— Вставай! Вставай, тварь! Я кому сказала, глаза открой! — голос Ирины сорвался на визг, как только она переступила порог спальни.
Она не стала разуваться. Прямо в грязных зимних ботинках, оставляющих на ламинате мокрые серые следы растаявшего снега, она промаршировала к широкой двуспальной кровати. В комнате было душно, пахло нагретым человеческим телом и старым кондиционером для белья. Этот запах, раньше казавшийся уютным, сейчас ударил в нос, вызывая тошноту. На кровати, свернувшись калачиком под пуховым одеялом, мирно сопел Алексей.
Ирина схватила тяжелую перьевую подушку, лежавшую рядом — ту самую, на которой он любил читать перед сном, — и с размаху опустила её на голову мужа.
— М-м-м… Что? Ира? — Алексей дернулся, замычал и попытался отмахнуться, как от назойливой мухи. Он даже не открыл глаза, просто перевернулся на другой бок, подтягивая одеяло к подбородку. — Ты чего буянишь? Дай поспать, мне вставать через час…
Его спокойный, заспанный голос, пропитанный абсолютным безразличием к происходящему, стал последней каплей. Ирину затрясло. Она чувствовала, как холод, пропитавший её за три часа сидения в остывшей машине на сорок втором километре, теперь выходил наружу ледяной яростью. Её пальцы, до сих пор не отогревшиеся и красные, скрючились, напоминая птичьи лапы.
Она рывком сдернула с него одеяло. Ткань зашуршала, и теплое, нагретое гнездо Алексея было разрушено. Холодный воздух комнаты коснулся его босых ног, и он мгновенно сжался, наконец-то открывая глаза.
— Ты совсем сдурела? — рявкнул он, щурясь от света уличного фонаря, бьющего в окно. — Холодно же! Закрой дверь, сквозняк идет! Ты время видела? Три часа ночи! Я будильник на четыре ставил!
Алексей сел на кровати, протирая лицо ладонями. Он выглядел помятым, с отпечатком подушки на щеке, и совершенно не понимал, почему его законный отдых перед долгожданной рыбалкой был так грубо прерван. Его взгляд упал на Ирину. Она стояла в расстегнутом пуховике, шапка съехала набок, тушь размазалась черными кругами под глазами, делая её похожей на безумного енота. Но больше всего пугала не косметика, а то, как её трясло — мелкой, противной дрожью, от которой стучали зубы.
— Холодно тебе? — тихо спросила она, и этот шепот был страшнее крика. — Тебе, блин, холодно? А мне каково было?!
Она снова замахнулась подушкой и ударила его, на этот раз по плечу. Удар был слабым, сил у неё почти не осталось, но в нём было столько отчаяния, что Алексей инстинктивно закрылся рукой.
— Прекрати истерику! — гаркнул он, окончательно просыпаясь. В его голосе появились металлические нотки раздражения. — Пришла пьяная что ли? Чего ты руками машешь? Где машина?
— Где машина? — переспросила Ирина, и её лицо перекосило. — Машина в сервисе! На эвакуаторе! А я здесь, чудом добралась, потому что такси туда не ехало полтора часа!
Она швырнула подушку на пол и подошла к прикроватной тумбочке. Там лежал его смартфон, подключенный к зарядке. Экран был темным, но маленький светодиод мигал зеленым, сообщая о сотне пропущенных уведомлений. Ирина схватила телефон и ткнула им мужу в лицо.
— Смотри! Смотри сюда, сволочь! Сорок два пропущенных! Сорок два! Я звонила тебе без остановки! Я писала! Я умоляла взять трубку!
Алексей отстранился, брезгливо поморщившись.
— Я звук выключил, — буркнул он, почесывая грудь. — Я же сказал с вечера: мне рано вставать, нам с Серегой на щуку ехать. Мне нужно выспаться. Я не могу дергаться от каждого твоего звонка, когда ты с подружками в караоке засиживаешься. Откуда я знал, что у тебя что-то случилось? Думал, опять ерунду какую-то спросить хочешь или ключи забыла.
