— Господи, тут же дышать нечем! Как в газовой камере! — этот голос прозвучал над ухом не как утреннее приветствие, а как сигнал воздушной тревоги. — Вы что, всю ночь с закрытой форточкой спали? Углекислый газ убивает нейроны, Стасик, тебе же головой работать!
Резкий звук раздвигаемых штор резанул по ушам, и в спальню, где еще минуту назад царил интимный полумрак, ворвался безжалостный серый утренний свет. Алина дернулась, инстинктивно прижимаясь к мужу, но тот уже отпрянул к стене, судорожно пытаясь натянуть на себя сбившуюся простыню.
Посреди комнаты, в пуховике, расстегнутом на груди, и с огромной фаянсовой тарелкой в руках стояла Вера Павловна. Она смотрела на супружескую кровать не со смущением, а с брезгливостью санитарного инспектора, обнаружившего таракана в супе. От тарелки шел густой, тяжелый запах жареного масла и лука, который моментально заполнил собой всё пространство, вытесняя запах разгоряченных тел и секса.
— Мама? — прохрипел Станислав, чье лицо сейчас по цвету напоминало свеклу. — Ты… ты как здесь? Мы же…
— Я своим ключом, как же еще, — перебила его мать, плюхнув тарелку прямо на полированный комод, не заботясь о том, останется ли там жирный след. — Звонила два раза, вы не але. Подумала, случилось что. Угарный газ, утечка… А вы тут просто лежите. Девятый час, люди уже на работе, а они в горизонтальном положении.
Алина села, чувствуя, как внутри, где-то в районе солнечного сплетения, закипает черная, густая ярость. Она посмотрела на мужа, который пытался найти свои трусы под одеялом, совершая какие-то жалкие, кротовые движения, и её прорвало.
— Забери у своей матери ключи от нашей квартиры немедленно! Это мой дом, а не проходной двор для твоей родни! Если она еще раз придёт к нам без разрешения и предупреждения, я вызову полицию! Ты женат на мне, а не на своей маме! — визжала жена, натягивая одеяло до подбородка, потому что чувствовала себя голой не столько физически, сколько морально.
Вера Павловна даже бровью не повела. Она спокойно сняла шапку, поправила прическу, глядя в зеркало над комодом, и только потом соизволила повернуться к невестке. В её взгляде читалось абсолютное, железобетонное превосходство человека, который точно знает, как надо жить.
— Не истери, Алина, — произнесла она тоном, которым успокаивают буйнопомешанных. — Полицию? На мать мужа? Ты себя слышишь? У тебя явно гормональный сбой. Или недосып. Я же говорю — кислорода мало. Вон, посмотри на Стасика, он весь бледный. Ему питание нужно нормальное, а не твои истерики с утра пораньше.
— Мы занимались любовью! — рявкнула Алина, надеясь хоть так сбить эту броню. — Мы. Были. Голые. Вы понимаете, что такое стучать? Или звонить в домофон?
— Ой, да что я там не видела, — отмахнулась Вера Павловна, начав расстегивать сапоги прямо в спальне, не выходя в прихожую. — Я его пеленки стирала, когда ты еще пешком под стол ходила. Тоже мне, невидаль. Лучше бы порядок навела. Посмотри, что творится.
Она сделала шаг к креслу, где с вечера была небрежно брошена одежда Алины. Двумя пальцами, словно держала дохлую мышь, свекровь подцепила кружевной бюстгальтер и подняла его на уровень глаз.
— Это что? Это так у нас вещи хранятся? На полу, в пыли? А потом мы удивляемся, откуда у нас молочница и воспаления. Белье должно лежать в ящике, проглаженное. Станислав, ты в этом свинарнике живешь? Тебе самому не противно?
Стас наконец-то нашел трусы и, извиваясь как уж под одеялом, сумел их надеть. Теперь он чувствовал себя чуть увереннее и даже рискнул высунуть нос наружу.
— Мам, ну правда… — замямлил он, избегая смотреть на жену. — Мы не ждали… Ты бы хоть смску кинула. Неловко вышло. Алина просто… ну, испугалась.
