— Почему я узнаю о дарственной на квартиру от твоей сестры? — спросил муж. — Что происходит?
Эта фраза, брошенная через стол, накрытый крахмальной скатертью, прозвучала не как вопрос, а как звук рвущейся струны на идеально настроенной скрипке. Евгения, привыкшая в своей профессии слышать малейшие фальшивые ноты, вздрогнула. В голосе Степана не было удивления или обиды. Там скрежетал металл — жадность, густо замешанная на уязвлённом самолюбии.
Часть 1. Диссонанс в ля-миноре
Ресторан «Онегин» был полон гула, звона бокалов и того специфического шума, который создают люди, уверенные в своей значимости. День рождения Полины, младшей сестры Евгении, был в самом разгаре. Полина, раскрасневшаяся от вина и внимания, сидела во главе стола, похожая на яркую тропическую птицу. Именно она, с простотой, граничащей с глупостью, пять минут назад громко объявила тост за «любимую сестрёнку Женечку», которой «так повезло с дядиным наследством, ведь полквартиры в центре — это вам не шутки, даже если это дарственная ещё при жизни».
Евгения медленно опустила вилку. Вкус запечённой утки с яблоками мгновенно стал картонным. Она подняла глаза на мужа. Степан сидел напротив, его лицо, обычно гладкое и самодовольное, сейчас напоминало маску, вылепленную из сырой глины, которая вот-вот пойдёт трещинами.
— Я жду, — процедил он, не разжимая зубов. Его пальцы с силой сжали ножку бокала.
— Стёпа, это не место для разговоров, — тихо ответила Евгения, стараясь сохранить ровный тон. Её профессиональный слух улавливал, как затихли соседи по столу, как напрягся воздух.
— Нет, самое место! — голос Степана набрал силу, привлекая внимание официантов. — Твоя сестра, моя свояченица, знает, что у тебя появилась недвижимость. А я, твой муж, узнаю об этом последним? Мы семья или кто? Или ты уже планируешь, куда припрятать денежки от продажи?
— Оболочка?! — Степан хохотнул, и этот смех был неприятным, лающим. — Квартира на Садовом — это оболочка? Ты меня за идиота держишь? Это минимум двадцать миллионов!
Полина, осознав, что ляпнула лишнее, испуганно прикрыла рот ладонью. Гости, среди которых были и двоюродные братья, и тётки, старательно отводили глаза в тарелки.
Евгения смотрела на мужа. Степан был красивым мужчиной — высокий, статный, всегда в идеально отглаженном костюме. Его работа судебным приставом приучила его к власти над людьми, попавшими в беду. Он привык входить в чужие двери и диктовать условия. Но сейчас он ломился в дверь, которую Евгения всегда держала закрытой — в её личное пространство, в память о её любимом дяде.
— Мы обсудим это дома, — ледяным тоном произнесла она, вставая.
— Сядь! — рявкнул Степан, ударив ладонью по столу. Приборы подпрыгнули. — Ты никуда не пойдёшь, пока не объяснишь, почему скрыла от меня актив!
В этот момент Евгения поняла: он видит в ней не жену, не любимую женщину, а должника. Очередного бедолагу из своего списка, у которого можно и нужно отобрать всё ценное.
— Я не скрывала, — она говорила очень тихо, но её голос, поставленный годами работы со звуком, чётко долетел до каждого угла веранды. — Я просто не считала нужным отчитываться перед тобой за то, что принадлежит моему роду. И не ори на меня. У тебя фальцет срывается.
Она развернулась и пошла к выходу, чувствуя спиной его тяжёлый, ненавидящий взгляд. Праздник был безнадёжно испорчен, но настоящая буря только начиналась.
Часть 2. Герметичность
В салоне новенького кроссовера пахло дорогой кожей и дешёвым автомобильным ароматизатором «Морской бриз». Степан вёл машину агрессивно, резко перестраиваясь из ряда в ряд, словно наказывая дорогу за сопротивление. Евгения смотрела в боковое стекло, где в неоновом свете фонарей проносился мокрый город. Дождь барабанил по крыше, создавая тревожный ритм.
— Значит так, — начал Степан, когда они встали в пробке на мосту. Тон его изменился. Теперь это был тон следователя, уверенного, что подследственный уже сломлен. — Завтра же едем к нотариусу. Оформляешь доверенность на меня. Я сам займусь продажей.
— С чего ты взял, что я буду её продавать? — Евгения даже не повернула головы.
— А что ты с ней будешь делать? Пластинки слушать? — он презрительно фыркнул. — Женя, не будь дурой. Нам нужны деньги. Мне нужно обновить машину, ты же видишь, коробка начинает барахлить. Плюс, я давно хотел вложиться в одну тему с земельными участками. Это шанс.
