— Мам, ну подожди, не перебивай. Я тебе сейчас фото скинул, посмотри, — Алексей держал телефон у уха плечом, одновременно пытаясь увеличить изображение на экране планшета. — Там написано «еврозима». Это значит, мех только по щиколотку. Да, я тоже думаю, что для наших морозов это несерьезно. Но Марина говорит, что ей в офис, а там жарко. Сколько? Четырнадцать тысяч. Нет, это уже со скидкой. Да, я понимаю, что дорого. Я тоже сказал, что за эти деньги можно две пары взять на рынке, но она уперлась.
Марина стояла в дверном проеме гостиной, скрестив руки на груди. Она смотрела на мужа, распластавшегося на диване в растянутых трениках, и чувствовала, как внутри неё поднимается холодная, тяжелая волна отвращения. Это было не раздражение, которое вспыхивает и гаснет. Это была усталость металла, готового лопнуть под многолетней нагрузкой.
Алексей тем временем продолжал совещание, даже не глядя на жену. Для него её присутствие было вторичным по сравнению с голосом в трубке.
— Мам, ну черный цвет — он маркий, ты же знаешь наши реагенты. Там есть еще темно-коричневые. Они практичнее? Ну вот и я так думаю. А подошва? Там полиуретан. Скользко? Ты читала отзывы? А, тетя Люба брала такие… И что, упала? Серьезно? Ну вот видишь. Значит, этот вариант отпадает. Нет, я ей еще не сказал. Сейчас скажу. Да, конечно, лучше те, на тракторной подошве, которые ты вчера прислала. Они надежнее. И дешевле на три тысячи. Всё, мам, понял. Целую.
Он нажал отбой и с видом эксперта, только что предотвратившего катастрофу мирового масштаба, повернулся к Марине. Его лицо светилось самодовольством человека, который сэкономил семейный бюджет, даже не спросив того, кто этот бюджет пополняет наравне с ним.
— Короче, Марин, вариант с замшей отменяется, — безапелляционно заявил он, откладывая планшет. — Мама посмотрела характеристики, почитала про этот бренд. Говорит, колодка неудобная, и скользкие они. Тетя Люба в таких ногу подвернула в прошлом году. Мы решили, что лучше взять ту модель из кожзама, которую мама вчера нашла. Они выглядят солидно, и мыть проще. И разница в цене существенная. Купим тебе еще стельки войлочные, и будет отлично.
Марина молчала. Она смотрела на его рот, который продолжал шевелиться, извергая чужие мысли, чужие решения, чужую волю. В голове прокручивались последние пять лет брака. Выбор обоев — через маму. Покупка машины — только той, которую одобрила мама. Даже место для отпуска выбиралось по принципу «где маме не будет душно, если она поедет с нами».
— Ты меня вообще слышишь? — Алексей нахмурился, заметив её странный, стеклянный взгляд. — Я говорю, завтра поедем в тот магазин, который мама советовала. Она скидочную карту даст.
Марина сделала шаг вперед. Ей вдруг стало удивительно легко. Словно она сбросила с плеч рюкзак с камнями, который тащила в гору без надежды на привал.
— Ты звонишь маме, чтобы спросить, можно ли мне купить сапоги… — произнесла она тихо, но отчетливо, чеканя каждое слово.
Алексей моргнул, не понимая смены тона.
— Ну а что такого? Мама разбирается в качестве. Она желает нам добра, чтобы мы не выкинули деньги на ветер.
— Я устала жить с маменькиным сынком, — продолжила Марина, повышая голос. В её интонациях появился металл. — Ты не мужчина, Леша. Ты — функция. Придаток к телефону, на другом конце которого сидит твоя мать. Ты даже трусы себе не можешь купить без её одобрения по видеосвязи.
Алексей вскочил с дивана. Его лицо пошло красными пятнами. Оскорбление матери и его самого в его системе координат было преступлением, карающимся немедленным подавлением бунта.
— Ты что несешь? — рявкнул он, сжимая кулаки. — Ты перегрелась? Или на работе мозги промыли? Я забочусь о семье!
— О какой семье? — Марина усмехнулась, и эта усмешка была страшнее крика. — У нас нет семьи. Есть ты, твоя мама и я — как обслуживающий персонал. Но это закончилось.
— Что ты хочешь этим сказать?
— А ты не понимаешь? Тебе объяснить более подробно?! — закричала она.