— Испугалась она, — фыркнула Вера Павловна, бросая бюстгальтер обратно в кресло. — Лени она своей испугалась. Я встала в пять утра. Нажарила блинов. С мясом, между прочим, говядина нынче дорогая, но я знаю, что ты любишь. В метро через весь город тащилась. Думала, порадую детей горяченьким. А мне тут концерты устраивают. «Ключи забери», ишь ты. Квартира, между прочим, на общие деньги куплена, сын тут прописан, значит, и я не чужая.
Алина смотрела на мужа. Она ждала. Ждала, что он сейчас встанет, возьмет мать за плечи, выведет её в коридор и скажет то, что должен сказать взрослый мужчина: «Мама, уходи, ты перешла черту». Но Стас сидел, сгорбившись, и смотрел на тарелку с блинами. Ноздри его хищно раздувались.
— С мясом? — переспросил он тихо, и в этом вопросе было столько покорности, столько детского желания угодить, что Алину замутило.
— С мясом, сынок, с лучком, сочные, — голос Веры Павловны мгновенно стал елейным. — Не то что ваша доставка резиновая. Вставай давай, умывайся. Я чайник поставлю. А ты, Алина, оденься во что-нибудь приличное. Халат надень. Нечего перед матерью телесами сверкать, чай не на пляже.
Свекровь развернулась и по-хозяйски вышла из спальни, даже не подумав прикрыть за собой дверь. Спустя секунду с кухни донесся грохот передвигаемых кастрюль и звук льющейся воды.
Алина медленно сползла с кровати. Её руки дрожали, но не от страха, а от желания что-нибудь разбить. Она схватила свои джинсы, натягивая их резкими рывками.
— Ты это серьезно? — прошептала она, глядя в спину мужу, который уже натягивал домашнюю футболку. — Блины? Ты будешь жрать эти чертовы блины после того, как она рылась в моем белье?
Станислав виновато пожал плечами, сунув ноги в тапки.
— Алин, ну не начинай. Она уже пришла. Что мне её, выталкивать? Она старый человек, она хотела как лучше. Ну, характер такой, ты же знаешь. Поедим, она успокоится и уйдет. Не надо нагнетать. Просто… ну, будь помягче.
— Помягче? — Алина застегнула молнию на джинсах так резко, что чуть не прищемила палец. — Я буду мягкой, как гранитная плита, Стас. Иди жри. А я пойду поговорю.
— Только не скандаль, прошу тебя, — взмолился он, семеня за ней к выходу из спальни. — У меня сегодня совещание, мне нельзя нервничать.
Алина не ответила. Она вышла в коридор, чувствуя, как запах жареного лука забивает легкие, не давая сделать вдох. Впереди была кухня, которая еще вчера была её территорией, а сегодня превратилась в оккупированную зону.
Кухня встретила их не запахом утреннего кофе, а агрессивным грохотом посуды. Вера Павловна стояла у раковины, включив воду на полную мощность, так что струя с силой била в дно нержавейки, разбрызгивая капли по столешнице и фартуку. Она яростно натирала сковородку жесткой стороной губки, словно пыталась содрать с тефлона не пригоревший жир, а грехи невестки.
Алина остановилась в дверном проеме. Её взгляд скользнул по открытым верхним шкафчикам. Банки с крупами, которые она вчера выстроила по росту и цвету крышек, теперь стояли в хаотичном, известном только свекрови порядке. Рис переехал к чаю, а макароны почему-то оказались рядом с аптечкой на холодильнике.
— Я переставила бакалею, — бросила Вера Павловна через плечо, не прекращая терзать сковородку. — У тебя гречка стояла слишком близко к вытяжке. Там влажность повышенная, зерно преет, заводятся жучки. А сахар я пересыпала в нормальную банку, в том пластиковом контейнере он задыхался.
Станислав, стараясь стать максимально незаметным, бочком протиснулся к столу. Он сел на самый край табуретки, сгорбился и жадно потянулся к горе еще дымящихся блинов. Его пальцы, дрожащие от утреннего стресса и голода, схватили верхний, самый поджаристый блин.
— Спасибо, мам, — пробурчал он, тут же запихивая половину в рот. Жир моментально заблестел на его губах. Он жевал быстро, почти не глядя по сторонам, словно боялся, что еду сейчас отберут.
