Наталья сидела на краю кровати, сложив руки на коленях. Полина рисовала на полу, расстелив старую газету и разложив цветные карандаши. Шесть лет — возраст, когда мир ещё состоит из ярких пятен и маминого голоса.
Максим вошёл с улицы, потирая ладони, словно предвкушая что-то вкусное. Лицо его светилось тем самым выражением, которое Наталья уже научилась распознавать — он что-то задумал.
— Ната, слушай, я тут всё продумал, — он сел рядом с ней и положил руку ей на плечо. — Мать звонила, сезон через месяц начнётся. Комнаты забиты, рук не хватает. Мы туда поедем — и всё закрутится.
— Максим, у меня работа. Нам нечем будет платить за квартиру, если я уволюсь.
— Какая работа, Ната? Тебе уже второй месяц зарплату задерживают. Ты сама говорила, что там сокращения. Ну сколько можно цепляться за эту пыль?
Наталья посмотрела на дочь. Полина рисовала море — синее, с жёлтой полоской песка и красным зонтиком. Она никогда не видела настоящего моря.
— А Полина? — спросила Наталья тихо.
— Ну, я думал об этом. Может, к тётке её на лето? У тебя же двоюродная сестра в Рязани.
— Нет, — голос Натальи прозвучал ровно, но без малейшего зазора для торга. — Полина едет со мной. Или я не еду вообще.
Максим замолчал, но ненадолго. Он умел выдерживать паузу — ровно столько, чтобы собеседник успел засомневаться.
— Ладно, ладно, — он поднял руки в примирительном жесте. — Берём Полинку. Мать поворчит, но примет. Она же не зверь, Ната.
— Мне нужно, чтобы ты пообещал одну вещь, — Наталья повернулась к нему. — Мне нужно знать, что мы едем вместе. Что ты не оставишь нас там одних, пока будешь бегать по своим делам.
— Ната, ну ты что. Я же для нас стараюсь. Мы поедем, поработаем сезон, отложим денег. К осени вернёмся сюда — снимем нормальное жильё, Полинку в хорошую школу отдадим. Я же обещал тебе.
Он обещал. Он всегда обещал. Наталья знала это, и всё равно каждый раз внутри теплело от его слов — как от чужого костра, к которому пустили погреться, но который в любой момент могли затушить.
Через два дня хозяйка квартиры позвонила и объявила, что аренда с июня вырастет на треть. Голос у неё был ровный, деловой, без извинений. Наталья положила трубку и долго стояла, глядя на потрескавшийся потолок. Потом набрала Максима.
— Хорошо. Мы едем.
— Вот это правильно! — в его голосе зазвенела радость. — Ната, ты не пожалеешь. Я тебе обещаю, всё будет по-другому.
Наталья уволилась, собрала вещи — два чемодана и рюкзак с Полиниными игрушками. Последним вечером она перебирала старые фотографии. Мать смотрела с чёрно-белого снимка — строгая, с тонкими губами и прямым взглядом. Она умерла три года назад, так и не узнав про Максима. Наталья подумала, что мать бы не одобрила. Мать редко что-нибудь одобряла.
Южный городок встретил их пыльным перроном и запахом акации. Полина прижимала к себе плюшевого медведя и крутила головой по сторонам. Максим нёс чемоданы и улыбался, словно приехал на собственную свадьбу.
Дом Галины Ивановны стоял на склоне холма — беленый, с виноградной лозой над двором и тремя пристройками для отдыхающих. Женщина вышла на крыльцо, вытирая руки полотенцем. Она была невысокая, крепкая, с коротко стриженными волосами и взглядом, который оценивал быстро и безжалостно.
— Мам, привет! — Максим обнял её, приподняв над землёй. — Вот, приехали. Знакомься — Наталья. А это Полина.
Галина Ивановна окинула Наталью взглядом сверху донизу. Потом перевела глаза на девочку.
— Я думала, ты одна приедешь, — сказала она, обращаясь к сыну, но не сводя глаз с Натальи. — Комнату я приготовила одну. На двоих.
