Часть 1. Охота на призрак золотой цепочки
В квартире стоял душный, неподвижный воздух, пропитанный запахом тревоги и перевёрнутой вверх дном жизни. Ольга, растрёпанная, с пятнами пунцового румянца на щеках, в пятый раз перетряхивала содержимое ящика комода. Шёлковые платки летели на пол, путаясь в змеиный клубок, бархатные коробочки щёлкали крышками, являя пустоту.
— Оленька, ну где же ты могла его оставить? — голос свекрови, Валентины Петровны, звучал елейно, с той долей наигранного участия, от которой обычно сводит скулы. — Может, в ванной сняла? Молодёжь нынче такая рассеянная.
Кулон. Золотая капелька с крошечным бриллиантом, подарок сестры Насти в день защиты диплома. Это была не просто вещь. Это был символ того дня, когда началась её взрослая жизнь, ниточка, связывающая с родным человеком, который теперь жил за тысячи километров. Ольга помнила, как положила его на тумбочку вчера вечером. А сегодня утром тумбочка была девственно чиста.
— Я никуда его не убирала, Валентина Петровна, — процедила Ольга, стараясь, чтобы голос не сорвался на визг. — Он лежал здесь. В спальню, кроме меня, Тихона и вас, никто не входил.
Свекровь, женщина массивная, с лицом, напоминающим сдобное тесто, на котором утонули маленькие хитрые глазки, всплеснула руками.
— ТЬФУ НА ТЕБЯ, что ты такое говоришь! — она театрально прижала руку к груди. — Уж не на меня ли думаешь? Я тут, понимаешь, спину гну, пыль у них вытираю, пока вы на работах своих пропадаете, а вместо спасибо — подозрения?
— Я констатирую факт. Кулона нет.
Валентина Петровна, кряхтя, опустилась на колени перед нижним ящиком шкафа, куда Ольга обычно складывала вещи «на особый случай».
— Давай-ка я тут посмотрю, глаз-то у меня намётанный, — пробормотала она и бесцеремонно запустила пухлые пальцы в стопку белья.
Ольга хотела рявкнуть, чтобы та убрала руки, но не успела. Свекровь победоносно выудила из глубины шкафа старинную деревянную шкатулку, инкрустированную перламутром.
— Какая прелесть! — воскликнула она, щёлкая замочком. — Ой, гляди-ка!
В шкатулке, на бархатной подушечке, лежало массивное ожерелье из чернёного серебра — память о матери Ольги, и тяжёлые серьги с агатами, принадлежавшие бабушке. Ольга их не носила: слишком тяжеловесные, слишком старомодные, но они были неприкосновенным запасом памяти.
— Почему ты это прячешь? — глаза Валентины Петровны жадно блеснули. — Серебро темнеет без носки. А серьги-то какие добротные! Сейчас такое не делают. Дай-ка примерю.
— НЕТ! — Ольга подскочила к ней и буквально вырвала шкатулку из рук. — Не трогайте. Это личное.
— Больно надо, — фыркнула свекровь, с трудом поднимаясь с колен. — Жадная ты, Оля. Вся в отца своего, царствие ему небесное. Добра нажила, а носить не умеешь. А кулон твой… да завалился он куда-нибудь. Сама потом найдёшь и стыдно станет перед матерью мужа.
Ольга стояла, прижимая шкатулку к груди, и чувствовала, как в затылке пульсирует тупая боль. Кулон так и не нашёлся. В тот вечер Валентина Петровна ушла, громко хлопнув дверью, изображая оскорблённую добродетель. А Тихон, вернувшись с работы, лишь махнул рукой.
— Оль, ну ты чего? Мама помогала. Ну потеряла и потеряла. Купим новый. Что ты трагедию делаешь на пустом месте?
Но трагедия только начиналась.
Часть 2. Фарфоровый детектив и холодные факты
Прошло три недели. История с кулоном подёрнулась плёнкой бытовой суеты, хотя Ольга продолжала чувствовать фантомную тяжесть на шее. Тихон старался не поднимать эту тему, считая её женским капризом.
В гостиной у них стоял старинный сервант — гордость Ольги. Там, за стеклом, жила коллекция фарфоровых статуэток. Её собирал ещё дед, потом отец, и каждая фигурка имела имя и историю. Балерины, пастушки, пионеры с горнами. Ольга знала положение каждой статуэтки до миллиметра.
В субботу утром, протирая пыль, она замерла. Рука с тряпкой повисла в воздухе.