— Да! Да! Давай! Объясняй!
— Ты звонишь маме, чтобы спросить, можно ли мне купить сапоги?! Я устала жить с маменькиным сынком! У меня уже полгода есть мужчина, который решает вопросы сам! И не смей больше замахиваться на меня! Только тронь — и мой Игорь сотрет тебя в порошок!
Повисла пауза. Тягучая, вязкая, как болотная жижа. Алексей замер, переваривая информацию. Его глаза округлились, рот приоткрылся.
— Чего?.. — выдохнул он. — Какой мужчина? Ты врешь. Ты просто хочешь меня задеть.
— Нет! Его зовут Игорь, — спокойно, даже с наслаждением произнесла Марина. — И знаешь, в чем разница между вами? Он не звонит маме, когда хочет сделать мне подарок. Он просто берет и покупает. Он выбирает ресторан сам. Он чинит машину сам. Он живет сам, Леша. А ты существуешь по инструкции.
Алексей сделал резкий выпад в её сторону. Его рука взметнулась вверх, словно он собирался схватить её за шею или ударить, чтобы выбить эти слова обратно в глотку. Инстинкт собственника, у которого отбирают любимую игрушку, сработал быстрее разума.
Марина не отшатнулась. Она смотрела ему прямо в глаза, и в её взгляде не было страха. Было только презрение.
— И не смей больше замахиваться на меня, — отчеканила она, глядя на его занесенную руку. — Только тронь, и мой Игорь сотрет тебя в порошок. Заявила жена мужу, — добавила она с злой иронией, цитируя заголовок своей новой жизни. — Он не такой вежливый, как я. И он очень не любит, когда трогают его женщину.
Рука Алексея задрожала в воздухе, но он не опустил её. Его лицо исказила гримаса бешенства, смешанного с растерянностью. Мир, где он был центром вселенной под присмотром любящей мамочки, рухнул за три минуты. И под обломками этого мира начинал просыпаться звериный, примитивный страх потери контроля.
— Ты шлюха… — прошипел он, брызгая слюной. — Ты полгода… За моей спиной… Пока я… Я всё для тебя делал! Я с мамой согласовывал каждую копейку, чтобы у нас всё было правильно! А ты…
Он сделал шаг, сокращая дистанцию. В его глазах не было ничего человеческого, только уязвленное самолюбие маленького мальчика, у которого отобрали конфету и сказали, что он плохой.
— Правильно? — переспросила Марина, отступая на шаг к коридору. — Правильно — это когда муж спит с женой, а не советуется с мамой, в какой позе это лучше делать. Я подаю на развод, Леша. Завтра же. И мне плевать, что скажет твоя мама по этому поводу.
— Никакого развода не будет, — тихо сказал Алексей, и от этого тона Марине стало по-настоящему жутко. — Ты никуда не пойдешь. Ты останешься здесь и будешь объяснять мне, как это произошло. И маме объяснишь. Сейчас мы ей позвоним, и ты всё повторишь.
Он потянулся к ней, пытаясь схватить за запястье, его пальцы скрючились, как когти хищной птицы. Разговор закончился. Началась охота.
Алексей рванулся вперед не как мужчина, защищающий свою честь, а как надзиратель, у которого заключенный пытается сбежать во время прогулки. Его лицо, обычно выражающее лишь скуку или озабоченность маминым здоровьем, сейчас перекосило от животной злобы. Он не верил. В его упорядоченном, согласованном мире, где даже марка туалетной бумаги утверждалась на семейном совете с Тамарой Петровной, бунт жены был не просто предательством — это был сбой системы.
— Стой! — заорал он, перекрывая своим телом проход в коридор. — Куда собралась? К нему? К этому своему хахалю? Дай сюда телефон!
Марина попыталась проскользнуть мимо, прижимая к груди смартфон, как самое дорогое сокровище. Но Алексей, несмотря на свою рыхлость и вечную сутулость, оказался неожиданно быстрым. Он схпил её за локоть. Пальцы впились в мягкую ткань свитера, больно сжимая руку.
— Пусти! — крикнула она, дернувшись всем телом. — Ты мне синяки оставишь, идиот!
— Я тебе не только синяки оставлю, если ты сейчас же не покажешь переписку! — прошипел он ей в лицо. Изо рта пахло несвежим кофе и какой-то кислятиной. — Я хочу видеть, как ты врала мне полгода! Я хочу знать, на что ты тратила наши деньги! На отели? На рестораны? А я экономил на зимней резине, чтобы мы могли летом поехать в санаторий, который мама выбрала!