— Мам, ну мы разберёмся, — Максим отмахнулся легко. — Полинка маленькая, много места не займёт.
— Здравствуйте, Галина Ивановна, — Наталья протянула руку. — Спасибо, что приняли нас.
Рукопожатие вышло коротким и сухим. Свекровь кивнула, развернулась и пошла в дом, бросив через плечо:
— Вещи наверх. Комната в конце коридора. Ужин в семь, и чтобы без опозданий.
Комната оказалась тесной — кровать, шкаф и стул. Окно выходило на хозяйственный двор. Полина забралась на кровать и спросила:
— Мам, а море далеко?
— Нет, солнышко. Близко. Завтра пойдём.
Максим уже исчез — «пошёл осмотреться, кое с кем поздороваться». Наталья разложила вещи, постелила Полине и села на край кровати. Было тихо, только где-то внизу Галина Ивановна гремела кастрюлями.
За ужином разговор шёл между матерью и сыном, словно Натальи за столом не было. Полина сидела рядом, болтая ногами, и молча ела суп.
— Максим, Фёдоров привезёт завтра доски для навеса. Ты должен был это ещё в марте сделать.
— Мам, я же только приехал. Дай хоть день передохнуть.
— Передохнуть, — Галина Ивановна хмыкнула. — Ты для этого сюда ехал?
Наталья решилась:
— Галина Ивановна, скажите, чем я могу помочь? Я готова готовить, убирать комнаты, принимать гостей — что потребуется.
Женщина посмотрела на неё так, будто кошка попросилась за стол.
— Убирать — это само собой. Постояльцы заезжают послезавтра. Три комнаты. Бельё в чулане, утюг на веранде. Завтрак в восемь, обед в час, ужин в семь. Полы каждый день.
— Хорошо, — Наталья кивнула.
— И ещё. Ребёнка держи при себе. У меня тут гости платят деньги, и никому не нужно, чтобы по двору бегала чужая девочка и мешала людям отдыхать.
Слово «чужая» ударило точно и больно. Наталья стиснула зубы, но промолчала. Полина, похоже, не услышала — она ковыряла хлебную корочку, думая о чём-то своём.
Максим сделал вид, что тоже не заметил.
Утром началась работа. Наталья вставала в шесть, готовила завтрак на пять человек, перестилала постели, мыла полы, развешивала бельё, готовила обед, снова убирала. К вечеру ноги гудели, а руки были красными от хлорки и горячей воды.
Максим уходил после завтрака. Возвращался к ужину. Иногда позже.
— Где ты был? — спросила Наталья на третий день.
— С людьми встречался. Тут надо контакты налаживать, Ната. Ты думаешь, бизнес сам себя делает?
— Какой бизнес, Максим? Я целый день тут ломаюсь, а ты приходишь к готовому столу.
— Ната, не начинай. Ты не понимаешь, как тут всё устроено. Я занимаюсь организацией, а ты — бытом. Каждый делает своё.
— А деньги? Ты говорил, что за первую неделю уже будет заработок.
— Будет, будет. Дай время.
Время шло. Денег не было. Зато Галина Ивановна каждый день находила повод ткнуть Наталью носом в какую-нибудь мелочь — то пыль на подоконнике, то складка на простыне, то «суп пересолен, мне гости жаловались».
— Галина Ивановна, я стараюсь, — Наталья говорила мягко, сдерживаясь. — Если что-то не так, скажите конкретно.
— Конкретно? Конкретно то, что ты никогда в жизни не обслуживала приличных людей. Это видно. Но раз уж ты тут, изволь соответствовать.
— Я соответствую. Я работаю с утра до ночи.
— Работать — это не подвиг. Это обязанность.
Полина чувствовала. Дети всегда чувствуют. Она перестала бегать по двору, стала тише, часами сидела на ступеньках с медведем и рисовала в блокноте. Однажды вечером прижалась к Наталье и спросила:
— Мам, а почему бабушка Галя на нас сердится?