— Ерунду? — Ирина задохнулась от возмущения. Воздух застрял в горле колючим комом. — У меня мотор заглох посреди леса! Там связи почти не было, одна палка ловила! Печка сдохла через десять минут! На улице минус пятнадцать, Леша! Минус пятнадцать! Я сидела там, как собака в будке, и смотрела на телефон, надеясь, что мой муж, мой защитник, соизволит проснуться!
Она швырнула его телефон обратно на тумбочку. Гаджет ударился об угол и с грохотом упал на пол, но никто даже не посмотрел в ту сторону.
— Ты оставил меня ночью на трассе в сломанной машине и лег спать, потому что у тебя «режим», видите ли?! Я звонила тебе сорок раз! Я чуть не замерзла насмерть, пока ждала эвакуатор, а ты даже не проснулся! Ты не мужчина, ты просто моральный бомж!
Алексей встал с кровати. Он был в одних трусах, его живот слегка нависал над резинкой. Он выглядел нелепо и жалко в своей домашней наготе по сравнению с ней, укутанной в зимнюю одежду, но в его позе сквозила уверенность человека, который считает себя правым. Он подошел к стулу, где аккуратной стопкой была сложена одежда: термобелье, флисовая кофта, плотные штаны цвета хаки. Всё было готово. Рюкзак собран, термос вымыт и стоял на кухне. Он готовился к этому утру неделю.
— Слушай, не драматизируй, — сказал он, начиная натягивать термобелье. Его движения были спокойными, размеренными, что бесило Ирину ещё больше. — «Замерзла насмерть»… Ну не замерзла же. Стоишь тут, орешь, значит, легкие в порядке. Ну сломалась машина, бывает. Это железо. Для этого есть специальные службы. Эвакуатор, техпомощь. Я-то тут причем? Я не автомеханик, Ира. Что бы я сделал? Приехал бы туда и мы бы вдвоем мерзли? У меня, между прочим, спиннинг новый, я его даже не тестировал еще. А ты мне настроение сбиваешь перед выездом.
— Ты бы приехал и забрал меня! — закричала она, топнув ногой. Грязная вода с ботинка брызнула на светлый ковер. — Ты бы просто забрал меня в теплую машину! Я там одна была! Темнота, фуры пролетают, машину качает ветром! Мне страшно было, понимаешь ты, кусок идиота?! Страшно!
— Нечего было шляться по ночам, — огрызнулся Алексей, натягивая штаны. — Сидела бы дома — ничего бы не случилось. Я просил тебя забрать посылку днем? Просил. Ты поперлась к матери на дачу вечером. Твои проблемы. Я не нанимался к тебе круглосуточным спасателем. У меня есть свои планы, свои увлечения. И мой сон — это святое перед дорогой. Ты хоть знаешь, сколько концентрации нужно на воде?
Ирина смотрела на него и не узнавала. Пять лет брака. Пять лет они спали в этой кровати, ели за одним столом. Она думала, что знает его. Думала, что он надежный, пусть и немного эгоистичный. Но сейчас перед ней стоял чужой человек, которого волновала «концентрация на воде» больше, чем то, что его жена могла превратиться в ледышку на обочине.
— Ты сейчас серьезно? — спросила она осипшим голосом. — Ты собираешься на рыбалку? После того, что я рассказала?
— А что изменится, если я останусь? — Алексей пожал плечами, надевая флисовую кофту. — Машина уже в сервисе. Ты уже дома. Поорала, пар выпустила. Ложись спать, отогревайся. Я вернусь вечером, обсудим ремонт. Денег я дам, не проблема. Только не надо делать из меня монстра. Я просто спал. Имею право.
