— Ты отдал мою годовую премию своей сестре на отпуск?! Ты украл мои деньги! Мы копили на ремонт в ванной! Почему я должна спонсировать твою родню, пока сама пашу на двух работах?! Мне плевать, что она «устала»! Пусть идёт работать! Верни деньги сейчас же, или я пишу заявление в полицию на кражу, и мне всё равно, что ты мой муж! — голос Ларисы сорвался на хрип, но в нём не было ни ноты жалости, только чистая, концентрированная ненависть.
Она стояла в дверном проеме кухни, сжимая в руке старую жестяную коробку из-под печенья. Коробка была пуста. Ещё десять минут назад Лариса, едва волоча ноги от усталости, поднималась на третий этаж с одной мыслью: положить в тайник свежие пятнадцать тысяч — оплату за тяжелый заказ по верстке, который она добивала три ночи подряд. Она мечтала, как пересчитает пухлую пачку купюр, стянутую банковской резинкой, и выдохнет, зная, что до новой плитки и нормальной сантехники осталось всего ничего.
Но когда она открыла шкаф и привычно сунула руку в глубину, за стопки зимних свитеров, её пальцы наткнулись на предательскую легкость. Жесть не оттягивала руку. Внутри не было тяжести чужого труда, не было плотной бумаги, пахнущей типографской краской и потом. Там была пустота. Звенящая, издевательская пустота, в которой, казалось, эхом отдавался смех Антона.
Лариса швырнула пустую банку на кухонный стол. Жестянка с грохотом ударилась о тарелку с жареной картошкой, разбрызгивая масло по клеенке. Антон даже не вздрогнул. Он медленно дожёвывал кусок хлеба, глядя на жену с тем спокойным, немного снисходительным выражением лица, которое обычно бывает у людей, уверенных в своей святой правоте.
— Не истери, Лар, — он проглотил еду и потянулся за кружкой с чаем. — Никто ничего не крал. Я просто перераспределил ресурсы. Вике было очень нужно. Ты же знаешь, у неё сейчас сложный период. Развод, депрессия, осень эта слякотная… Врач сказал, ей необходим морской воздух. Это вопрос здоровья, а не прихоти.
— Перераспределил ресурсы? — Лариса шагнула к столу, чувствуя, как пульсирует жилка на виске. — Ты назвал мои триста тысяч «ресурсами»? Это не нефть, Антон, и не газ. Это мои бессонные ночи. Это мои выходные, которых у меня не было полгода. Это мои глаза, которые я сажаю за монитором. Ты хоть копейку в эту банку положил? Хоть одну бумажку туда донес?
Антон поморщился, словно от зубной боли. Ему явно не нравился этот разговор. Он рассчитывал, что жена заметит пропажу позже, когда Вика уже будет постить фотографии с шезлонга, и скандал как-то сам собой рассосется под влиянием «семейных ценностей».
— Ну началось… Опять ты со своей бухгалтерией, — он отмахнулся, словно от назойливой мухи. — Мы семья, Лариса. У нас общий бюджет. А значит, и решения мы принимаем общие. Вика — моя родная кровь. Я не мог смотреть, как она чахнет в этой серости. А ванная… Ну что ванная? Она никуда не убежит. Плитка не отваливается, вода течет. Годик ещё постоит, ничего с ней не случится. А сестре помощь нужна сейчас.
— Общие решения? — Лариса говорила тихо, но от этого её голос звучал ещё страшнее. — Ты спросил меня? Ты хоть намекнул, что собираешься выгрести всё под чистую? Ты просто залез в мой шкаф, как крыса, пока меня не было, и вытащил всё, что я откладывала по крупицам.
— Не смей называть меня крысой! — Антон наконец-то проявил эмоции, ударив ладонью по столу. — Я глава семьи! Я принял мужское решение. Деньги — это наживное. Заработаешь ещё. У тебя это хорошо получается, ты же у нас трудоголик. А Вике сейчас поддержка нужна. Она девочка слабая, не то что ты, ломовая лошадь.