Он дернул её на себя с такой силой, что Марина потеряла равновесие и ударилась плечом о стену. Картина в дешевой рамке — какой-то безвкусный пейзаж, подаренный свекровью на годовщину, — жалобно звякнула и покосилась.
— Ты больной! — выдохнула Марина. Страх, липкий и холодный, пополз по спине. Она вдруг отчетливо поняла: перед ней не тот Леша, который боялся спросить у официанта лишнюю вилку. Перед ней — оскорбленный самец, чье эго растоптали, и который теперь жаждет реванша любой ценой.
Алексей снова потянулся к телефону. Его глаза были пустыми, стеклянными. Он не видел перед собой жену, он видел врага, которого нужно разоружить.
— Телефон, быстро! — он замахнулся, пытаясь выбить аппарат из её рук.
Марина, действуя на чистом адреналине, пригнулась и нырнула под его руку. Единственным путем отступления была ванная комната — дверь находилась всего в метре. Входная дверь была за спиной Алексея, и прорваться туда значило вступить в рукопашную, в которой у неё не было шансов.
Она метнулась в ванную, едва не поскользнувшись на кафеле, и с силой захлопнула дверь. Щеколда, старая, но надежная, щелкнула за секунду до того, как с той стороны обрушился удар. Дверь содрогнулась, петли скрипнули, но выдержали.
— Открой! — голос Алексея звучал глухо, но ярость в нём клокотала, как кипяток. — Открой, хуже будет! Ты не имеешь права прятаться! Это моя квартира! Здесь всё мое!
Марина прижалась спиной к холодной двери, тяжело дыша. Сердце колотилось где-то в горле, мешая глотать. Она слышала, как он дергает ручку, как пинает низ двери ногой.
— Леша, уйди! — крикнула она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Я вызову полицию!
— Какую полицию? — захохотал он за дверью, и этот смех был страшнее угроз. — Ты жена, которая изменила мужу! Какая полиция будет тебя защищать? Ты здесь никто! Ты грязная шлюха, которая жила за мой счет!
Внезапно удары прекратились. Наступила тишина, нарушаемая только его тяжелым сопением за тонкой перегородкой. Марина замерла, пытаясь понять, что он задумал. А потом свет погас.
Алексей просто щелкнул выключателем в коридоре. Ванная погрузилась в абсолютную, густую темноту. В этой черноте звук его голоса стал еще более зловещим.
— Посиди, подумай, — произнес он спокойно, словно разговаривал с нашкодившим щенком. — В темноте лучше думается. А я пока маме позвоню. Она мне скажет, что с такими, как ты, делать. Она всегда знает.
Марина сползла по двери на пол, на холодный коврик. Темнота давила на уши. Она слышала каждый звук из коридора: как Алексей ходит туда-сюда, шаркая тапочками, как он набирает номер.
— Мам? Да, это я. Нет, не сплю. Тут такое… — его голос изменился мгновенно, став жалобным, плаксивым, детским. — Мам, она мне изменила. Да. Полгода. С каким-то Игорем. Она сама призналась. Кричала, что я маменькин сынок… Да, мам, представляешь? Я её кормлю, одеваю, сапоги выбираю, а она… Что?
Пауза. Марина в темноте сжала телефон так, что побелели костяшки. Экран светился в темноте спасительным голубоватым светом.
— Она в ванной закрылась, — докладывал Алексей невидимому генералу. — Да, я свет выключил. Чтобы не дергалась. Мам, что делать? Она грозилась полицией. Нет, не ударил. Пока не ударил. Но очень хочется. Она телефон не отдала. Там доказательства!
Марина дрожащими пальцами разблокировала экран. Символ батареи показывал 18%. Хватит. Она нашла контакт «Игорь Работа» — так он был записан для конспирации, хотя какая теперь к черту конспирация.
Гудки шли долго. Каждый гудок казался вечностью. За дверью Алексей продолжал получать инструкции: — Перекрыть воду? Понял. Сейчас. Вентили в туалете, я знаю. Да, мам, ты гений. Чтобы не умылась даже. Чтобы почувствовала.
— Алло? — раздался в трубке спокойный, низкий голос Игоря. На фоне слышался шум дороги.