Он повернулся к зеркалу, проверяя, ровно ли сидит воротник. В зеркале отражалась Ирина — растрепанная, грязная, с побелевшими губами. И Алексей — румяный после сна, упакованный в дорогое, качественное снаряжение, готовый к подвигам и удовольствиям.
— Ты не просто спал, Леша, — прошептала Ирина, расстегивая пуховик. Пальцы не слушались, пуговицы выскальзывали. — Ты на меня наплевал. Ты выключил звук не потому, что хотел спать. А потому что тебе было плевать, что со мной происходит. Лишь бы твой «режим» не пострадал.
— Ой, всё, началось, — Алексей закатил глаза и махнул рукой. — Философия пошла. «Моральный бомж», «наплевал»… Ир, ты душная. Реально душная. Иди в ванную, горячую воду включи. Мозги проветри. Я на кухню, кофе пить. И чтоб через десять минут была тишина. Мне нужно собраться с мыслями.
Он вышел из спальни, даже не обернувшись, уверенный в своей правоте. Ирина осталась стоять посреди комнаты. Взгляд её упал в угол, за шкаф, где стояли в ряд черные тубусы и чехлы. Святая святых. Его драгоценные снасти. Удочки, спиннинги, какие-то специальные подставки, названия которых она даже не знала, но знала цену — каждая из этих палок стоила как половина её зарплаты.
Она смотрела на них, и в голове у неё прояснилось. Холод отступил. На его место пришло жаркое, пульсирующее желание сделать ему так же больно, как было ей там, на трассе. Только бить его она больше не собиралась. У неё появилась идея получше.
— Ты даже кофе себе сварил, — тихо сказала Ирина, опираясь плечом о косяк кухонной двери. — А мне даже стакана воды не предложил.
На кухне пахло свежемолотой арабикой — запахом нормальной, благополучной жизни, от которой Ирину сейчас тошнило. Алексей стоял спиной к ней, колдуя над туркой. Его движения были скупыми и точными: он следил за поднимающейся пенкой с такой концентрацией, будто от этого зависела судьба человечества. На столе уже стоял его «походный» завтрак: два бутерброда с ветчиной, аккуратно завернутые в фольгу, и плитка горького шоколада. Всё по расписанию. Всё по плану.
— Я не нанимался к тебе в официанты, — бросил он через плечо, не отрываясь от плиты. — Руки-ноги целы, сама нальешь. Чайник горячий. И вообще, отойди от прохода, ты мне свет загораживаешь.
Ирина сделала шаг вперед, но ноги не слушались. Они начали отходить от холода, и теперь ступни покалывало тысячей мелких иголок, причиняя тупую, ноющую боль. Но эта физическая боль была ничем по сравнению с тем ледяным вакуумом, который исходил от её мужа.
— Леша, ты понимаешь, что я могла там умереть? — спросила она, глядя в его широкую спину, обтянутую серым флисом. — Мотор встал. Аккумулятор сел. Я три часа прыгала вокруг машины, чтобы не превратиться в ледяную статую. А ты спал. Ты просто спал.
Алексей с шумом снял турку с огня и резко развернулся. В его глазах не было ни капли сочувствия, только холодное раздражение человека, которому мешают заниматься любимым делом.
— Хватит давить на жалость! — рявкнул он, переливая кофе в кружку. — «Умереть», «статуя»… Драму выключи! Ты в двадцать первом веке живешь, а не в тундре. Есть службы спасения, есть эвакуаторы. У тебя есть деньги на карте. Вызвала — приехали — забрали. В чем проблема? В том, что я не примчался держать тебя за ручку?
— Проблема в том, что ты мой муж! — закричала Ирина, чувствуя, как по щекам снова текут горячие злые слезы. — Я звонила тебе! Я надеялась на тебя! А ты выключил телефон, потому что тебе, видите ли, щука важнее жены!
Алексей с грохотом поставил кружку на стол. Коричневая жидкость выплеснулась на скатерть, но он даже не обратил внимания.