Эти слова повисли в воздухе, густые и липкие, как смола. «Ломовая лошадь». Вот, значит, кем он её считает. Не любимой женщиной, не партнером, а просто тягловой силой, функционал которой — приносить в дом добычу, чтобы «глава семьи» мог играть в благородного рыцаря за чужой счет. Лариса посмотрела на свои руки — сухая кожа, коротко остриженные ногти без маникюра, потому что маникюр — это время и деньги, а их нужно было экономить для ремонта.
— Значит, я лошадь, — повторила она, и в её глазах зажегся недобрый, холодный огонь. — А Вика, значит, у нас принцесса, которой нужен морской бриз. Скажи мне, Антон, а почему твоя принцесса не пошла работать, когда от неё ушел муж? Почему она сидит на шее у родителей, а теперь перелезла на мою? Почему я должна оплачивать её коктейли на пляже?
— Потому что у нас есть возможность помочь! — рявкнул Антон, вставая из-за стола. Он был выше жены на голову, но сейчас, глядя на неё, почему-то чувствовал себя неуютно. — Тебе жалко для родни? Ты настолько алчная? Это всего лишь бумажки, Лариса! А там — живой человек! Она мне звонила, плакала в трубку. У меня сердце разрывалось. Что я должен был сказать? «Извини, сестренка, мы копим на кафель»? Это же мещанство!
— Мещанство — это жить за чужой счет и строить из себя барина, — отрезала Лариса. — Ты не просто взял деньги. Ты плюнул мне в лицо. Ты обесценил всё, что я делаю. Ты решил, что хотелки твоей ленивой сестры важнее моего здоровья и моего комфорта.
Она подошла к нему вплотную. От неё пахло улицей и усталостью, но исходила такая волна ярости, что Антон невольно сделал шаг назад, уперевшись поясницей в кухонный гарнитур.
— Где деньги, Антон? — спросила она, глядя ему прямо в переносицу. — Не ври мне. Ты их ещё не перевел? Они у тебя на карте? Или наличкой отдал?
— Я отдал ей час назад, — буркнул он, отводя взгляд. — Она уже купила тур. Горящая путевка, вылет завтра утром. Так что успокойся. Деньги уже работают на благое дело. Никто ничего возвращать не будет, это подарок. Смирись и будь человеком.
Лариса замерла. Внутри неё что-то оборвалось. Тонкая струна терпения, на которой держался этот брак последние годы, лопнула с оглушительным звоном. Она смотрела на мужа, на его сытое, самодовольное лицо, на крошки хлеба в уголках губ, и понимала: разговоры закончились. Больше не будет никаких уговоров, никаких планов, никакого «мы».
— Подарок, говоришь? — переспросила она, и её рука медленно потянулась к краю стола. — Благое дело?
— Ну всё, хватит, — Антон попытался улыбнуться, решив, что буря миновала. — Давай поужинаем, я картошки нажарил. Остыла уже, наверное…
Но договорить он не успел.
Лариса не перевернула стол сразу. Она медленно выдохнула, чувствуя, как внутри, где-то в районе солнечного сплетения, сворачивается тугой, горячий ком. Вместо крика она отодвинула стул и села напротив мужа. Это было страшнее любой истерики — её спокойствие напоминало затишье перед ураганом, когда птицы перестают петь, а воздух становится плотным, как вата.
— Значит, благое дело, — повторила она, глядя, как Антон снова берется за вилку. Аппетит у него был отменный, совесть пищеварению явно не мешала. — Давай тогда обсудим детали этого благотворительного фонда. Ты сказал, Вика устала. От чего именно?
Антон прожевал, вытер губы салфеткой и принял позу просветителя, готового объяснять очевидные вещи неразумному ребенку.
— Ты не понимаешь, Лар. Усталость бывает разная. Ты мыслишь примитивно: потаскала коробки, посидела за компом — устала. Это физика. Поспала и прошло. А у Вики — эмоциональное выгорание. Душевный надлом. Её муж бросил, она полгода в депрессии. Она лежит в своей квартире, смотрит в потолок и увядает. Ей нужна смена картинки, иначе она просто зачахнет. Врач сказал — нужен позитивный стресс. Море, солнце, новые впечатления. Это терапия.