Алина смотрела на мужа с брезгливым интересом антрополога. Еще десять минут назад этот человек был её партнером, мужчиной, с которым она делила постель и планы на жизнь. Сейчас перед ней сидел перепуганный подросток, готовый продать собственное достоинство за мамину стряпню и иллюзию безопасности.
— Садись, Алина, чего встала как истукан? — Вера Павловна выключила воду, вытерла руки о кухонное полотенце — не то, которое для рук, а то, которым Алина накрывала выпечку, — и развернулась к ним. — Чай налила. Сахар сама положишь, я не знаю, сколько ты сейчас кладешь, может, на диете сидишь. Хотя по бедрам не скажешь.
— Я не буду есть, — произнесла Алина ровно. Она подошла к подоконнику и скрестила руки на груди, отгораживаясь от этого семейного идиллии. — У меня другой вопрос. Вера Павловна, как часто вы здесь бываете, когда нас нет?
Стас поперхнулся. Он закашлялся, брызгая крошками на стол, но ни мать, ни жена не обратили на него внимания.
— Что за допрос? — свекровь взяла тряпку и начала протирать стол прямо перед носом у жующего сына, заставляя его приподнимать тарелку. — Я мать. Я захожу проверить, всё ли у вас в порядке. В прошлый вторник заходила — цветы полить. У вас земля в горшках как в Сахаре, сухая, потрескавшаяся. Если бы не я, твой фикус давно бы сдох.
— У нас нет фикуса, — отчеканила Алина. — У нас искусственная пальма из ИКЕИ и два кактуса. Вы поливали пластик?
Вера Павловна на секунду замерла с тряпкой в руке, но тут же нашлась:
— Пыль я смывала! Листья были серые. Неважно, живой он или нет, грязи быть не должно. А в четверг я заходила холодильник проверить. У вас там половина продуктов — биологическое оружие. Хлеб заплесневел, я выкинула. Молоко прокисло — вылила. Сыр лежал открытый, засох, как подошва. Я обрезала края, переложила в фольгу. Вы мне еще спасибо сказать должны, что я вас от отравления спасаю.
Алина перевела взгляд на мужа. Стас продолжал жевать, но теперь делал это медленнее, уткнувшись взглядом в узор клеенки. Он слышал каждое слово. Он знал, что мать роется в их вещах, проверяет сроки годности, трогает их еду своими руками. И он молчал.
— То есть, у вас есть график? — Алина чувствовала, как внутри неё поднимается холодная, расчетливая волна. — Вторник — полив пластика, четверг — ревизия холодильника. А по субботам вы, наверное, проверяете, хорошо ли мы смываем в унитазе? Или пересчитываете презервативы в тумбочке, чтобы знать, когда ждать внуков?
— Алина! — воскликнул Стас с набитым ртом. — Ну зачем ты так грубо? Мама просто помогает по хозяйству. Мы же оба работаем, нам некогда…
— Тебе некогда выкинуть хлеб? — перебила она, не повышая голоса. — Или тебе некогда сказать матери, что мы взрослые люди? Стас, она приходит сюда как к себе домой. Она переставляет мои банки. Она трогает мои вещи. Ты понимаешь, что это ненормально?
— Ненормально — это когда жена мужа голодом морит, — вставила Вера Павловна, наливая себе чай в любимую кружку Алины — ту самую, которую она привезла из командировки и никому не давала. — Посмотри на него, у него одни глаза остались. Кожа да кости. Конечно, я буду приходить. Кто о нем позаботится? Ты? Ты только о своих ногтях думаешь да о карьере. А мужику нужен уход. Уют нужен.
Свекровь демонстративно пододвинула к сыну розетку с вареньем.
— Ешь, Стасик, это малиновое, с дачи. Витамины. А то бледный совсем.
Стас послушно зачерпнул ложкой варенье.
— Вкусно, мам. Правда, вкусно. Алин, ну сядь ты, поешь. Блины остывают. Давай потом поговорим, а? Ну чего ты завелась с утра пораньше? У нас нормальная семья, все друг другу помогают. Просто у мамы… свое видение порядка.
Алина смотрела на то, как капля красного варенья стекает по подбородку мужа, и понимала: это конец. Не было никакого «мы». Был маменькин сынок, который нашел себе удобную женщину для секса и оплаты ипотеки, но душой и желудком остался привязан к материнской юбке.