— Да, важнее! В данный конкретный момент — важнее! — он шагнул к ней, нависая сверху вниз. — Я эту поездку планировал месяц. Я пахал на работе как проклятый, чтобы вырваться на эти несчастные выходные. У меня режим, Ира! Режим! Я должен выспаться, чтобы быть в форме, чтобы не клевать носом на лодке. А ты со своими истериками всё портишь!
— Истериками? — Ирина задохнулась от возмущения. — У меня машина сломалась! Это форс-мажор!
— Это не форс-мажор, это твой технический кретинизм! — перебил её Алексей, тыча пальцем ей в грудь. — Сколько раз я говорил тебе: проверяй масло! Следи за датчиками! Ты же ездишь как блондинка из анекдотов — пока колеса не отвалятся, даже не почешешься. Почему я должен расплачиваться своим сном за твою тупость? Почему я должен в три ночи подрываться и ехать спасать взрослую бабу, которая не может отличить «чек энджин» от лампочки дальнего света?
Его слова били наотмашь, больнее, чем пощечины. Ирина смотрела на него и видела перед собой не любимого человека, а чужого, жестокого циника, для которого собственный комфорт был единственной религией.
— Я заплатила за эвакуатор пятнадцать тысяч, — сказала она глухо. — Это были последние деньги до зарплаты. Они воспользовались ситуацией, ночь, трасса… А ты говоришь про масло?
— Деньги — это бумага, — отмахнулся Алексей, откусывая кусок бутерброда. Он жевал быстро, агрессивно работая челюстями. — Заработаю я эти пятнадцать тысяч, подавись ими. Дело не в деньгах, Ира. Дело в принципе. Ты создала проблему на ровном месте и пытаешься сделать меня виноватым. Эвакуатор — это сервис. Такой же, как доставка пиццы или такси. Ты же не будишь меня, когда заказываешь суши? Вот и тут не надо было. Решила вопрос — молодец. Приехала домой — ложись спать. Зачем устраивать этот цирк с битьем подушками? Зачем мне нервы трепать перед выездом?
— Ты больной… — прошептала Ирина, отступая назад. — Ты реально больной. У тебя вместо сердца — катушка от спиннинга. Я чуть не замерзла, а ты мне про доставку пиццы…
— Я — рациональный! — отрезал Алексей, запивая еду кофе. — А ты — истеричка. И если ты сейчас не заткнешься и не дашь мне нормально собраться, мы поссоримся по-крупному. У меня выезд через двадцать минут. Серега уже машину греет. Не смей мне портить настроение, поняла?
Он отвернулся к окну, демонстративно игнорируя её присутствие, и начал проверять содержимое поясной сумки. Воблеры, блесны, какие-то крючки — он перебирал их с любовью и нежностью, которых у него никогда не находилось для неё. Эти кусочки раскрашенного пластика и металла были для него живыми. Они имели ценность. А она, его жена, стоящая в грязной одежде посреди кухни, была просто досадной помехой, сбоем в его идеальном графике.
Ирина почувствовала, как внутри неё что-то оборвалось. Словно лопнула та самая невидимая нить, которая годами держала её рядом с этим человеком, заставляя прощать его эгоизм, его холодность, его вечное «я занят». Она вдруг ясно увидела свое будущее: вот так же, однажды, она заболеет, упадет, сломается, а он просто перешагнет через неё, потому что у него «режим» и «рыбалка». Он не подаст руки. Он не вызовет скорую, если это будет мешать его планам. Он просто пойдет дальше.
Взгляд Ирины упал на коридор. Там, у входной двери, в мягком свете бра, стояли они. Его гордость. Его страсть. Два чехла с дорогими японскими спиннингами, которые он купил с премии, даже не посоветовавшись с ней. Они стояли, прислоненные к стене, как два идола, которым он поклонялся.