Лариса слушала, и каждое его слово вбивалось в голову, как ржавый гвоздь. Она посмотрела на свои руки, лежащие на клеенке. Кожа на пальцах шелушилась от дешевого офисного мыла, на запястье ныла старая растяжение — память о том, как она тащила тяжелые папки с архивом на основной работе.
— Полгода в депрессии, — медленно проговорила она. — А за эти полгода она хоть раз попробовала найти работу? Хоть листовки раздавать? Хоть полы мыть? Нет, она лежала и страдала, пока её родители кормили, а теперь ты решил, что её страдания стоят моих трехсот тысяч.
— Опять ты за рыбу деньги! — Антон поморщился. — Нельзя все мерить деньгами. Вика — творческая натура, она не может полы мыть, это её сломает окончательно. Ей нужно вдохновение. А ты… ты другая. Ты сильная. Ты — кремень. Тебе эта пахота даже в кайф, ты же без дела сидеть не можешь. Вон, даже в выходные берешь подработки. Это твой выбор, Лариса. Тебя никто не гнал на вторую работу.
— Мой выбор? — переспросила она шепотом. — Ты думаешь, я мечтаю по ночам верстать каталоги для магазинов сантехники, потому что мне это нравится? Ты думаешь, я не хочу лежать и смотреть в потолок? Я работаю, Антон, потому что в нашей квартире штукатурка сыпется мне в шампунь, когда я моюсь! Потому что кран течет уже год, а у тебя «нет времени» поменять прокладку! Потому что я хочу жить в человеческих условиях, а не в хлеву!
— Ну вот, началось самобичевание, — Антон закатил глаза. — Мы нормально живем. Чисто, уютно. А ремонт — это вечная кабала. Ты просто зациклилась на материальном. Вещизм, Лар, это болезнь. Надо быть проще. Вот Вика умеет радоваться жизни, ловить момент. А ты превратилась в счетную машинку. Тебе самой не противно? Ты стала скучной. Только и разговоров: плитка, клей, затирка, аванс, премия.
Лариса почувствовала, как к горлу подкатила тошнота. Он сидел перед ней, сытый, в чистой футболке, которую она погладила вчера ночью, и рассуждал о её скучности. Человек, который за пять лет брака не принес в дом ничего тяжелее пакета с продуктами, учил её жизни.
— Я стала скучной, чтобы ты мог быть веселым, — сказала она, вставая. — Я стала счетной машинкой, потому что кто-то в этой семье должен уметь считать. Иначе мы бы давно пошли по миру с твоей широкой душой. Ты говоришь, я сильная? Кремень? А ты не думал, что кремень тоже может треснуть?
— Не драматизируй, — отмахнулся Антон, снова потянувшись к тарелке. — Ничего с тобой не случится. Заработаешь ещё. Ты же у нас двужильная. А Вике сейчас нужнее. Просто прими это как факт. Я брат, я должен помогать. И вообще, я устал от этого разговора. Дай поесть спокойно.
Это было последней каплей. Слово «двужильная» подействовало как детонатор. Вся усталость, вся боль в спине, все невыплаканные слезы от обиды, все те вечера, когда она отказывала себе в лишней чашке кофе в кафе ради этой проклятой коробки с деньгами — всё это сжалось в одну точку и взорвалось.
Лариса молча схватила край стола обеими руками. Антон, заметив её движение, замер с вилкой у рта, в его глазах мелькнуло недоумение, сменившееся испугом.
— Ты что удумала? — начал он, но договорить не успел.
Лариса рванула столешницу вверх и на себя с такой силой, словно это была не мебель, а крышка гроба, в который они загнали её самоуважение. Стол подпрыгнул, потерял равновесие и с грохотом перевернулся.
Звон разбитой посуды был оглушительным. Тарелка с жирной жареной картошкой полетела Антону в грудь, оставив на футболке уродливое масляное пятно, и разлетелась осколками по полу. Кружка с чаем ударилась о стену, брызги коричневой жижи веером разлетелись по светлым обоям. Хлеб, вилки, салфетница — всё смешалось в одну грязную кучу на линолеуме.