— Игорь… — прошептала Марина, стараясь говорить как можно тише, прикрывая микрофон ладонью. — Игорь, приезжай. Срочно.
— Что случилось? Почему шепотом? Ты где? — тон Игоря мгновенно изменился, стал собранным и жестким.
— Я дома. В ванной. Я ему всё сказала. Он… он сошел с ума, Игорь. Он напал на меня, пытался отобрать телефон. Сейчас запер меня здесь, выключил свет. Слышишь?
Она подняла телефон повыше. Из-за двери доносилось бормотание Алексея: — Так, холодную перекрыл. Горячую тоже. Всё, мам. Теперь у неё там сухой паек. Нет, я её не выпущу. Пока не покажет переписку и не извинится перед тобой по громкой связи, она оттуда не выйдет. Пусть хоть до утра сидит.
— Ты слышал? — снова зашептала Марина. — Он советуется с мамой, как меня пытать. Он перекрыл воду. Мне страшно, Игорь. Он неадекватный.
— Я понял, — коротко ответил Игорь. В трубке послышался рев мотора, набирающего обороты. — Закройся и сиди тихо. Ничего ему не отвечай. Не провоцируй. Я буду через десять минут. Если он начнет ломать дверь — кричи «пожар», бей по трубам, делай что угодно, чтобы привлечь соседей. Но не выходи. Ты меня поняла?
— Поняла, — выдохнула она.
— Всё. Еду. Держись.
Связь оборвалась. Марина осталась сидеть на полу в темноте, сжимая в руках погасший телефон. За стеной Алексей, закончив разговор с матерью, снова подошел к двери.
— Ну что, крыса? — постучал он костяшками по дереву. Стук прозвучал как удары молотка по крышке гроба. — Мама сказала, что ты должна понести наказание. Ты разрушила семью. Ты опозорила меня. Теперь сиди и думай. Воды нет. Света нет. И выхода нет. Ты никуда не пойдешь, пока я не разрешу.
Он начал чем-то греметь снаружи. Металлический лязг, скрежет. Марина поняла: он чем-то блокирует ручку двери. Баррикадирует её снаружи, превращая ванную в настоящую тюремную камеру. Впервые за вечер ей стало по-настоящему страшно не за синяки, а за свою жизнь. Этот человек за дверью больше не был её мужем. Это был фанатик, выполняющий священную миссию по уничтожению неверных, и благословение на это он получил от самого главного человека в своей жизни.
— Я уже паркуюсь, — голос Игоря в динамике телефона звучал так спокойно, словно он обсуждал покупку хлеба, а не спасение заложницы. — Какой этаж? Пятый? Домофон работает?
— Нет, мы его отключили, мама сказала, что от него одни расходы и звонят всякие проходимцы, — прошептала Марина, чувствуя, как абсурдность этой фразы режет слух даже в такой ситуации. В темноте ванной комнаты кафель казался ледяным, пробирая холодом через тонкую домашнюю одежду. — Код триста восемьдесят два. Леша сейчас у двери, он что-то делает с замком. Я слышу металлический скрежет.
— Понял. Сиди тихо. Я поднимаюсь.
Экран телефона погас. Марина осталась один на один с темнотой и звуками, доносящимися из коридора. Там, за тонкой перегородкой из шпонированного ДСП, происходила бурная деятельность. Алексей не просто стоял под дверью — он укреплял периметр.
— Думаешь, он тебя спасет? — раздался глумливый голос мужа. Теперь он звучал ближе, прямо у замочной скважины. — Мама сказала, что такие, как ты, понимают только силу. Ты привыкла, что я добрый. Что я всё для тебя. Но доброта кончилась. Теперь будет воспитание.
Послышался противный, царапающий звук. Алексей наматывал что-то на дверную ручку. Марина прислушалась, затаив дыхание. Это был звук жесткой проволоки, трущейся о металл.
— Я нашел в кладовке остатки кабеля, которым мы проводку на даче меняли, — сообщил он с деловитой жестокостью, словно отчитывался прорабу. — Сейчас я привяжу ручку к трубе отопления в коридоре. Так надежнее. Даже если ты сломаешь щеколду, ты не выйдешь. Будешь сидеть там, пока не протрезвеешь от своей «любви». И воды тебе не будет. Я краны перекрыл наглухо. Захочешь пить — будешь просить прощения. Громко. Чтобы мама по телефону слышала.