— Рациональный, значит? — переспросила она, и голос её вдруг стал пугающе спокойным. — Режим у тебя? Настроение я тебе порчу?
Алексей даже не обернулся. Он был уверен, что подавил бунт. Что она сейчас поплачет и уйдет в ванную смывать тушь. Он не знал, что в этот момент в её голове созрело решение, страшное и необратимое, как выстрел.
Ирина медленно развернулась и пошла в коридор. Шум её шагов заглушил звук кофемашины, которую Алексей включил снова, чтобы долить себе еще порцию бодрости перед дорогой. Он не слышал, как она подошла к его сокровищам. Он не видел, как её рука легла на бархатистый чехол.
— Что ты там возишься? Я же сказал, дай мне десять минут тишины! — голос Алексея донесся с кухни вместе со звоном ложечки о край чашки. Он был спокоен, уверен в своем праве на этот утренний ритуал, в праве на этот кофе и на эту тишину, купленную ценой ее ночного кошмара.
Ирина не ответила. Она стояла перед черными чехлами, и её дыхание вырывалось с хрипом, будто она только что пробежала марафон. Её пальцы, еще недавно немевшие от холода, теперь горели. Она провела ладонью по плотной ткани чехла. Это был не просто брезент. Это был какой-то особенный, прорезиненный материал, защищающий его драгоценности от влаги и ударов.
— Ты их бережешь, — прошептала она, и губы её скривились в злой усмешке. — Ты их так бережешь… В тепле, в сухости. Протираешь тряпочкой после каждой рыбалки. А я три часа сидела в ледяной консервной банке.
Она резко дернула молнию вниз. Звук «з-з-з-ы-ы-к» прозвучал в тишине коридора как звук взводимого затвора. Алексей на кухне ничего не заподозрил. Он был слишком занят своим бутербродом и предвкушением поклевки.
Ирина сунула руку внутрь и нащупала тонкий, изящный бланк спиннинга. Это был его любимый. «Японец», как он его называл с придыханием. Сверхлегкий, сверхчувствительный, стоящий как подержанные «Жигули». Она помнила, как он орал на неё полгода назад, когда она случайно задела тубус пылесосом. Тогда он проверял каждое кольцо с лупой, боясь микротрещин.
Она вытащила верхнее колено. Оно было невесомым, почти воздушным, лакированным до зеркального блеска. Карбон холодил руку. Изящная вещь, совершенная в своей технологичности. И абсолютно мертвая.
— Ира, ты долго там шуршать будешь? — недовольно крикнул Алексей. — Я сейчас выйду, мало не покажется!
— Выходи, — тихо сказала она.
Ирина перехватила тонкий хлыст двумя руками. Она не знала, хватит ли у неё сил. Карбон — материал прочный на разрыв, но хрупкий на удар. Она уперла середину колена в своё бедро, прямо поверх грязных джинсов, и резко, всем весом, потянула концы на себя.
Сухой, звонкий треск, похожий на выстрел из пистолета, разорвал квартиру.
Это был страшный звук. Звук ломающейся мечты, звук уничтожения чего-то дорогого и сложного. Углепластик не гнулся — он взорвался острыми щепками, разлетевшись в разные стороны.
На кухне что-то упало. Кажется, крышка от термоса. Послышался быстрый топот, и через секунду в проеме коридора появился Алексей.
Он застыл. Его глаза, только что сонные и надменные, расширились до размеров блюдец. Он смотрел на обломки в руках жены, на торчащие острые края карбона, похожие на расщепленные кости, и его лицо начало медленно наливаться пунцовой краской.
— Ты… — выдохнул он, и голос его сорвался на фальцет. — Ты что сделала?!
Ирина разжала пальцы. Два куска элитного спиннинга упали на ламинат с легким пластиковым стуком.