Антон вскочил, отряхиваясь, как ошпаренный кот. Куски картошки падали с его колен на пол.
— Ты больная?! — заорал он, глядя на разгром. — Ты совсем рехнулась?! Еда же!
— Жри! — крикнула Лариса, и её голос был страшным, ровным, без единой истеричной ноты. — Жри с пола! Ты же любишь, когда всё просто, без мещанства! Вот тебе простота! Вот тебе твой уют!
Она перешагнула через перевернутый стол, наступая прямо на осколки и раздавленную картошку. Хруст фаянса под домашними тапочками прозвучал как выстрел.
— Ты говоришь, я двужильная? — она наступала на него, загоняя в угол, к холодильнику. — Так вот, двужильная лошадь взбрыкнула, Антон. Я пахала на эту ванную два года. Я отказывала себе во всём. Я хожу в пуховике, которому пять лет! А ты… ты просто взял и спустил мою жизнь в унитаз ради того, чтобы твоя сестра погрела свою задницу на песке.
— Это и мои деньги тоже! — взвизгнул Антон, пытаясь прикрыться руками, хотя Лариса его не била. — Я тоже работаю! Я тоже вкладываюсь в быт!
— Твоей зарплаты хватает только на то, чтобы ты жрал и заправлял машину! — рявкнула она, подойдя к нему вплотную. — Ты не вложил в этот тайник ни копейки! Ни одной! Ты паразит, Антон. Ты хуже, чем паразит. Ты вор. Ты украл у меня не деньги. Ты украл у меня веру в то, что я живу с мужчиной, а не с альфонсом.
— Заткнись! — его лицо побагровело. — Не смей так говорить! Я муж! Я имею право распоряжаться…
— Ты имеешь право только молчать и собирать свои манатки! — перебила она его. Взгляд её метнулся по кухне и остановился на полке в прихожей, где лежала связка ключей. В голове вспыхнула новая мысль, холодная и ясная, как лезвие ножа. — Кстати, о правах. Машина.
Антон проследил за её взглядом и побледнел. Вся его спесь мгновенно улетучилась, сменившись животным страхом за свою главную игрушку.
— Даже не думай, — прошипел он. — Машина общая. Я на ней на работу езжу.
— На работу? — Лариса горько усмехнулась. — Ты на ней свою задницу возишь, чтобы в метро не толкаться. А куплена она была на чьи? На бабушкино наследство и мои накопления до свадьбы. Ты забыл? Я напомню.
Она развернулась и пошла в коридор. Антон бросился за ней, скользя по масляному полу, но Лариса была быстрее.
Лариса оказалась у обувной полки на долю секунды раньше. Её пальцы сомкнулись на холодном металле брелока с логотипом «Форд», и она резко одернула руку, прижимая связку к груди. Антон, не успевший перехватить её движение, с размаху врезался плечом в вешалку. Пуховики и куртки, шурша, повалились на пол, накрывая грязный линолеум цветной волной, но он даже не обратил на это внимания. Его взгляд был прикован к кулаку жены, в котором было зажато единственное, что придавало ему вес в собственных глазах.
— Отдай, — выдохнул он, тяжело дыша. Его лицо пошло красными пятнами, а губы тряслись не то от бешенства, не то от страха. — Лара, не дури. Это не игрушки. Это моя машина.
— Твоя? — Лариса горько усмехнулась, делая шаг назад, к входной двери. Она чувствовала, как ключи впиваются в ладонь, и эта боль отрезвляла лучше ледяного душа. — Давай вспомним математику, Антон. Мы купили её три года назад. Четыреста тысяч — это наследство от моей бабушки. Двести — мои накопления до свадьбы. Твоего там — только ароматизатор-ёлочка в салоне и стертая резина, которую ты так и не поменял.
— Я её обслуживаю! — заорал Антон, наступая на кучу сваленных курток. — Я меняю масло! Я вожу её на мойку! Я вкладываю в неё душу! Ты за руль не садилась уже год, она тебе не нужна! Ты просто хочешь сделать мне больно!