— Я не завелась, Стас, — сказала она тихо. — Я просто пытаюсь понять, где в этой квартире осталось место для меня. Если кухня её, спальня, как выяснилось, проходной двор, а ты — её собственность… То кто здесь я? Квартирантка?
— Ты жена, — отрезала Вера Павловна, громко прихлебывая чай. — И твоя обязанность — уважать мать мужа и учиться у неё вести хозяйство. А не права качать. Сядь и поешь, пока я добрая. А то ишь, королева нашлась. Ключи ей мои не нравятся.
Алина шагнула к столу. Стас инстинктивно прикрыл тарелку рукой, словно ожидая удара. Но она прошла мимо, направляясь к мусорному ведру.
— Я не буду есть это, — сказала она. — И учиться у вас я тоже не буду. Я буду делать выводы.
— Делай, делай, — усмехнулась свекровь. — Может, поумнеешь наконец. А пока ты думаешь, я пойду мусор вынесу, а то ведро полное, воняет на всю квартиру. Вы, я смотрю, и выносить его забываете.
Вера Павловна с кряхтением наклонилась к мусорному ведру под раковиной, оттесняя Алину бедром. В этот момент Алина поняла, что сейчас произойдет что-то непоправимое. Потому что в ведре, поверх картофельных очистков, лежало то, что свекровь не должна была видеть никогда.
Вера Павловна нырнула рукой в недра мусорного ведра с энтузиазмом археолога, обнаружившего гробницу фараона. Послышался отвратительный шуршащий звук, с которым раздвигаются полиэтиленовые пакеты, и звон стекла о стекло. Алина застыла, чувствуя, как кровь отливает от лица, оставляя только холодную, пульсирующую ярость в висках. Это было уже за гранью добра и зла — это было прямое вторжение в интимную жизнь, грязное и беспардонное.
— Так-так, — протянула свекровь, выпрямляясь. В одной руке она держала пучок картофельных очистков, которые тут же стряхнула обратно, а в другой, двумя пальцами, брезгливо зажимала скомканный чек из ресторана доставки. — Четыре тысячи восемьсот рублей? За один вечер? Станислав, ты посмотри на это!
Она сунула чек прямо под нос сыну, который только что отправил в рот очередной блин. Стас отшатнулся, чуть не упав с табуретки.
— «Ролл Калифорния», «Угорь спайси», «Сет Император»… — Вера Павловна читала позиции чека как обвинительный приговор на страшном суде. — Вы что, нефть нашли в огороде? Или вы, может быть, миллионеры подпольные? Я тут экономлю каждую копейку, ищу где масло по акции, пешком хожу, чтобы за проезд не платить, а они за сырую рыбу и рис полпенсии отдают!
— Мам, это была пятница… — пропищал Стас, пытаясь отодвинуть чек от своего лица. — Мы устали, не хотели готовить. Это просто ужин.
— Это не ужин, это преступление против семейного бюджета! — рявкнула мать, и тут её взгляд упал обратно в ведро. Глаза её хищно сузились. — А это что такое?
Она снова наклонилась, и на этот раз извлекла на свет маленькую, смятую картонную коробочку с узнаваемым логотипом аптечной сети. Упаковку от теста на беременность. Алина почувствовала, как земля уходит из-под ног. Она делала этот тест вчера утром, тайком, пока Стас был в душе. Он был отрицательным, и она испытала облегчение, но сейчас, в руках этой женщины, пустая коробка казалась уликой в каком-то грязном деле.
— Значит, проверяемся? — голос Веры Павловны стал тихим, шипящим, пропитанным ядом. — И молчим? Значит, пусто, да? Конечно, пусто. От суши и кока-колы дети не рождаются. Дети рождаются у здоровых женщин, которые суп варят, а не химию глотают. Я так и знала. Ты бракованная, Алина. Я сыну говорила еще на свадьбе — узкий таз, бледная, ни кожи, ни рожи. Пустоцвет.
Алина сделала шаг вперед. Резко, порывисто. Она вырвала упаковку и чек из рук свекрови с такой силой, что Вера Павловна покачнулась и ударилась бедром о край столешницы.