— Я проверяла его на прочность, — сказала она, глядя ему прямо в глаза. В её взгляде не было страха, только черная, бездонная пустота. — Оказался слабее, чем я. Я выдержала три часа на морозе. А он сломался за секунду.
Алексей сделал шаг вперед, его руки тряслись. Он смотрел на обломки, как мать смотрит на покалеченное дитя.
— Это же… Это «Graphiteleader»… — пробормотал он, не веря своим глазам. — Ты хоть понимаешь, сколько он стоит? Ты понимаешь, что ты сейчас натворила, дура?! Это сорок тысяч! Сорок тысяч рублей!
Он бросился к ней, пытаясь оттолкнуть от чехлов, спасти остальное. Но Ирина была готова. Адреналин ударил в кровь, и время словно замедлилось. Она увидела его искаженное ужасом лицо, его протянутые руки, и поняла главное: ему действительно плевать на неё. Ему больно за палку. За кусок углепластика ему больно физически, до судорог, а за неё ему было просто «неудобно».
Она отступила на шаг назад, выхватывая из второго чехла нижнюю часть спиннинга — ту самую, с дорогой пробковой рукоятью и катушкодержателем.
— Не смей! — заорал Алексей, видя её движение. Он кинулся к ней, забыв про все свои «режимы» и спокойствие. — Положи! Положи, сука, я тебя убью!
Но он не успел. Ирина с размаху ударила бланком об угол стены.
Хрясь!
Звук был глуше, тяжелее. Дорогая пробка смялась, лак брызнул осколками, кольцо с керамической вставкой отлетело куда-то в сторону обувной полки. Спиннинг переломился пополам, повиснув на плетенке, которая была пропущена через кольца.
Алексей затормозил перед ней, тяжело дыша. Он смотрел на то, что осталось от его гордости. Его грудь ходуном ходила под флисовой кофтой.
— Ты слышал, как он хрустнул? — спросила Ирина, бросая останки ему под ноги. — Громко, да? А телефон ты не слышал. Сорок два звонка ты не слышал. А как твоя игрушка сломалась — ты прибежал через секунду.
— Ты больная… — прошипел Алексей. Он опустился на колени, пытаясь собрать куски, словно надеялся, что их можно склеить. Его пальцы дрожали, он гладил сломанный бланк. — Ты конченая психопатка. Ты уничтожила вещь. Вещь, которая тебе ничего не сделала!
Он поднял на неё взгляд, полный такой чистой, дистиллированной ненависти, какой не бывает даже у врагов на войне. Это был взгляд человека, у которого отняли смысл жизни.
— Я уничтожила то, что ты любишь, — отчеканила Ирина. — Потому что меня ты не любишь. Ты любишь эти палки. Ты спишь с ними, ты сдуваешь с них пылинки. А я для тебя — просто функция. «Принеси», «подай», «не мешай спать».
— Да ты мизинца этого спиннинга не стоишь! — взревел Алексей, вскакивая с колен. Он сжал в руке обломок с острыми краями, и Ирина на секунду испугалась, что он ударит её. — Ты — балласт! Ты вечно ноешь, вечно у тебя проблемы, вечно ты тянешь меня на дно! Я купил этот спиннинг, чтобы отдыхать от твоего кислого лица! А ты… Ты просто завистливая тварь!
— Завистливая? — Ирина рассмеялась, и этот смех был страшным, лающим. — Я завидую куску пластика, Леша! Понимаешь, до чего мы докатились? Я завидую удочке, потому что ты заботишься о ней больше, чем о живом человеке!
— Убирайся, — тихо сказал Алексей. Его лицо стало белым, губы превратились в тонкую линию. — Вон отсюда. Чтобы я тебя не видел.
— Это моя квартира, — напомнила Ирина. — И я никуда не уйду. А вот твоя рыбалка, кажется, накрылась.