— Я хочу вернуть свои деньги, — отрезала Лариса. Её голос звучал глухо и твердо, как удары молотка. — Ты украл у меня триста тысяч. Рыночная цена этого корыта сейчас — около шестисот. Если продам быстро перекупам — дадут пятьсот. Триста я заберу себе в счет украденного ремонта, остальные двести — твоя доля за «обслуживание». Считай, что я у тебя её выкупила.
Антон замер. Он смотрел на жену и впервые видел перед собой не удобную функцию по добыче денег и обеспечению уюта, а врага. Расчетливого, опасного врага, который загнал его в угол. Он привык, что машина — это продолжение его эго. Он гордился ею перед коллегами, он возил на ней ту самую Вику по магазинам, он чувствовал себя в ней хозяином жизни, когда стоял в пробках под музыку. Без машины он превращался в обычного пешехода в стоптанных ботинках, которого толкают в метро.
— Ты не посмеешь, — прошипел он, сузив глаза. — Документы у меня. ПТС спрятан. Без бумаг ты её не продашь, это просто железо.
— Ошибаешься, милый, — Лариса недобро улыбнулась, и эта улыбка больше напоминала оскал. — ПТС лежит в папке с документами на квартиру, в нижнем ящике комода. Я знаю, где всё лежит в этом доме, потому что я навожу здесь порядок. А ты даже не знаешь, где лежат твои чистые носки.
Антон дернулся было в комнату, к комоду, но Лариса преградила ему путь. В тесном коридоре повисло напряжение, плотное, как электрический разряд.
— Даже не думай, — тихо сказала она. — Если ты сейчас применишь силу, если хоть пальцем меня тронешь ради этой железяки — разговор будет другим. Я просто выйду и швырну ключи в канализационный люк. Или расцарапаю бок гвоздем прямо сейчас. Ты меня знаешь. Я терпеливая, но если меня довести — я жгу мосты.
Антон остановился. Он знал. Он вспомнил, как однажды она молча выкинула с балкона его коллекцию пивных банок, которую он копил полгода, когда они завелись мошками. Тогда она тоже была спокойной. Пугающе спокойной.
— Лариса, послушай, — он сменил тон, пытаясь включить обаяние, которое когда-то на неё действовало. Голос стал мягче, заискивающим. — Ну зачем нам этот цирк? Ну погорячился я с Викой, признаю. Но ведь дело сделано. Деньги ушли. Вика уже, наверное, чемодан пакует. Не могу же я позвонить ей и сказать: «Верни всё, моя жена бесится». Это унизительно! Я же мужик!
— Мужик зарабатывает на хотелки своей семьи сам, — парировала Лариса, не поддаваясь на уговоры. — А ты — спонсор за чужой счет. У тебя есть выбор, Антон. Прямо сейчас звонишь сестре. Говоришь, что ошибся. Что это были не твои деньги. Что поездка отменяется. Пусть сдает путевку, пусть платит штраф туроператору — мне плевать. Деньги должны вернуться на карту в течение часа.
— Ты хочешь опозорить меня перед родней? — Антон вытаращил глаза. — Вика всем уже растрезвонила! Мама знает, тетка знает! Если я потребую деньги назад, я буду выглядеть как подкаблучник и идиот! Они меня засмеют!
— Ах, тебя засмеют? — Лариса рассмеялась, и этот смех был сухим и коротким, как треск ломающейся ветки. — То есть, моя ванна с грибком — это нормально. Моя вторая работа — это нормально. А твоя репутация щедрого брата — это святое? Ты готов пожертвовать моим здоровьем, лишь бы выглядеть крутым в глазах своей семейки?
— Да при чем тут здоровье! — взревел Антон, теряя остатки самообладания. — Ты просто жадная! Мелочная! Тебе жалко для людей! У тебя кубышка важнее отношений!
— Отношений больше нет, Антон. Есть только дебет и кредит, — Лариса сжала ключи так, что побелели костяшки. — Ты сделал свой выбор. Репутация перед сестрой тебе важнее жены. Отлично. Тогда я делаю свой выбор.