Марина закрыла глаза, прижавшись лбом к коленям. Ей казалось, что она спит и видит кошмар. Человек, с которым она прожила пять лет, превратился в надзирателя концлагеря за десять минут. И самое страшное — он искренне верил в свою правоту. Он не чувствовал себя монстром. Он чувствовал себя героем, восстанавливающим справедливость по маминым заветам.
— Ты слышишь меня, дрянь? — Алексей пнул дверь ногой. Удар был гулким, тяжелым. — Я спрашиваю, ты поняла, кто в доме хозяин? Я! Я плачу за эту квартиру! Я решаю, когда тебе выходить! А твой Игорь… Если он сунется, я ему лицо разобью. Я в школе боксом занимался, полгода! Мама помнит!
Он блефовал, распаляя сам себя. Его бокс закончился в пятом классе, когда ему разбили нос на первой же спарринге, и Тамара Петровна со скандалом забрала «хрупкого мальчика» из секции. Но сейчас, в своей прихожей, с мотком кабеля в руках, он чувствовал себя непобедимым гладиатором.
Снаружи снова послышалось шуршание. Алексей, видимо, закончил с дверью ванной и теперь расхаживал по коридору, проверяя тылы.
— Мам, всё сделал, — донесся его голос, снова ставший подобострастным. — Да, примотал намертво. Нет, не выберется. Она там притихла. Наверное, стыдно стало. Конечно, стыдно. Ты была права, её нужно было держать в ежовых рукавицах с самого начала. Сапоги ей… Перебьется! Пусть в старых ходит, пока не заслужит новые.
В этот момент тишину квартиры разорвал резкий, требовательный звонок в входную дверь. Звук был длинным, настойчивым, не предполагающим, что хозяевам может быть некогда.
Алексей замер на полуслове.
— Кто это? — спросил он сам у себя, отнимая телефон от уха. — Мам, погоди, в дверь звонят. Наверное, соседи снизу, я там топал сильно… Сейчас я их быстро отошью. Скажу, что у нас ремонт. Или что жена истерику закатила.
Он подошел к входной двери, шарканье его тапочек было слышно даже в ванной. Марина вздрогнула. Сердце забилось где-то в горле перепелкой. Это был Игорь. Он приехал.
— Кто там? — рявкнул Алексей, не глядя в глазок. Он чувствовал за своей спиной мощь забаррикадированной квартиры и моральную поддержку матери на громкой связи. Ему было море по колено.
За дверью помолчали секунду. Потом спокойный, низкий голос произнес: — Доставка. Цветы для Марины Сергеевны.
Алексей опешил. Его лицо исказила гримаса ярости. Цветы? Для его жены? В его дом? Пока она сидит наказанная в ванной? Это была наглость, граничащая с безумием.
— Какие еще цветы?! — заорал он, срывая цепочку. — Пошли вон отсюда! Ошиблись адресом! Здесь живут приличные люди, а не…
Он с грохотом повернул замок. Ему не терпелось выплеснуть свою желчь на курьера, на весь мир, показать, кто здесь главный. Он распахнул дверь настежь, набирая в грудь воздуха для скандальной тирады, готовый уничтожить наглеца морально, как учила мама.
— Я сейчас полицию вызову, если вы… — начал он, брызгая слюной.
Но слова застряли в горле. На пороге стоял не курьер с букетом. Там стоял высокий, широкоплечий мужчина в расстегнутой кожаной куртке. Его лицо было спокойным, но глаза смотрели не на Алексея, а сквозь него — так смотрят на досадное препятствие, мусорный бак, загородивший проезд.
Алексей, который был ниже ростом и уже в плечах, инстинктивно сделал шаг назад. Весь его боевой запал, подогреваемый мамиными инструкциями, вдруг начал стремительно испаряться, натыкаясь на физическую реальность угрозы.
— Где она? — спросил Игорь. Он не кричал, не угрожал. Он просто задал вопрос, который не подразумевал отказа отвечать.
— Т-ты кто? — заикаясь, выдавил Алексей, пытаясь нащупать остатки своей бравады. — Ты права не имеешь! Это частная собственность! Я сейчас маме…
Игорь не стал слушать. Он просто шагнул через порог, вторгаясь в священное пространство квартиры, где царил культ Тамары Петровны. Это было вторжение варвара в храм. Воздух в прихожей мгновенно наэлектризовался.