Она кивнула на кучу обломков у его ног. Там лежали не просто сломанные вещи. Там лежали остатки их уважения друг к другу. Карбоновая крошка на полу блестела в свете лампы, как черная пыль, в которую превратилась их семейная жизнь за последние десять минут.
Алексей посмотрел на часы. До приезда друга оставалось пять минут. Он посмотрел на сломанные снасти. Потом на жену. В его глазах что-то переключилось. Щелкнул невидимый тумблер, отключающий последние тормоза.
— Ах, накрылась? — вкрадчиво переспросил он. — Ты думаешь, ты победила? Ты думаешь, сломала мне удочки — и я буду сидеть и плакать? Нет, дорогая. Ты хотела войны? Ты её получишь. Прямо сейчас.
Он шагнул к вешалке, где висела её шуба — единственная дорогая вещь, которая была у Ирины, купленная в кредит три года назад. Его рука потянулась к воротнику.
— Не смей! — взвизгнула Ирина, бросаясь к нему. — Только тронь! Это норка! Я за неё еще кредит не выплатила!
Алексей усмехнулся, и эта улыбка была страшнее любого звериного оскала. Его рука, привыкшая к точным подсечкам и вываживанию крупной рыбы, сжалась на мягком, пушистом воротнике. Он не стал бить жену. Он знал, где у неё болит сильнее.
— Кредит? — переспросил он, глядя на неё пустыми, стеклянными глазами. — Ты переживаешь за кредит? А за мои нервы ты не переживаешь? За мой отпуск?
Резкое движение руки — и послышался отвратительный треск. Это не был звонкий хруст карбона, это был глухой, утробный звук разрываемой подкладки и мездры. Алексей с силой дернул рукав на себя. Шуба, висевшая на плечиках, не выдержала. Дорогой мех, предмет её гордости и зависти подруг, треснул по шву, обнажая дешевый утеплитель.
— Ты тварь! — заорала Ирина, вцепляясь ему в предплечье. Ногти впились в флис, но он даже не поморщился. — Ты что делаешь?! Отпусти!
Алексей оттолкнул её. Не сильно, просто чтобы освободить пространство для замаха. Он сорвал искалеченную вещь с вешалки и швырнул её на пол, прямо в лужу грязной воды, натекшую с её ботинок.
— Вот твоя норка! — рявкнул он, наступая тяжелым ботинком на капюшон. — Нравится? Тепло ей там? Уютно? Это тебе за «Graphiteleader». Око за око, Ира. Ты ломаешь мой кайф — я ломаю твои понты.
Ирина застыла, глядя на то, как серый мех впитывает уличную грязь. Внутри у неё всё онемело. Она смотрела на свою мечту, растоптанную грязным ботинком мужа, и понимала, что вместе с этой шубой он сейчас растоптал последние крохи человеческого, что между ними оставалось. Это было хуже пощечины. Это было демонстративное уничтожение её достоинства.
— Ты мразь, — тихо сказала она. Голос сел окончательно. — Ты мелочная, жадная мразь. Я чуть не погибла на трассе, а ты мстишь мне за удочку, уничтожая единственную ценную вещь, которая у меня есть.
— Ты сама себя уничтожила! — Алексей пнул шубу ногой, отбрасывая её к стене, туда, где валялись обломки спиннингов. Теперь куча мусора в коридоре стала симметричной. — Не надо делать из себя жертву! Ты начала эту войну. Ты ворвалась сюда, ты устроила погром. Я защищаюсь! Я показываю тебе, что бывает, когда лезешь к мужчине в душу грязными руками!
С улицы донесся настойчивый автомобильный сигнал. Это был Сергей. Он ждал внизу, прогревая мотор, готовый мчаться за щучьими трофеями. Этот звук, веселый и призывный, прозвучал здесь как похоронный марш.
Алексей дернулся на звук, посмотрел на дверь, потом на свои сломанные снасти, потом на грязную шубу.
— Езжай, — прошептала Ирина. — Езжай к своему Сереже. Кому ты нужен, кроме него? Вали отсюда.