— Уберите свои руки от моего мусора, — произнесла Алина голосом, в котором не осталось ни ноты человеческого тепла. Это был голос металла, лязгающего о металл. — Вы не имеете права трогать здесь ничего. Ни-че-го.
— Ты смеешь на меня кидаться? — свекровь потерла ушибленное бедро, и её лицо перекосило от злобы. — На мать? Стас! Ты видишь? Она меня ударила! Она меня покалечить хочет в моем же доме!
Станислав, который все это время сидел, вжав голову в плечи, наконец, подал голос. Он посмотрел в окно, где начинал накрапывать серый осенний дождь, и пробормотал:
— Мам, Алин… Может, хватит? Погода вон портится, дождик пошел. Может, чайку еще? Мам, положи ты этот мусор. Ну правда, неудобно.
— Неудобно штаны через голову надевать! — огрызнулась Вера Павловна. — А воспитывать транжир и истеричек — это мой долг. Ты посмотри на неё, Стасик. Она же бешеная. У неё глаза стеклянные. Тебе с ней спать не страшно? Она тебя ночью подушкой придушит и скажет, что так и было.
Алина медленно выдохнула. Весь мир сузился до размеров этой душной кухни, пропахшей блинами и ненавистью. Она поняла, что точка невозврата пройдена. Больше никаких компромиссов, никаких попыток «сохранить лицо».
— Стас, — сказала она, не глядя на мужа, буравя взглядом переносицу свекрови. — Или ты сейчас же забираешь у неё ключи от нашей квартиры, или я прямо сейчас иду в прихожую, беру её пальто, её сумку, её сапоги и выбрасываю всё это в окно. С девятого этажа. И мне плевать, что там внизу — газон, асфальт или чья-то машина.
— Ты не посмеешь, — усмехнулась Вера Павловна, скрестив руки на груди. — Кишка тонка. И вообще, на каком основании? Эта квартира куплена в браке. По закону половина принадлежит моему сыну. А мой сын — это моя кровь. Значит, половина этой квартиры — фактически моя. Я имею право приходить сюда, когда захочу, сидеть где захочу и смотреть в мусорном ведре то, что считаю нужным. Я, может, ищу доказательства, что ты моего сына травишь!
— Стас? — Алина повернулась к мужу. Тот сидел, ковыряя вилкой в тарелке, и старательно изучал узор из дырочек на остывшем блине. — Ты это слышишь? Она считает твою долю своей. Ты согласен? Ты — приложение к маме?
Станислав молчал. Он был красным, потным и жалким. Он не мог выбрать. Выбрать Алину значило пойти против той силы, которая управляла им тридцать лет. Выбрать мать значило признать себя полным ничтожеством. Поэтому он выбрал тактику страуса.
— Алина, не передергивай, — выдавил он наконец. — Мама просто говорит о юридических тонкостях. Никто никого не выгоняет. Просто… ну давай жить дружно. Мам, ну отдай ты ей ключи на время, пусть успокоится. Потом разберемся.
— Еще чего! — фыркнула Вера Павловна. — Чтобы она дубликат сделала и замки сменила? Нет уж. Ключи будут у меня. Мало ли что. Вдруг вы утюг забудете выключить или газ. Я ответственная. А вы — дети неразумные. Всё, разговор окончен. Я пойду в гостиную, посмотрю, как вы шторы повесили, мне показалось, криво висят. И подушки на диване надо взбить, а то сплюснутые, как лепешки.
Она решительно двинулась к выходу из кухни, намереваясь пройти в единственную комнату, где у Алины еще оставался хоть какой-то островок личного пространства — зону отдыха, где лежали её книги и недовязанный плед.
Алина шагнула наперерез. Она встала в дверном проеме, упершись руками в косяки, перекрывая проход своим телом.
— Вы туда не пойдете, — сказала она тихо.
— Отойди, — Вера Павловна попыталась отпихнуть её плечом, навалившись всем своим грузным телом. — Не смей мне указывать в доме моего сына!
— Это не дом вашего сына, — Алина не сдвинулась ни на сантиметр, хотя плечо пронзила острая боль от удара. — Это дом, за который плачу я, пока ваш сын ищет себя и меняет третью работу за год. Это я плачу ипотеку. И я не пущу вас топтать мои ковры своими ногами.