— Шанс для кого, Степан? Для тебя?
— Для нас! Мы — семья! — заорал он так, что у Евгении заложило уши. — Моё — это наше, твоё — это наше!
— Интересно, — она наконец повернулась к нему. В полумраке салона её глаза казались чёрными провалами. — Когда ты получил премию за квартал, ты купил себе часы. Ты не сказал: «Женя, это нам». Ты сказал: «Я заслужил». А теперь дядина квартира — это «наше»?
— Не сравнивай копейки с миллионами! Ты вообще понимаешь, кто ты без меня? Звукорежиссёрка… Сидишь в своём подвале, кнопки тычешь. Кто тебя защищает? Кто обеспечивает статус? Знаешь, как на меня мужики посмотрят, если узнают, что у жены капитал, а я на старой тачке езжу?
— Старой? Этой машине два года.
— Ты меня не зли, Евгения, — он наклонился к ней. От него пахло коньяком и злостью. — Ты сделаешь так, как я сказал. Потому что ты баба, и в бизнесе ничего не смыслишь. Тебя любой риелтор обведёт вокруг пальца. Я тебя спасаю от ошибок.
— Ты не спасаешь, Стёпа. Ты грабишь.
Он резко затормозил, так, что ремень безопасности больно врезался ей в ключицу.
— Выходи, — тихо сказал он.
— Что?
— Выходи из машины. Проветришься, мозги на место встанут. До дома пять километров. Пешочком под дождиком полезно.
Он разблокировал двери. Это был не первый раз. Раньше она плакала, извинялась, просила не выгонять. Это была его любимая форма дрессировки — лишение комфорта. Но сегодня что-то перемкнуло в системе.
Евгения молча открыла дверь и вышла в холодный ливень. Она не хлопнула дверью. Она закрыла её аккуратно, до щелчка. Кроссовер рванул с места, обдав её грязной водой из лужи.
Она стояла на мосту, в вечернем платье и туфлях, мокрая до нитки. Но ей не было холодно. Внутри неё полыхал пожар. Гнев, чистый и яростный, выжигал остатки привязанности, страха и привычки быть «хорошей женой». Она достала телефон. Экран был мокрым, но работал.
— Алло, дядя Валера? — сказала она в трубку, перекрикивая шум проспектов. — Да, это Женя. Помнишь, ты предлагал помощь с ребятами из охраны? Мне нужно сменить замки. Срочно. Прямо сейчас.
Часть 3. Эхо в пустой коробке
Квартира, в которой они жили со Степаном, принадлежала ему. Вернее, была куплена в ипотеку, которую они выплачивали вместе, но оформлена была хитро — на его мать, чтобы «в случае чего» Евгения не могла претендовать. Она всегда глотала эту обиду, считая, что доверие важнее. Сейчас, стоя в прихожей и стряхивая воду с плаща, она с удивлением оглядывала эти стены. Чужие обои, чужая мебель, чужой запах.
Степана ещё не было дома. Видимо, решил заехать в бар, отпраздновать свою «победу» и ожидание скорого богатства.
Евгения действовала быстро и чётко, как при монтаже сложной фонограммы. Никаких лишних движений. Чемодан. Одежда. Документы. Жёсткие диски с работой. Её любимый микрофон. Всё, что составляло её настоящую жизнь, уместилось в три сумки.
Она не стала громить квартиру, не стала резать его костюмы. Это было бы банально и мелко. Её месть должна была быть другой — структурной, необратимой.
Она села за компьютер мужа. Пароль он не менял годами — дата своего рождения. Нарцисс. Евгения знала, что Степан ведёт «чёрную бухгалтерию». Как пристав, он имел доступ к конфискованному имуществу и часто проворачивал схемы через подставных лиц. Он ничего не боялся, считая жену «технической интеллигенцией», не способной понять схемы откатов.
Пять минут — и вся информация скопирована на флешку. Ещё десять минут — и она нашла то, что искала. Переписку с его «бизнес-партнёром», а по совместительству любовницей, некой Алисой. Оказывается, «тема с земельными участками» была просто покупкой дома для новой пассии. А деньги с продажи дядиной квартиры должны были стать финальным взносом. Он планировал развод. Он планировал выкинуть Евгению, как только выдоит её досуха.
«Ну что ж, Стёпа, — подумала она, глядя на экран. — Ты хотел сюжета? Ты его получишь. Только режиссёром буду я».
Входная дверь щелкнула. Степан вошёл, насвистывая. Увидев собранные сумки в коридоре, он остановился. На его лице растекалась самодовольная ухмылка.
— Ну что, нагулялась? Поняла, кто в доме хозяин? Вещи собрала — это правильно. Поедем на дачу к маме, пока тут ремонт будет. Я решил объединить кухню с гостиной за твой счёт.