— Я спросил, где Марина, — повторил Игорь, и в его голосе звякнул металл, куда более прочный, чем тот алюминиевый кабель, которым Алексей замотал ручку ванной.
Алексей, чувствуя, как земля уходит из-под ног, метнулся в сторону, пытаясь загородить проход своим телом. В его руке всё еще был зажат телефон, из которого доносился встревоженный голос матери: «Леша? Леша, кто там? Не молчи! Гони их в шею! Скажи, что мы будем жаловаться!»
— Уходи! — взвизгнул Алексей, выставляя перед собой свободную руку ладонью вперед. — Она моя жена! Я её воспитываю! Не лезь в семью!
В коридоре повисла тяжелая, густая пауза, предвещающая взрыв. Игорь медленно перевел взгляд с трясущейся руки Алексея на его перекошенное страхом и злобой лицо. Разговор закончился, так и не начавшись.
— Не лезь! — взвизгнул Алексей, но его голос сорвался на фальцет, больше похожий на звук тормозов старого велосипеда. Он растопырил руки, пытаясь перекрыть собой коридор, но выглядело это не угрожающе, а жалко — как пугало, пытающееся остановить локомотив.
Игорь даже не замедлил шаг. Он двигался с неотвратимостью асфальтоукладчика. В его глазах не было ни злости, ни азарта драки — только холодное, брезгливое равнодушие человека, который пришел забрать своё и не собирается тратить время на разговоры с мебелью.
— Уйди с дороги, — негромко бросил он.
Алексей дернулся, пытаясь изобразить боксерскую стойку, которую видел по телевизору, но Игорь просто выставил вперед ладонь. Это был не удар, а жесткое, короткое движение, каким отодвигают назойливую ветку в лесу. Широкая ладонь врезалась в плечо Алексея. Мужчина охнул, потерял равновесие и, запутавшись в собственных тапочках, с грохотом отлетел к вешалке с одеждой.
Пуховики и куртки рухнули на него сверху, погребая под ворохом синтепона. Телефон вылетел из руки и заскользил по ламинату, вращаясь волчком. Из динамика доносился истеричный крик Тамары Петровны: — Леша! Леша! Убивают! Срочно вызывай наряд! Я уже набираю! Леша, ответь маме!
Алексей барахтался в куртках, пытаясь встать, но Игорь уже перешагнул через него, как через кучу мусора, и оказался у двери ванной.
Увиденное заставило его замереть. Ручка двери была варварски прикручена толстым алюминиевым проводом к трубе полотенцесушителя, торчащей из стены коридора. Металл впился в дерево, оставив глубокие царапины.
— Ты что, в гестапо играешь? — процедил Игорь сквозь зубы, оборачиваясь к поднимающемуся с пола мужу. В его голосе впервые прорезалось настоящее, тяжелое бешенство. — Воду перекрыл, дверь забаррикадировал? Герой.
Он схватился за провод. Жилы вздулись на шее, куртка натянулась на плечах. С резким, противным скрежетом он рванул намотку. Алюминий не выдержал, лопнул, оцарапав краску на трубе. Игорь пнул дверь ногой, выбивая щеколду, которая держалась на честном слове.
Дверь распахнулась, ударившись о кафель внутри.
Марина стояла посреди темной ванной, щурясь от яркого света из коридора. Она не плакала. Её лицо было белым, как мел, губы сжаты в тонкую линию, но в глазах горел холодный огонь ненависть. Она увидела Игоря, потом перевела взгляд на Алексея, который, наконец, выбрался из-под курток и теперь прижимал к уху найденный телефон.
— Мама, он выломал дверь! — орал Алексей, тыча пальцем в сторону ванной. — Он испортил ремонт! Он порвал проводку! Мама, скажи ему!
Марина вышла в коридор. Она прошла мимо мужа так близко, что задела его плечом, но даже не посмотрела в его сторону. Она двигалась как робот: спальня, шкаф, сумка.
— Собирайся, — коротко сказал Игорь, вставая в дверях спальни, чтобы контролировать периметр. — У тебя пять минут. Бери только документы и самое необходимое. Остальное купим.
Алексей, поняв, что физически он проиграл, решил взять реванш морально. Он вбежал в комнату следом, красный, растрепанный, с перекошенным от злобы лицом. Он чувствовал себя униженным, и ему нужно было срочно унизить кого-то в ответ, чтобы восстановить баланс в своей вселенной.