— Она не сердится, Полинка. Просто такая.
— Нет, она сердится. Она на меня смотрит так, будто я виновата в чём-то.
Наталья обняла дочь крепко-крепко и закрыла глаза. Нет, подумала она. Хватит. Ещё неделя — и я поговорю с Максимом всерьёз.
*
Неделя растянулась в две. Наталья всё ждала подходящего момента, а Максим всё чаще возвращался поздно, от него шёл сладковатый запах — не его. Рубашки пахли чем-то цветочным, незнакомым.
Однажды днём Наталья закончила уборку раньше обычного. Полина играла во дворе под старой шелковицей. Наталья поднялась в комнату — и застыла на пороге.
На их кровати сидела женщина. Лет тридцати пяти, ухоженная, в лёгком платье цвета персика, с золотыми серьгами, которые стоили больше, чем Наталья зарабатывала за полгода в архиве. Она перебирала бумаги — чертежи, какие-то сметы — и была совершенно спокойна, словно находилась у себя дома.
— Вы кто? — голос Натальи прозвучал глухо.
Женщина подняла голову и улыбнулась — не злой, не виноватой, а снисходительной улыбкой человека, который давно всё знает.
— А вы, видимо, Наталья. Максим рассказывал.
— Я спросила — кто вы?
— Меня зовут Светлана. Я — ну, как бы вам объяснить попроще… Я с Максимом уже два года.
Наталья стояла в дверях, держась за косяк. Мир не качнулся — нет. Он просто стал чуть резче, как фотография, на которой выкрутили контраст до предела.
— Два года, — повторила Наталья.
— Два года, — подтвердила Светлана без тени неловкости. — Он вам не говорил, конечно. Максим вообще не очень любит говорить правду, когда ему удобно врать. Но я тут не из-за вас. Мне нужны документы на пристройку.
— Какие документы?
— Я финансировала перестройку этого двора. Три пристройки — комнаты для отдыхающих — это мои вложения. Галина Ивановна в курсе. Мы с ней давно обо всём договорились.
Наталья медленно спустилась по лестнице. Нашла Галину Ивановну на кухне — та резала помидоры и слушала радио.
— Галина Ивановна, — Наталья встала напротив, — кто такая Светлана?
Нож замер на секунду. Потом продолжил резать — ровно, методично.
— А, познакомились значит, — свекровь не подняла глаз. — Ну и хорошо. Меньше секретов — меньше глупостей.
— Вы знали?
— Конечно, знала. Светлана — серьёзная женщина. С деньгами, с головой. Она Максиму помогает по-настоящему, не то что…
Она не закончила, но Наталья услышала всё, что та не произнесла.
— Не то что я, — закончила за неё Наталья. — Скажите мне прямо: вы с самого начала знали, зачем он меня сюда привёз?
— Наталья, не устраивай сцен. Тебе дали крышу, кормят, ребёнок на воздухе. Чего тебе ещё?
— Правды. Мне нужна правда, Галина Ивановна.
Женщина наконец подняла голову. В глазах — ни сочувствия, ни стыда. Только рациональность.
— Правда в том, что Максим давно решил быть со Светланой. Ты — временное неудобство, которое он не знал, как разрешить. Ты приехала сюда, потому что он не умеет говорить «нет» в лицо. Вот и вся правда.
Наталья вышла из кухни. Во дворе под шелковицей Полина рисовала кота. Медведь лежал рядом. Солнце стояло высоко, и тени были короткими.
Максим появился через час — весёлый, загорелый, с пакетом черешни.
— Ната, смотри, какая красота! Полинка, иди сюда, ягодки принёс!
— Максим, — Наталья вышла ему навстречу, — мне нужно с тобой поговорить. Сейчас.
— Что случилось? — он всё ещё улыбался, но глаза стали настороженными.
— Я познакомилась со Светланой. Твоей любовницей.
Улыбка сползла не сразу — сначала с губ, потом с глаз, потом со всего лица, как краска с отсыревшей стены. Максим поставил пакет на землю и выпрямился.