В ряду «Конаковского фаянса» зияла брешь. Не хватало «Девушки с коромыслом». Редкая, довоенная вещь, с тончайшей росписью лица. Ольга моргнула, надеясь, что зрение её обманывает. Она отодвинула соседнего «Гармониста», заглянула за стопку тарелок. Пусто.
Ольга села на стул прямо посреди комнаты. Холодный кафель реальности коснулся её сознания. Статуэтка не могла сбежать. Она не могла закатиться, как кулон.
Ольга начала думать. Рационально, без истерик, отсекая эмоции. Когда она видела «Девушку» в последний раз? В прошлый вторник. Она точно помнила, как поправила ей коромысло. Кто был в доме с вторника?
Только Тихон. И… Валентина Петровна. Свекровь приходила в среду, пока Ольга была на дежурстве, а Тихон заехал домой на обед и оставил мать «похозяйничать и сварить борщ».
Три пропажи. Сперва серебряная ложечка, которую Ольга списала на свою рассеянность (может, выбросила вместе с коробкой от торта?). Потом кулон. Теперь статуэтка. И каждый раз накануне в доме появлялась Валентина Петровна.
Вечером, когда Тихон ужинал, лязгая вилкой по тарелке, Ольга решилась.
— У нас пропала «Девушка с коромыслом», — сказала она ровно, глядя в стену.
— Кто? — Тихон не оторвался от тарелки.
— Статуэтка. Дорогая. Редкая. Её нет.
— Может, разбили и забыли? — предположил муж. — Или я задел, она упала, я её куда-то положил…
— Тихон, фарфор бьётся со звуком. И осколки не исчезают. Твоя мать была здесь в среду.
Тихон замер. Медленно положил вилку.
— Опять? Оля, тебе лечиться надо. Ты сейчас обвиняешь мою мать в краже статуэтки? Зачем она ей? В солдатики играть?
— Она стоит денег, Тихон. Больших денег. И кулон стоил денег.
— ДА ПОШЛА ТЫ со своими подозрениями! — Тихон вскочил, стул с грохотом отъехал назад. — Это уже паранойя! Мать — пожилой человек, она нам помогает, супы варит, а ты… Ты просто её ненавидишь, вот и выдумываешь.
Он ушёл в спальню, а Ольга осталась сидеть на кухне. Её не трясло. Наоборот, внутри разливалась ледяная ясность. Злость, густая и чёрная, начала заполнять то место, где раньше жило уважение к семье мужа.
Часть 3. Поэзия распада
Развязка наступила через месяц. Ольга намеренно не звала свекровь, под любыми предлогами отказывая ей в визитах. Но у Тихона был день рождения, и не пригласить мать было нельзя. Валентина Петровна пришла нарядная, шумная, принесла пирог, который оказался сырым внутри, и весь вечер громко рассказывала, как у неё скачет давление и какие неблагодарные нынче дети.
После ухода гостей Ольга, убирая со стола, бросила взгляд на книжную полку. Там, среди современной литературы, стоял томик стихов Николая Гумилёва. Издание 1923 года, потрёпанное, но бесконечно ценное для Ольги — подарок отца.
На полке вместо темно-синего корешка виднелась щель.
Кровь ударила Ольге в голову так, что в ушах зазвенело. Она кинулась к полке, лихорадочно перебирая книги. Гумилёва не было.
Она схватила телефон. Пальцы не слушались, попадая не по тем кнопкам. Гудки шли бесконечно долго.
— Алло, Оленька? — голос свекрови был сонным и довольным. — Что, спасибо позвонила сказать за пирог?
— Где книга? — Ольга не узнала свой голос. Он был хриплым, лающим.
— Какая ещё книга? Время-то видела?
— Гумилёв. Издание двадцать третьего года. Вы сегодня крутились возле шкафа, я видела. ЗАЧЕМ ВЫ ЕЁ ВЗЯЛИ?
В трубке повисла пауза. А потом Валентина Петровна хмыкнула. Презрительно, нагло, словно разговаривала с нашкодившим котёнком.
— Ой, ну чего ты верещишь? Взяла. Подумаешь, старьё. Пыль только собирает. Ты его сто лет не открывала. А мне знакомая букинистка хорошие деньги предложила. У меня, между прочим, пенсия копеечная, а вам всё равно, жируете тут…
Мир Ольги качнулся. Она ожидала отпирательств, лжи, криков. Но не этого спокойного, циничного признания.
— Вы… продали… мою книгу? — прошептала она.
— Продала. И нечего из себя страдалицу строить. Мы одна семья, должна делиться. Всё, спать хочу.