Алексей медленно выдохнул. Адреналин отступал, оставляя после себя выжженную пустыню и свинцовую тяжесть. Он понял, что никуда не поедет. Не с чем. И не с кем. Того Алексея, который пять минут назад пил кофе и мечтал о поклевке, больше не существовало. Остался только злобный, загнанный в угол зверь в пустой квартире.
— Я никуда не поеду, — сказал он глухо, начиная расстегивать молнию на флисовой кофте. — Рыбалка отменяется. Благодаря тебе. Ты довольна? Ты этого добивалась? Чтобы я сидел тут и смотрел на твою кислую рожу?
Он достал телефон и набрал номер.
— Серега? Езжай без меня… Нет, ничего не случилось. Просто… Просто форс-мажор. Снасти накрылись. Да. Все. Нет, не спрашивай. Потом. Давай, ни хвоста.
Он сбросил вызов и швырнул телефон на диван в гостиной. Потом прошел на кухню, где все еще пахло его кофе, и с грохотом открыл холодильник. Достал банку пива, купленную для выезда, и с шипением вскрыл её.
Ирина стояла в коридоре, прислонившись спиной к стене. Она сползла вниз, сев на корточки рядом с разорванной шубой. Ей было всё равно. Ей больше не было холодно, не было страшно, не было обидно. Было пусто. Абсолютно, стерильно пусто.
— Ты понимаешь, что это всё? — спросила она, глядя в одну точку. — Ты понимаешь, что мы больше не семья? Ты не просто шубу порвал. Ты всё порвал.
Алексей вышел из кухни, делая большой глоток из банки. Он посмотрел на жену сверху вниз. В его взгляде не было ни раскаяния, ни сожаления. Только глухая, тупая усталость и брезгливость.
— Семья? — переспросил он с ядовитой ухмылкой. — А у нас была семья, Ира? Семья — это когда мужчине дают отдыхать. Семья — это когда жена не тупая истеричка, способная убить мотор и требовать медаль за спасение. Ты — не семья. Ты — паразит. Ты живешь за мой счет, ездишь на машине, которую я обслуживаю, носишь шубы, за которые я плачу проценты, и при этом смеешь открывать рот?
— Я работаю, — безэмоционально ответила Ирина.
— Твоя работа — это смех, — отрезал Алексей. — Ты даже на эвакуатор заработать не можешь, чтобы мужа ночью не будить. Ты — ноль. И сегодня ты доказала это окончательно. Ты думала, я побегу тебя жалеть? Утешать? После того, как ты сломала мою жизнь?
— Твоя жизнь — это палки, — сказала она. — А я — живой человек.
— Для меня эти палки живее тебя, — бросил он, добивая её последним аргументом. — Они хотя бы молчат и приносят радость. А ты приносишь только убытки и головную боль.
Он прошел в комнату, громко включил телевизор, прибавляя звук на полную мощность, чтобы заглушить её присутствие, заглушить свои мысли, заглушить этот утренний кошмар.
Ирина сидела на полу в коридоре. Рядом валялись обломки спиннингов за сорок тысяч и шуба за сто. В квартире стоял запах кофе, пива, уличной грязи и безнадежности. Они находились в пяти метрах друг от друга, но между ними пролегла пропасть, которую не перепрыгнуть ни одному эвакуатору.
Она подняла руку и коснулась щеки. Сухо. Слез не было. Организм, потративший все ресурсы на обогрев на трассе, отказался тратить влагу на этого человека. Ирина медленно поднялась. Она перешагнула через шубу, перешагнула через обломки удочек и пошла в спальню. Закрыла дверь. Повернула защелку.
В этой квартире больше не было мужа и жены. Здесь были два врага, запертые в бетонной коробке, каждый со своей правдой и своей поломанной игрушкой. И это было страшнее любого холода на ночной трассе…