Евгения вышла из комнаты. Она уже переоделась в джинсы и худи, волосы собрала в тугой хвост.
— Я ухожу, Степан.
— Куда? — он рассмеялся, вальяжно снимая пиджак. — К мамочке? К сестре-идиотке? Давай, вали. Через два дня приползёшь, когда деньги кончатся.
— Я приду не ползком. Я приду за остальным.
— За каким остальным? — он шагнул к ней, лицо его снова потемнело. — Ты, дрянь, думаешь, я отпущу тебя с квартирой? Если ты сейчас выйдешь за эту дверь, я устрою тебе такую жизнь, что ты в петлю полезёшь. У меня связи. Я тебя по судам затаскаю, я тебе кислород перекрою, ты в этом городе ни копейки не заработаешь!
— Знаешь, в чём твоя проблема, Стёпа? — спокойно спросила Евгения, закидывая сумку на плечо. — Ты слишком громкий. А в тишине слышно, как тикает таймер.
Она открыла дверь.
— Стоять! — он рванулся к ней, намереваясь схватить за руку.
Но Евгения уже вышла на лестничную площадку, где стояли два крепких парня в спецовках — грузчики, которых она вызвала.
— Выносите, ребята, — сказала она им.
Степан опешил, увидев свидетелей. Сыграть роль домашнего тирана при посторонних мужчинах он постеснялся. Он лишь злобно прошипел:
— Ты пожалеешь. Ты будешь умолять меня взять эти деньги.
Часть 4. Звукоизоляция
Студия звукозаписи была её крепостью. Здесь, среди поролоновых панелей, микшерных пультов и мониторов, царил идеальный порядок. Евгения жила здесь уже три дня. Спала на диванчике в в вокальной комнате, ела еду из доставки.
Телефон Степана был заблокирован, но он находил способы достать её. Звонки с незнакомых номеров, сообщения в мессенджерах с угрозами и «выгодными предложениями». Он перешёл к тактике запугивания. Подсылал каких-то мутных личностей, которые крутились у входа в студию.
Но Евгения больше не боялась. Гнев трансформировался в холодный, кристально чистый план.
Дядя Роман, помимо квартиры, оставил ей ещё кое-что — папку с документами на старый гараж, который Степан давно использовал как склад для своих «левых» товаров. Степан был уверен, что гараж принадлежит его другу, на которого он его оформил. Но он не знал, что земля под гаражным кооперативом принадлежала дяде Роману ещё с 90-х, и аренда давно истекла.
Евгения сидела за пультом, сводя трек для документального фильма. В наушниках звучала гроза.
Дверь в студию распахнулась с грохотом. Степан не стал звонить в домофон, он просто прошёл вслед за кем-то из музыкантов.
Он выглядел помятым. Глаза налиты кровью, рубашка несвежая.
— Ты думала, спрячешься? — заорал он, перекрывая музыку. — Я подал на развод! Я делю имущество! Я докажу, что дарственная была фиктивной, что твой дядя был недееспособен!
Евгения медленно сняла наушники. Она нажала кнопку «Стоп». В студии повисла абсолютная, ватная тишина.
— Ты не умеешь слушать, Стёпа, — сказала она.
— Подписывай! — он швырнул на пульт папку с бумагами. — Это отказ от наследства в мою пользу в счёт морального ущерба. Иначе я спалю эту твою студию вместе с тобой.
Евгения взяла папку двумя пальцами, словно это было что-то грязное.
— Хорошо. Хочешь квартиру? Приезжай сегодня вечером.
Степан замер. Он не ожидал такого быстрого согласия. Его лицо тут же приняло выражение торжествующего победителя.
— Ага! Сломалась! Поняла, что против меня не попрёшь!
— Приезжай на квартиру дяди Романа. В девять вечера. Там всё и подпишем. Ключи у меня, документы тоже там.
— Смотри мне, без фокусов! — он погрозил ей пальцем. — Если кого-то приведёшь — убью.
— Будем только ты и я. И квартира, которую ты так хочешь.
Когда он ушёл, Евгения снова надела наушники. Но музыку не включила. Она сидела в тишине и улыбалась. Улыбка была страшной.
Часть 5. Резонанс
Квартира дяди Романа находилась в старом сталинском доме с высокими потолками и толстыми стенами. Здесь пахло старым деревом, винилом и канифолью. Огромные колонки, ламповые усилители, стеллажи с тысячами пластинок — это был храм звука. Мебель была тяжелая, дубовая, монументальная.
Евгения пришла заранее. Она подготовилась.
Ровно в 21:00 в дверь позвонили. Настойчиво, длинно.