— И что? — спросил он. — Что она тебе наговорила?
— Она мне ничего не наговаривала. Она сказала правду. Ту, которую ты два года прятал. Ту, которую твоя мать знала с самого начала.
— Ната, послушай…
— Нет. Теперь послушай ты, — Наталья шагнула к нему, и он невольно отступил. — Ты привёз меня сюда как бесплатную прислугу. Ты знал, что я уйду с работы. Ты знал, что у меня не будет ни денег, ни жилья, ни возможности вернуться. И ты знал, что я буду терпеть, потому что мне некуда деться с ребёнком. Ты на это и рассчитывал.
— Не фантазируй, — Максим попытался засмеяться, но звук вышел фальшивым.
— Я преувеличиваю? Два года — и ты ни разу не упомянул Светлану. Ни разу. Деньги на пристройки — её. Планы — ваши общие. А я — «временное неудобство». Так сказала твоя мать.
Максим посерел. Потом обернулся к дому — убедиться, что мать не слышит. Потом снова посмотрел на Наталью.
— Ладно, — он заговорил тихо, деловито, словно решал бытовой вопрос. — Ната, ну что ты хочешь? Давай по-хорошему. Собери вещи, я дам тебе денег на билет. Уедешь, устроишься как-нибудь. Тебе тут нечего больше делать.
Наталья смотрела на него и не узнавала. Нет — узнавала. Впервые узнавала по-настоящему.
— Ты мне дашь денег на билет, — повторила она медленно. — После всего, что ты сделал, ты мне великодушно дашь на билет?
— Ната, не драматизируй. Я виноват, ну да. Но что сделано, то сделано. Нам обоим будет лучше, если ты уедешь.
— Нам обоим? — Наталья подошла вплотную, и Максим снова попятился. — Нам обоим, Максим? А Полине? Ей тоже будет лучше? Она за два месяца здесь перестала смеяться, ты заметил? Она боится выходить во двор. Она спрашивает, почему бабушка Галя на неё злится.
— Ты сама её притащила. Я предлагал оставить у родственников.
Вот тогда Наталья ударила. Не размахиваясь, не замахиваясь — просто выбросила ладонь вперёд и влепила Максиму пощёчину, от которой у него мотнулась голова. Звук разнёсся по двору сухим щелчком.
Максим схватился за щёку. Глаза его расширились, рот приоткрылся. Он стоял, ошеломлённый, не находя слов. Наталья стояла перед ним — невысокая, уставшая, с обветренными руками и красными от хлорки пальцами — и не отводила взгляда.
— Ты «притащила», — повторила она тихо, и в этой тишине было больше силы, чем в крике. — Это моя дочь. И ты больше никогда — слышишь? — никогда не скажешь о ней так.
Максим молчал. Он не мог ответить — не потому что боялся, а потому что никогда не сталкивался с этой Натальей. Он знал ту, что терпит. Он знал ту, что ждёт. Эту — не знал.
— Мне не нужны твои деньги на билет, — сказала Наталья ровно. — Не нужна твоя жалость. И не нужен ты сам. Я заберу Полину и уйду. Сейчас.
— Куда ты уйдёшь? — выдавил Максим. — У тебя тут никого нет.
— Это уже не твоё дело.
Наталья поднялась в комнату, собрала чемодан за двенадцать минут. Полина стояла в дверях и смотрела широко открытыми глазами.
— Мам, мы уезжаем?
— Да, солнышко. Мы уезжаем прямо сейчас.
— А куда?
— Туда, где нам будет хорошо.
Полина молча взяла медведя и рюкзак с карандашами. Она не задала больше ни одного вопроса.
*
На автобусной станции было людно — сезон, туристы, гомон, чемоданы. Наталья сидела на скамейке, Полина прижималась к ней. До ближайшего автобуса — четыре часа. Денег — на два билета до соседнего города. Дальше — пустота.