В кухне повисла тяжелая, наэлектризованная пауза. Слышно было только, как капает вода из неплотно закрытого крана, который Вера Павловна так и не удосужилась закрутить до конца.
— Ах, ты платишь… — протянула свекровь, и её лицо стало пунцовым. — Ты попрекаешь моего мальчика деньгами? Да ты… Ты меркантильная тварь! Стас! Ты слышал? Она тебя альфонсом назвала! Ты стерпишь?
Стас поднял голову. В его глазах впервые за утро появилось какое-то осмысленное выражение. Но это была не злость на мать. Это была обида на жену. Обида слабого человека, которому напомнили о его слабости.
— Алина, зачем ты так? — спросил он дрожащим голосом. — Я же стараюсь. Я вкладываюсь в бюджет… когда могу. Зачем ты унижаешь меня при маме?
— Потому что ты сам себя унизил, когда позволил ей рыться в наших грязных трусах, Стас, — отрезала Алина. — Время вышло.
Она оттолкнулась от косяка и шагнула не к свекрови, а в коридор. Туда, где на вешалке висела куртка мужа. Решение было принято. Холодное, твердое, окончательное, как щелчок затвора.
Алина двигалась быстро и экономно, словно хирург во время сложной операции, когда счет идет на секунды. Никакой лишней суеты, никаких заламываний рук. Она сняла с вешалки демисезонную куртку Стаса — ту самую, которую они выбирали вместе три часа в торговом центре, потому что ему «всё жало в плечах». Следом полетели его ботинки, тяжелые, с налипшей осенней грязью на подошве.
Станислав застыл в дверях кухни, приоткрыв рот. Он напоминал рыбу, выброшенную на берег — глаза выпучены, губы шевелятся, а звука нет. Вера Павловна, напротив, среагировала мгновенно. Её лицо пошло багровыми пятнами, сливающимися с цветом её вязаного кардигана.
— Ты что творишь, психопатка? — взвизгнула она, делая шаг в коридор. — Положи вещи на место! Это имущество моего сына!
Алина не ответила. Она распахнула входную дверь настежь. С лестничной площадки пахнуло сыростью, табачным дымом и безнадежностью старого подъезда.
— Имущество? — переспросила Алина ледяным тоном. — Забирайте. Вместе с хозяином.
Она с размаху швырнула куртку в грязный пролет. Ткань глухо шлепнулась о бетонный пол. Следом полетел первый ботинок, с грохотом ударившись о железные прутья перил, и срикошетил куда-то вниз, на пролет восьмого этажа. Второй ботинок Алина просто выронила за порог, как ненужный мусор.
— Ботинки! — взвыл Стас. Это был не крик мужчины, теряющего семью. Это был вопль потребителя, теряющего вещь. — Они же из натуральной кожи! Ты больная!
Он сорвался с места и выбежал на лестничную клетку, в одних носках, прыгая через порог, чтобы спасти свою драгоценную обувь. Это была его фатальная ошибка.
Как только спина мужа скрылась за дверным проемом, Алина резко развернулась к свекрови. Вера Павловна стояла в прихожей, прижимая к груди свою объемную сумку из кожзама, словно щит. В её глазах впервые промелькнул не гнев, а животный страх. Она поняла, что осталась одна в клетке с тигром.
— А теперь ключи, — сказала Алина, делая шаг к ней.
— Не подходи! — взвизгнула свекровь, пятясь к стене и сбивая вешалкой шарф Алины. — Я закричу! Я в суд подам! Это нападение! Стас! Стасик, вызови кого-нибудь!
— Давайте сумку, Вера Павловна, — Алина протянула руку. — Или я её выпотрошу прямо на вас.
— Никогда! — рявкнула свекровь и попыталась проскользнуть к выходу, прикрываясь локтем.
Алина действовала рефлекторно. Она перехватила ручку сумки и резко дернула на себя. Дешевый кожзам не выдержал рывка, карабин хрустнул, но сумка осталась в руках у Алины. Свекровь, потеряв равновесие, грузно осела на обувную тумбочку, хватая ртом воздух.