Короткие гудки ударили по барабанным перепонкам, как молот. Ольга медленно опустила телефон. Внутри неё что-то лопнуло. Не было больше воспитания, не было страха показаться истеричкой. Была только злость. Дикая, первобытная злость хищника, у которого разорили гнездо.
Часть 4. Истерика как метод дипломатии
Когда Тихон вышел из душа, вытирая голову полотенцем, он увидел жену, стоящую посреди гостиной. Вокруг неё на полу валялись книги — она вытряхнула всю полку в поисках подтверждения, хотя оно ей было не нужно.
— Оля, что здесь происходит? КАКОГО ЧЁРТА?! — он наступил на томик Пушкина.
Ольга подняла на него глаза. В них не было слёз. Там полыхал лесной пожар.
— Твоя мать — воровка, — сказала она чётко, разделяя слоги. — Она только что призналась. Она украла Гумилёва и продала его. Сказала, что ей нужны деньги.
Тихон замер, потом нервно рассмеялся.
— Оль, ну хватит. Ну придумала ерунду. Мама, может, взяла почитать, забыла сказать…
— ПОЧИТАТЬ?! — Ольга схватила тяжёлую хрустальную вазу со стола. Тихон отшатнулся. — Она сказала: «Продала, потому что старьё и деньги нужны»! Ты слышишь меня, идиот?! Она обчищает наш дом! Кулон, статуэтка, теперь книга!
— Не смей так говорить о моей матери! — лицо Тихона пошло красными пятнами. — Ты преувеличиваешь! Ты просто ищешь повод поссорить нас!
— АХ Я ИЩУ ПОВОД?!
Ольга размахнулась и с силой швырнула вазу в стену. Звон разбитого хрусталя прозвучал как выстрел. Осколки брызнули во все стороны, один царапнул Тихону щеку, но он даже не заметил. Он смотрел на жену с ужасом. Он привык видеть её рассудительной, спокойной, немного отстранённой. Но сейчас перед ним стояла фурия.
— УБИРАЙТЕСЬ! — заорала Ольга так, что сорвала голос. — Или ты сейчас же едешь к ней и возвращаешь мои вещи, или я подаю на развод и пишу заявление в… куда угодно! Я уничтожу её, Тихон! Я не буду терпеть эту крысу в своём доме!
Она схватила с полки ещё одну статуэтку — глиняного кота — и занесла руку.
— Стой! Ненормальная! — Тихон перехватил её запястье. — Ты чокнулась!
— Да, я чокнулась! — шипела она ему в лицо, брызгая слюной. — Твоя мать ворует моё прошлое, а ты, бесхребетный тюфяк, её покрываешь! Езжай к ней! Сейчас же! И без вещей не возвращайся! ПРОВАЛИСЬ ТЫ СО СВОЕЙ СЕМЕЙКОЙ!
Ольга вырвалась и пнула стопку книг. Её трясло, зубы стучали, но это была не слабость. Это была сила, вырвавшаяся наружу через разрушение. Тихон, ошеломлённый этим напором, этой животной злостью, вдруг понял: она не шутит. Она действительно готова разрушить их брак прямо сейчас. Её гнев был осязаемым, плотным, он душил.
Он молча развернулся, схватил ключи от машины и, не переодеваясь, в домашних штанах и футболке, вылетел из квартиры.
Часть 5. Серебро предательства и точка невозврата
До дома матери Тихон долетел за пятнадцать минут, нарушив полдюжины правил. В голове стучало: «Бред, бред, бред». Ольга просто устала. Мать не могла. Да, у мамы сложный характер, она любит прибедняться, но воровство?
У подъезда матери было темно. Окна её квартиры на втором этаже не горели. «Спит», — подумал Тихон. Но у него были свои ключи.
Он поднялся, открыл дверь. В квартире пахло корвалолом и старой одеждой.
— Мама? — позвал он. Тишина.
Видимо, ушла к соседке, тете Люде, они часто засиживались допоздна. Тихон прошёл в комнату, включил свет. Его взгляд упал на комод. Там стояла фотография Тихона в первом классе. А рядом…
Сердце Тихона ухнуло куда-то в желудок.
На комоде, небрежно брошенная среди пузырьков с лекарствами, лежала «Девушка с коромыслом». Та самая. У неё была отколота крошечная часть платка — видимо, мать несла её в сумке, не удосужившись завернуть.
Тихон подошёл ближе, чувствуя, как немеют ноги. Он протянул руку, коснулся холодного фарфора. Это была она. Сомнений быть не могло.