Наталья достала телефон. Прокрутила контакты. Двоюродная сестра в Рязани — нет, туда две тысячи километров и ни копейки на дорогу. Бывшая соседка — нет, они не общались два года. Никого. Абсолютно никого.
Она закрыла глаза и вдруг услышала — не ушами, а чем-то глубже — голос матери. Строгий, чуть хриплый: «Добить себя может только сам человек, если поверит, что ничего не стоит. А ты стоишь, Наталья. Ты стоишь столько, сколько решишь стоить».
Мать сказала это за месяц до смерти, когда Наталья плакала после развода с первым мужем. Тогда слова показались жёсткими. Сейчас они были единственным, что удерживало.
Наталья встала, взяла Полину за руку и пошла по улице. Не к автобусу — в город. Мимо кафе, магазинов, аптек. Мимо доски с объявлениями. Она остановилась.
«Требуется администратор. Гостиница «Кипарис». Обращаться к Тиграну Аркадьевичу».
Адрес — две улицы отсюда. Наталья свернула.
Гостиница «Кипарис» оказалась трёхэтажным зданием с балконами и черепичной крышей. Не роскошная, но чистая, ухоженная, с цветами в горшках у входа. На ресепшене никого не было. Наталья позвонила в колокольчик.
Из двери справа вышел мужчина лет пятидесяти пяти — широкоплечий, седой, с густыми бровями и внимательными тёмными глазами. Он посмотрел на Наталью, потом на Полину, потом на чемодан.
— Здравствуйте. Я по объявлению, — сказала Наталья. — Администратор.
— Опыт есть? — голос у него был низкий, грубоватый.
— Я работала с документами. Знаю учёт, порядок, системы хранения. Гостиничного опыта — нет. Но я учусь быстро, не боюсь тяжёлой работы и не вру.
Тигран Аркадьевич смотрел на неё, не моргая.
— Дочь? — он кивнул на Полину.
— Да. Ей шесть. Она тихая, не помешает.
— Где живёте?
— Нигде, — Наталья сказала это прямо, без жалости к себе, без попытки разжалобить. — Мы сегодня ушли оттуда, где жили. Мне нужна работа и угол. Я отработаю каждую копейку.
Тигран Аркадьевич помолчал. Потом достал из кармана связку ключей, отсоединил один.
— На третьем этаже есть комната. Маленькая, но с окном и умывальником. Кровать одна, раскладушку найдём. Зарплата — по результату испытательного месяца. Если за месяц покажешь, что умеешь — останешься. Нет — пеняй на себя.
— Спасибо, — Наталья взяла ключ. Рука была твёрдой.
— Не благодари. Я не из жалости. Мне нужен человек, который не сбежит через неделю и не будет таскать полотенца. Таких найти сложнее, чем кажется.
Наталья не сбежала. Она вцепилась в эту работу, как в спасательный круг, и не разжала хватку ни разу.
Первые дни были адом. Она не знала системы бронирования, путала номера, забывала имена постояльцев. Тигран Аркадьевич не кричал, но и не утешал.
— Ошиблась — исправь. Не знаешь — спроси. Стоишь столбом — мешаешь. Всё просто.
— Я запомню, Тигран Аркадьевич.
— Не запоминай — записывай. Память — штука ненадёжная. А блокнот не подведёт.
Через неделю Наталья знала каждый номер. Через две — запоминала гостей по именам. Через месяц Тигран Аркадьевич молча положил перед ней конверт с зарплатой и сказал:
— Остаёшься. Но расслабляться не советую.
— Не буду, — Наталья позволила себе улыбку. Первую за долгое время.
Полина расцвела. Она подружилась с дочкой соседки — Дашей, семилетней хохотушкой с конопатым носом. Они вместе бегали на пляж, строили замки из песка, учились плавать. Наталья провожала их взглядом с балкона и чувствовала, как что-то тугое и болезненное внутри медленно отпускает.
— Мам, а мы тут останемся? — спросила Полина однажды вечером.
— Хочешь остаться?