Алина не стала тратить время на вежливый обыск. Она перевернула сумку вверх дном и вытряхнула её содержимое прямо на коврик у двери. На пол посыпался хаос чужой жизни: блистеры с таблетками, старые чеки, надкусанное яблоко в пакете, расческа с клоком седых волос, кошелек и, наконец, тяжелая связка ключей с брелоком в виде Эйфелевой башни — сувенир, который Стас привез маме из их свадебного путешествия.
— Мои таблетки! — заголосила Вера Павловна, ползая на коленях и пытаясь сгрести свое добро обратно. — У меня давление! Ты убийца!
Алина наступила ногой на ключи, отрезая свекрови путь к ним. Затем наклонилась, подняла связку и сжала её в кулаке так, что металл впился в кожу. Боль отрезвляла.
— Вон, — тихо сказала она.
— Что? — Вера Павловна замерла, сжимая в руке упаковку валидола.
— Вон отсюда! — Алина пнула пустую сумку, и та отлетела в лицо свекрови. — Собирайте свое барахло и проваливайте к чертовой матери! Вместе с вашим сыном, с вашими блинами и вашим мнением о моем тазе!
В дверях появился Стас. Он держал в руках грязные ботинки, его носки промокли, а лицо выражало смесь ужаса и недоумения.
— Алина, что здесь происходит? Почему мама на полу? — начал он, но Алина не дала ему договорить.
Она схватила свекровь за воротник пальто, которое та так и не сняла, и с силой, откуда только взялась эта сила в её худом теле, потянула к выходу. Вера Павловна, вереща что-то нечленораздельное и цепляясь за косяки, как краб, была буквально выдворена на лестничную площадку.
— Забирай, Стас, — Алина швырнула в мужа горсть таблеток и кошелек свекрови, которые остались лежать на коврике. — Это твое наследство. Твоя доля. Владей.
— Алина, подожди! — Стас попытался вставить ногу в проем двери, блокируя закрытие. — Мы не можем так закончить! Куда я пойду? У меня завтра работа! Это и моя квартира тоже!
— Была твоя, — Алина с силой ударила по двери ногой.
Тяжелая металлическая дверь с размаху врезалась в ботинок Стаса, который он неосмотрительно выставил вперед. Раздался глухой удар и сдавленный вскрик мужа. Он рефлекторно отдернул ногу.
Этого мгновения хватило. Алина захлопнула дверь. Щелчок язычка замка прозвучал в коридоре как выстрел. Затем она, не дрогнувшей рукой, повернула вертушку нижнего замка, а потом, для верности, вставила ключ в верхний замок и сделала четыре полных оборота. Металлические штыри вошли в пазы, отрезая её от прошлого.
С той стороны тут же началось безумие.
— Открой! Немедленно открой! — визжала Вера Павловна, колотя кулаками по металлу. — Я вызову МЧС! Я тебя посажу! Воровка! Верни ключи! Стас, ломай дверь!
— Алина, пусти! — голос Стаса был жалким, плаксивым. — Мне холодно! Там мои документы! Алина, ну мы же семья! Перестань дурить!
Алина прислонилась лбом к холодной поверхности двери. Сердце колотилось где-то в горле, но слез не было. Была только звенящая, кристальная пустота. Она медленно оттолкнулась от двери и пошла на кухню.
Там, на столе, всё так же возвышалась гора остывших блинов — памятник разрушенному браку. Алина взяла тарелку. Блины были жирными, скользкими, они пахли прогорклым маслом и лицемерием. Она подошла к мусорному ведру, где уже лежали картофельные очистки и злополучный тест, и перевернула тарелку.
Шлеп. Шлеп. Шлеп.
Стопка блинов с чавканьем упала в мусор. Туда же отправилась розетка с малиновым вареньем. Стекло треснуло, и красная жижа растеклась по белому пластиковому пакету, напоминая кровь.
Алина подошла к раковине и включила воду. Холодная струя ударила в дно мойки с мощным шумом. Она выкрутила кран на максимум, чтобы шум воды заполнил всё пространство, заглушая истеричные вопли, доносившиеся с лестничной клетки. Она стояла и смотрела, как вода уходит в слив, унося с собой грязь, остатки еды и последние пять лет её жизни.
Руки больше не дрожали. Она была дома. И теперь это был только её дом…