Его охватила злая, лихорадочная решимость. Он рывком выдвинул верхний ящик комода. Бельё, старые открытки, клубки шерсти. Он выдернул ящик целиком, перевернул его на диван. Следующий.
В нижнем ящике, завернутый в носовой платок, лежал тот самый золотой кулон с бриллиантом. Цепочка была запутана самым варварским образом. Рядом лежала серебряная ложка из набора, который они с Ольгой привезли из поездки. И — что добило его окончательно — пачка денег, перетянутая резинкой. Небольшая, но явно вырученная за книгу.
Входная дверь скрипнула.
— Тиша? Ты чего это, сынок, на ночь глядя? — Валентина Петровна вошла в комнату, держа в руках пакет кефира. Увидев разгром и сына, стоящего над её «сокровищами», она замерла. Лицо её из розового стало серым.
— Откуда это? — тихо спросил Тихон, поднимая кулон.
Мать забегала глазами.
— Это… Тиша, ты не так понял… Оля сама мне отдала! Сказала, носите, мама, или продайте, если нужно… Она же добрая…
— НЕ ВРИ МНЕ! — рявкнул Тихон. — Оля чуть квартиру не разнесла из-за этого кулона! Она книгу искала, которую ты продала! Ты… Ты воровка? Моя мать — воровка?
Валентина Петровна вдруг перестала испуганно жаться. Её лицо исказила гримаса злобы, той самой, которую Тихон видел в детстве, когда получал двойки.
— Да! Взяла! А что такого? — взвизгнула она, бросая пакет с кефиром на пол. Он лопнул, белая лужа поползла по паркету. — Вы там деньгами сорите, статуэточки покупаете, книжечки! А мать на пенсию копейки считает! Я тебя вырастила, я тебе жизнь отдала, ночей не спала! Ты мне должен! Всё, что у вас есть — это и моё тоже! Подумаешь, цацку взяла! У вашей Ольги их полно, не обеднеет!
Тихон смотрел на женщину, которая его родила, и словно видел её впервые. Жадность, зависть и наглость исказили знакомые черты до неузнаваемости. Ему стало физически тошно.
— Ты продала Гумилёва?
— Продала! И сережки её бабкины продала бы, если б она их тогда не выхватила! — кричала мать, брызгая слюной. — Жмоты! Неблагодарные свиньи! Я имею право!
Тихон молча собрал со стола кулон, статуэтку, забрал ложку. Потом посмотрел на мать. Взгляд его стал тяжёлым, мёртвым.
— Значит так, — сказал он голосом, в котором не осталось ни капли сыновнего тепла. — Я забираю всё, что найду. Денег, которые ты выручила за книгу, тебе хватит надолго. Потому что больше ты от меня ни копейки не получишь.
— Что? — Валентина Петровна поперхнулась воздухом. — Ты… Ты не посмеешь! Я твоя мать!
— Ты воровка, которая предала меня и мою жену. Ты не просто вещи украла, ты доверие украла. Ноги твоей больше в моём доме не будет. Забудешь наш адрес. И номер телефона забудь.
— Тиша! Сынок! — она кинулась к нему, пытаясь схватить за рукав. — Прости! Бес попутал! Не бросай мать!
Тихон отдернул руку. Ему было не жаль её. Ему было противно.
— НЕТ. Разговор окончен. Живи как знаешь. Ты свой выбор сделала, когда в шкаф к невестке полезла.
Он вышел из квартиры, не оборачиваясь на вытьё, которое неслось ему в спину. Спускаясь по лестнице, он сжимал в кармане холодный кулон. Ему предстоял тяжёлый разговор с Ольгой, но он знал, что её гнев — это очищающий огонь, а вот гниль жадности его матери не вылечить ничем.
Вернувшись домой, он молча положил перед женой кулон и статуэтку. Ольга сидела на диване, всё ещё взвинченная, похожая на натянутую тетиву. Она посмотрела на вещи, потом на мужа. Тихон сел на пол у её ног и закрыл глаза.
— Ты была права, — глухо сказал он. — Прости меня.
Ольга не бросилась его утешать. Она взяла кулон, сжала его в ладони так, что металл врезался в кожу. Злость никуда не ушла, но теперь она знала: справедливость восторжествовала. И от этой справедливости веяло могильным холодом одиночества, к которому Валентина Петровна приговорила себя собственноручно.
— Я её больше не знаю, Тихон, — жестко сказала Ольга. — И ты, похоже, тоже.
Тихон лишь кивнул. Впереди была долгая ночь, но теперь в их доме хотя бы не было крысы.