Она открыла. Степан ворвался внутрь.
— Где бумаги? — с порога рявкнул он.
— В гостиной, на столе, — Евгения спокойно закрыла за ним дверь. На все четыре оборота. Ключ она положила в карман джинсов.
Степан прошагал в гостиную. На старинном дубовом столе действительно лежал конверт. Он схватил его, жадно разорвал.
Внутри лежала одна-единственная фотография. Распечатка скриншота его переписки с Алисой, где он обсуждал, как «разведёт лохушку-жену» и как подделал подпись своей матери для кредита под залог своей же (де-факто их общей) квартиры.
— Что это? — он поднял на неё непонимающий взгляд.
— Это твой конец, Стёпа, — Евгения стояла в дверях комнаты. В руках у неё был не пистолет, и не нож. У неё в руках был тяжёлый, профессиональный микрофонная стойка с чугунным основанием. Она держала её легко, как трость. — Я отправила копии этих переписок и документов по твоим махинациям твоему начальству. Анонимно, через VPN. Час назад.
— Ты… ты блефуешь! — лицо Степана посерело.
— Нет. А ещё я связалась с мамой Алисы. Оказывается, Алиса — несовершеннолетняя дочь твоего должника, которую ты шантажировал. Это уже статья, Стёпа. Но не экономическая.
Степан взревел. Животный страх смешался с яростью. Он бросился на неё, растопырив пальцы, намереваясь задушить.
— Убью, тварь!
Он был большим и сильным. Но он был ослеплён злобой. А Евгения была на своей территории.
Она сделала шаг в сторону, пропуская его инерцию мимо себя, и с размаху, используя стойку как рычаг, подсекла его ноги. Степан с грохотом рухнул на паркет, ударившись коленом о тяжёлый комод.
— А-а-а! — взвыл он.
Он попытался встать, но Евгения действовала молниеносно. Злость, копившаяся годами, выплеснулась в холодный расчёт движений. Пока он барахтался, она схватила его за ухо — сильно, до хруста, заставляя голову повернуться под неестественным углом.
— Больно?! — крикнула она ему в лицо. — А когда ты меня унижал, мне было не больно?
Степан попытался ударить её рукой, но она перехватила его запястье, используя инерцию его же движения, и резко вывернула руку за спину. Раздался сухой щелчок. Вывих плеча. Степан взвыл фальцетом, тем самым, за который она его упрекала.
Он лежал на полу, прижатый лицом к старому паркету, с вывернутой рукой, раздавленный, униженный женщиной, которую считал ничтожеством.
— Слушай меня внимательно, — прошептала она, наклоняясь к его уху. — Квартира, в которой мы жили — теперь под арестом банка. Я перестала платить свою часть ипотеки три месяца назад, а ты, гений финансов, даже не заметил писем, потому что я их перехватывала. Твои счета заблокируют завтра утром, когда начнётся служебная проверка. Твоя Алиса уже даёт показания, её родители постарались. У тебя ничего нет, Степан. Ни дома, ни работы, ни денег, ни бабы.
— Отпусти… мне больно… — скулил он, размазывая сопли по полу.
— А самое смешное, — продолжала Евгения, чуть сильнее надавливая на больное плечо, — что эту квартиру я уже переписала на свою мать. Ты даже отобрать её не сможешь, потому что она не моя.
Она резко отпустила его и с силой, вложив всё презрение, дала ему звонкий, унизительный пинок под зад.
— Вставай и пошёл вон.
Степан кое-как поднялся, держась за безвольно повисшую руку. Его лицо было перекошено от боли и ужаса. Он смотрел на Евгению, и в его глазах больше не было наглости. Только животный страх перед этой фурией.
— Куда мне идти? — прохрипел он. — Ночь… Дождь… У меня рука…
— Иди к маме. Пешком. Машину я, кстати, твоим вторым ключом перегнала на платную стоянку. Ищи.
Она открыла дверь.
Степан, шатаясь, вышел на лестничную площадку. Он был жалок. Дорогой костюм помят, плечо вывихнуто, эго растоптано в пыль. Он оглянулся, надеясь увидеть хоть каплю жалости.
Но Евгения смотрела на него так, как смотрят на гнилой мусор.
— Прощай, Стёпа. Твоя песня спета.
Дверь захлопнулась с тяжёлым, уверенным звуком. Щёлкнул замок.
Степан остался в тёмном подъезде. Один. Внизу, в кармане брюк, завибрировал телефон. Звонил начальник. Степан понял, что это не конец. Это только начало его персонального ада.
А за дверью Евгения подошла к проигрывателю, достала старую пластинку Вивальди «Времена года. Шторм» и опустила иглу.
Музыка грянула, чистая и мощная, смывая остатки грязи из её жизни.