Она развернулась к двери, щелкнула замком.
— Стой! Куда ты? — Антон бросился к ней, хватая за рукав пуховика, который она успела накинуть. — Ты не выйдешь отсюда с ключами! Я тебе не позволю угнать мою машину!
— Твою машину? — Лариса резко вырвала руку. — Я еду к перекупщикам. У меня есть контакт, они заберут её даже ночью. А ты пока можешь позвонить Вике и рассказать, какой дорогой ценой ей достался этот отпуск. Пусть выпьет за моё здоровье коктейль.
— Я вызову полицию! Скажу, что ты угнала! — крикнул он ей в спину, но в его голосе слышалось отчаяние проигравшего.
— Вызывай, — бросила она через плечо, уже открывая дверь подъезда. — Покажешь им документы, где черным по белому написано: «Владелец — Лариса Викторовна». Удачи, Антон. Ищи проездной.
Дверь захлопнулась. Антон остался стоять в полутемном коридоре, среди разбросанных курток и запаха жареной картошки, который теперь казался запахом поражения. Он слышал, как быстро удаляются её шаги по лестнице, и понимал: это не блеф. Она действительно это сделает. Он метнулся к окну, отодвинул штору дрожащей рукой и увидел, как внизу, во дворе, мигнули фары знакомого серебристого седана. Двигатель зарычал, прогреваясь. Этот звук, который он так любил слушать по утрам, теперь звучал как прощальный марш.
— Стерва… — прошептал он, сползая по стене на пол. — Какая же стерва…
Он схватил телефон, но звонить Вике не стал. Гордость не позволяла. Вместо этого он начал набирать сообщение жене, полное угроз и мольбы, но палец замер над кнопкой «отправить». Он увидел свет фар, вырезающий темноту двора. Машина тронулась с места и, не притормаживая на повороте, скрылась из виду. Вместе с ней уезжал его комфорт, его статус и, кажется, его брак.
Лариса вернулась домой за полночь. В квартире пахло остывшей безнадёгой и дешевым освежителем воздуха, которым Антон пытался перебить запах жареного масла и скандала. В прихожей было темно, но полоска света из-под кухонной двери давала понять: муж не спит. Он ждёт. Лариса медленно стянула сапоги, чувствуя, как гудят ноги, но эта усталость была другой — не той тягучей и липкой, как после второй работы, а звонкой, адреналиновой, злой.
Она прошла на кухню. Антон сидел на том же месте, где она его оставила, только стол был поднят, а осколки кое-как сметены в угол. Перед ним стояла начатая бутылка водки и рюмка. Увидев жену, он вскинул голову. Глаза у него были красные, воспалённые, полные смеси страха и злобного ожидания.
— Ну? — спросил он хрипло, не вставая. — Накаталась? Где машина? Во дворе её нет, я смотрел. Спрятала у подруги, чтобы нервы мне потрепать?
Лариса молча расстегнула сумку. Внутри лежала плотная пачка пятитысячных купюр, стянутая банковской резинкой. Она достала деньги, взвесила их на ладони, словно оценивая вес своего освобождения, и небрежно бросила пачку на стол, рядом с бутылкой. Деньги глухо шлепнулись о клеенку.
— Продано, — коротко бросила она. — Перекупы забрали за четыреста пятьдесят. Срочность, сам понимаешь. Пришлось скинуть, но зато наличные сразу. Без лишних вопросов и диагностик.
Антон уставился на деньги, словно это была ядовитая змея. Его лицо побелело, губы задрожали. Он медленно перевел взгляд на жену, не веря своим ушам.
— Ты… ты продала мою машину? — прошептал он. — Ты серьезно это сделала? Мой «Форд»? Каким-то барыгам? За копейки?
— Твой «Форд»? — Лариса усмехнулась, наливая себе стакан воды из графина. — Я же объясняла, Антон. Это была моя машина. А теперь это просто деньги. Здесь ровно сто пятьдесят тысяч. Это твоя доля. Забирай. Можешь купить себе самокат или отправить сестре на магнитики. Остальные триста я забрала себе. Это возврат долга. Мой ремонт, который ты так щедро подарил Вике.