— Вали! — заорал он, брызгая слюной на спину Марины, которая швыряла вещи в спортивную сумку. — Вали к своему хахалю! Но учти, ты ничего отсюда не получишь! Ни копейки! Сапоги она захотела? Хрен тебе, а не сапоги! Будешь ходить босиком, побирушка!
Марина застегнула молнию на сумке. Резко выпрямилась и повернулась к нему. В комнате повисла тишина, нарушаемая только тяжелым дыханием Алексея и бормотанием Тамары Петровны из трубки: «Гони её, сынок, гони, пусть знает своё место!»
— Знаешь, Леша, — сказала Марина абсолютно спокойным, будничным тоном, который пугал больше крика. — Я не возьму отсюда ничего, кроме паспорта. Потому что всё, что есть в этой квартире, пропитано тобой и твоей мамочкой. Тут даже воздух затхлый, как в склепе.
— Ты… ты еще приползешь! — задохнулся он от такой наглости. — Когда он тебя бросит, ты приползешь на коленях!
— Не надейся, — Марина усмехнулась. — Я ухожу не к нему. Я ухожу от тебя. Это разные вещи. Ты так и не понял? Ты не мужчина. Ты — мамина сим-карта. У тебя нет своего голоса, нет своих желаний, нет своих яиц. Ты просто ретранслятор чужой воли.
Она подошла к нему вплотную. Алексей инстинктивно отшатнулся, ожидая удара, но Марина просто посмотрела ему в глаза с таким глубоким презрением, что ему захотелось провалиться сквозь пол к соседям.
— Твоя мама сейчас на громкой? — спросила она.
— Да! — выкрикнул Алексей, выставляя телефон вперед, как щит. — И она всё слышит!
— Отлично. Тамара Петровна, — Марина наклонилась к телефону, — забирайте своего мальчика обратно. Я наигралась. Он бракованный. Гарантия кончилась, возврату не подлежит. Кормите его манной кашей сами.
Она развернулась и пошла к выходу. Игорь посторонился, пропуская её, затем окинул Алексея последним, долгим взглядом. В этом взгляде не было угрозы, только какая-то зоологическая жалость, с которой смотрят на раздавленного жука.
— Дверь за нами закрой, — бросил Игорь. — Дует.
Они вышли на лестничную площадку. Тяжелая металлическая дверь хлопнула, отрезая Марину от пяти лет бессмысленной жизни. Щелкнул замок — не закрывающийся, а освобождающий.
Алексей остался стоять посреди разгромленной прихожей. На полу валялись куртки, куски провода, сбитый коврик. В ванной горел свет, освещая выбитую щеколду. Тишина в квартире звенела, давила на уши.
Он медленно сполз по стене на пол, прямо на кучу верхней одежды. Его трясло. Не от горя потери любимой женщины, а от ужаса перед тем, что его упорядоченный мир рухнул, и теперь придется что-то решать.
— Алло? — тихо произнес он в трубку. — Мам?
— Я здесь, сынок, я здесь! — голос матери звучал бодро, торжествующе. — Ну что, ушла эта гадина? Скатертью дорога! Воздух чище будет! Ты не переживай, Лешенька. Завтра я приеду. С утра прямо. Привезу котлеток, борща сварю. Мы замки поменяем.
Алексей шмыгнул носом, вытирая злые слезы рукавом свитера.
— Мам, — жалобно протянул он, глядя на пустую вешалку, где еще пять минут назад висело пальто Марины. — Она провод порвала. И вешалку уронила. Тут такой бардак…
— Ничего, сынок, ничего, — ворковала трубка, успокаивая, убаюкивая, затягивая обратно в теплую, липкую паутину. — Я всё уберу. Я всё решу. Ты главное не нервничай. Ты поел? Там в холодильнике суп есть, разогрей.
— Не хочу суп, — капризно заявил Алексей, чувствуя, как страх отступает, сменяясь привычным ощущением защищенности под маминым крылом. — Я пельменей хочу.
— Будут тебе пельмени, маленький мой. Завтра же будут. Ложись спать. Ты теперь свободен. Мы теперь заживем как люди. Без этой…
Алексей нажал отбой. Он сидел на полу в темном коридоре, сжимая телефон как спасательный круг. Он был совершенно один, жалок и раздавлен, но на его лице начинала проступать слабая, блаженная улыбка идиота. Всё вернулось на круги своя. Мама всё решит. Ему больше не нужно притворяться взрослым…
