ваша подпись?»
Катерина не подняла головы. Она молча кивнула на папку.
«Что это?» — он брезгливо поморщился.
«Это,» — сказала Катерина, и сама не узнала свой голос. Он был спокоен. — «Твое настоящее наследство, Никита.»
Он открыл папку. Он листал страницы.
Его лицо менялось. От недоумения к страху.
«Это… это что?»
«Это то, на что была куплена эта квартира. И дом твоей матери. И всё остальное. Твой отец был вором, Никита. А ты, как единственный наследник…»
Она сделала паузу.
«Ты теперь соучастник.»
Никита побледнел. Он сел на табурет. Тот самый, на котором сидела она.
«Я… я не знал…»
«Я тоже,» — сказала Катерина. — «А теперь — знаем. И знаешь что, Никита? Я не хочу в тюрьму. Я не хочу отвечать за его долги. А ты?»
Он молча смотрел на нее.
«Так что вот моя сделка,» — она взяла его конверт с жалкими отступными и бросила его в мусорное ведро.
«Ты продаешь эту квартиру. Быстро. Как и хотел.»
«И…» — он боялся дышать.
«И пятьдесят процентов — мои. Не пятнадцать. Пятьдесят. Потому что я была его партнером сорок лет.»
«Но…»
«И дача. Твоей матери. Под Выборгом.»
«Но это… это же мамино!» — впервые в его голосе проснулось что-то живое.
«Это плата,» — отрезала Катерина. — «За то, что я сорок лет была больной теткой. За несовместимость. За… моральный ущерб.»
«Или так,» — она кивнула на папку, — «Или я прямо сейчас звоню. Не в полицию. Нет. Я звоню господину Афанасьеву. Его фамилия там на каждой второй странице. Думаю, он будет рад узнать, куда ушли его деньги двадцать лет назад. И кто их наследник.»
Никита смотрел на нее, как на чудовище.
А она смотрела на него, и впервые за сорок лет чувствовала, как по телу разливается не холод, а горячая, злая сила.
«Ты… ты не такая,» — прошептал он. — «Отец говорил… ты тихая.»
«Отец врал,» — сказала Катерина. — «Всем. И про меня тоже.»
Она переехала через три дня.
Никита всё сделал сам. Продажа. Документы. Он был напуган.
Он передал ей документы на дачу и карту, куда перевел ровно половину суммы.
«Я… я сожгу эти…» — он кивнул на сундук.
«О нет,» — улыбнулась Катерина. — «Оригиналы я оставлю себе. В надежном месте. А ты сожжешь ксерокопии. На всякий случай.»
Он понял, что попал в ловушку.
Она стояла на пороге квартиры с одним чемоданом.
«Можете забрать… что хотите,» — просипел Никита.
Катерина посмотрела на него.
«Я уже забрала,» — сказала она. — «Я забираю только свое.»
Грузовичок для перевозки фиалок уже ждал внизу.
Дача оказалась именно такой, как он и описывал. Добротный деревянный дом. Пахло соснами и смолой. Не лилиями.
Она вошла внутрь. Перевозчики расставили ее фиалки на широкой, залитой солнцем веранде.
Она поставила свой чемодан в угол.
Она была не идеальной женой. Она была женщиной, которая сорок лет ухаживала за вором.
А теперь у нее был свой дом. И свои деньги.
Катерина Андреевна Ростова открыла окно. В дом ворвался запах сосновой хвои.
И впервые в жизни ей было совершенно всё равно, что об этом подумают другие.
Эпилог. Два месяца спустя.
Прошло два месяца.
Катерина Андреевна привыкла. Она купила новую мебель. Она наняла человека, который перекопал ей участок.
Она почти не вспоминала Олега. Он превратился в плоский, неинтересный портрет.
С Никитой она не говорила. Он был сломлен. И не опасен.
В субботу она решила разобрать старый сарай. Он был забит вещами Марины.
Она разбирала ящики без брезгливости. Просто, как убирает прошлогоднюю листву.
Рука наткнулась на старый деревянный ящик, задвинутый под верстак.
Внутри лежали детские рисунки. И пачки писем.
Большинство — от Олега. Она их сожгла, не читая.
Но одна пачка была перевязана выцветшей лентой. Это были письма к Марине.
И одно из них, исписанное торопливым женским почерком.
«Марина, дорогая, умоляю тебя!»
«Я знаю, ты добрая, ты поймешь. Я не прошу многого. Олег перестал отвечать. Он не шлет деньги уже три месяца. Моему Егорке скоро в школу, а у меня нет ничего.»
Катерина Андреевна нахмурилась. Егорка?
«Ты же сама говорила, что он обещал тебе всё. Что ты — его главная женщина. Что та, другая (жена его, чтоб ей пусто было), просто тень в его доме.»
«Скажи ему! Напомни про Егора! Он же знает, что это его сын. Он же видел его. Он так на него похож. Я не прошу признания. Я прошу на сапоги и на портфель. Мой адрес тот же, в Твери…»
Подпись была: «Твоя несчастная подруга Света.»
Катерина медленно опустила письмо.
Тверь. Егор. Еще один.
Она посмотрела на дату письма. Пятнадцать лет назад.
Она перечитала другую строчку из другого письма.
«Марина, ты же хвасталась, что Олег привез тебе эти подарки на ‘левые’ деньги! Так пусть он и на сына своего не поскупится!»
Катерина застыла.
Марина. «Главная женщина». Она знала. Она не была «жертвой». Она была соучастницей.
Она знала про воровство. Она жила на эти деньги.
А Никита… он построил всю свою жизнь на идее, что его мать — жертва, а он — мститель.
Катерина Андреевна посмотрела на свой счет в банковском приложении. На свой новый дом. На свои фиалки.
Всё это было получено шантажом. Шантажом, который она построила на лжи Олега.
А теперь у нее в руках была новая правда.
Правда о том, что Никита — не просто обманутый наследник. Он — сын соучастницы.
Она взяла телефон. Открыла «Контакты».
Номер Никиты.
Ее палец замер над кнопкой вызова.
Она победила его один раз, используя его страх.
Теперь она знала то, что уничтожит его полностью. Его… «святую» память о матери.
Кнопка вызова светилась.
Катерина Андреевна улыбнулась.
И нажала.