— Ты тварь! — Антон вскочил, опрокинув стул. — Ты мелочная, мстительная тварь! Ты разрушила всё из-за денег! Как я теперь буду ездить? Как я буду людям в глаза смотреть?
— На маршрутке, Антон. Как все, — спокойно ответила Лариса, глядя на него поверх стакана. — И в глаза людям смотреть будешь с уровня асфальта, а не из окна иномарки. Привыкай. Ты же хотел простоты? Получай.
Она подошла к холодильнику, открыла дверцу и демонстративно выгребла с нижней полки пакет с пельменями, кусок сыра и банку сметаны — всё, что покупала вчера. Переложила это на верхнюю полку.
— Слушай внимательно новые правила общежития, — её голос был ледяным, как сталь скальпеля. — С этого момента у нас раздельный бюджет. Полностью. Я не покупаю тебе еду, не стираю твои носки, не плачу за твой интернет. Коммуналку делим пополам. Квитанции буду класть тебе на тумбочку. Не оплатишь свою часть — отключу свет в твоей комнате, рубильник у меня есть.
— Ты меня шантажируешь? — Антон сжал кулаки, его трясло от бессильной ярости. — Мы семья! Мы муж и жена!
— Были, — отрезала Лариса. — Пока ты не залез в мой карман. Теперь мы соседи по коммуналке. Я тебе ничего не должна. Ты хотел быть благородным рыцарем для сестры? Будь им. Но за свой счет.
Антон схватил со стола пачку денег, его руки дрожали.
— Да подавись ты своими деньгами! — заорал он, но деньги в карман сунул быстро, рефлекторно. — Я уйду! Я сниму квартиру! Я не буду жить с такой жадной бабой!
— Уходи, — Лариса равнодушно пожала плечами. — Только учти: на эти сто пятьдесят ты квартиру в нашем районе снимешь месяца на три, не больше. А потом что? К маме поедешь? Или к Вике, в её «депрессивную» берлогу? Думаешь, ты им там нужен без машины и без моих денег?
Антон замер. Слова жены били точно в цель. Он понимал, что она права. Его зарплаты менеджера среднего звена хватало только на поддержание штанов, а весь его комфорт держался на её подработках и её умении вести хозяйство. Он вспомнил лицо Вики, когда она просила деньги — жалобное, но требовательное. Нужен ли он ей теперь, когда с него нечего взять?
Он тяжело опустился на стул, налил себе водки трясущейся рукой и выпил залпом, даже не закусив. Жгучая жидкость обожгла горло, но легче не стало.
— Ты пожалеешь, Ларка, — прошипел он, глядя в стену. — Ты останешься одна. Никому ты не нужна со своим ремонтом и своими принципами. Баба без мужика — это пустое место.
— Лучше быть одной, чем кормить паразитов, — Лариса выключила свет на кухне, оставив его в полумраке коридорной лампочки. — Спокойной ночи, сосед. И да, завтра придут мастера менять трубы. Постарайся не мешаться под ногами. Ванная будет закрыта. Будешь мыться в тазике, как ты любишь — по-простому.
Она вышла, плотно закрыв за собой дверь спальни. Щелкнул замок. Антон остался один в темной кухне. За окном шумел ночной город, где-то там, в гаражах перекупщиков, остывал двигатель его бывшей машины. Он посмотрел на пустую рюмку, на грязную клеенку, на смятую пачку денег в кулаке. Ярость ушла, оставив после себя липкий страх и понимание того, что скандал закончился не победой и не поражением, а полной, окончательной катастрофой.
Вика уже летела к морю, предвкушая отдых. А он остался здесь, в квартире, которая внезапно стала чужой, с женщиной, которая за один вечер превратилась из удобной жены в безжалостного кредитора. И самое страшное было то, что он точно знал: она не простит. Никогда.
Антон налил себе еще, но водка больше не лезла. Он уткнулся лбом в холодную клеенку стола и впервые за вечер не нашел, что сказать даже самому себе. Тишина в квартире была плотной, тяжелой, и в ней не было места п