— Хочу. Тут море. И Даша. И ты больше не плачешь по ночам.
Наталья обняла дочь и промолчала. Она не знала, что Полина слышала.
Осень пришла, но они не уехали. Зима на юге оказалась мягкой — без снега, с холодным ветром и серым морем. Гостей стало меньше, но Наталья нашла себе дело — привела в порядок всю документацию «Кипариса», систематизировала архив, предложила Тиграну Аркадьевичу несколько идей по улучшению сервиса.
— Толковая ты, — сказал он как-то, не глядя на неё. — Откуда в тебе это, не пойму. Жизнь научила?
— Жизнь научила не ждать, пока кто-нибудь придёт и спасёт. Это, наверное, самый полезный урок.
— Хороший урок. Дорогой только.
— Самые полезные всегда дорогие, Тигран Аркадьевич.
К весне Наталья стала другим человеком. Не потому что изменилась внешне — хотя и это тоже: загорела, перестала сутулиться, глаза стали ясными и спокойными. Она изменилась изнутри — там, где раньше жил страх, теперь жило понимание собственной цены.
Год. Ровно год с того дня, когда Наталья ушла с автобусной станции в неизвестность. Она стояла за стойкой «Кипариса», проверяя заявки на следующую неделю, когда дверь открылась.
Максим. Но не тот Максим, которого она помнила. Этот был худым, небритым, с серой кожей и ввалившимися глазами. Одежда — не первой свежести. На ногах — потёртые кроссовки. Он остановился в дверях и уставился на Наталью, словно увидел привидение.
— Ната? — голос хриплый, неуверенный. — Ты… ты тут?
— Здравствуй, Максим, — Наталья не улыбнулась, но и не нахмурилась. Лицо оставалось ровным. — Что ты здесь делаешь?
— Я искал тебя. Мне сказали, ты тут работаешь.
— Кто сказал?
— Люди. Городок маленький, все всё знают. Ната, мне надо поговорить.
— Говори.
Он подошёл ближе. Наталья заметила, что руки у него подрагивают.
— Светлана ушла, — выдавил он. — Забрала всё. Деньги, документы на пристройки — всё оказалось на ней. Мать чуть не лишилась дома. Мы еле отбились.
— И что?
— Ната, я был идиотом. Полным, круглым идиотом. Я не понимал, что имел. Ты была рядом — настоящая, честная, а я…
— Максим, — Наталья перебила его спокойно, — зачем ты пришёл?
Он замолчал. Потом собрался.
— Дай мне второй шанс. Я изменился. Я понял всё. Мы можем начать сначала.
Наталья вышла из-за стойки, обошла её и встала перед Максимом. Она была ниже его на голову, но смотрела так, что он невольно втянул голову в плечи.
— Ты понял всё, — повторила она. — Ты понял, когда Светлана забрала деньги. Не когда я работала на твою мать за еду. Не когда Полина перестала разговаривать от страха. Не когда ты предложил мне «собрать вещи и уйти». Ты понял — когда остался без денег.
— Ната, это несправедливо…
— Несправедливо? — она чуть наклонила голову. — Ты хочешь поговорить о справедливости? Хорошо. Справедливость — это то, что Светлана сделала с тобой ровно то, что ты сделал со мной. Она использовала тебя, пока было удобно. А потом бросила. Разница только в том, что у неё были деньги, а у тебя — красивые слова.
Максим открыл рот и закрыл.
— Ната, я прошу…
— Нет.
— Хотя бы ради Полины…
— Не смей, — голос Натальи стал тихим и острым, как осколок стекла. — Не смей прикрываться моей дочерью. Ты назвал её «притащила». Ты хотел оставить её у чужих людей. Ты ни разу за два месяца не спросил, как у неё дела. Полина — не твой аргумент. Она моя. Только моя.
Максим стоял, ссутулившись, и молчал. Он выглядел так, будто из него вынули стержень.
В этот момент из двери вышел Тигран Аркадьевич. Он окинул Максима одним взглядом и всё понял.
— Наталья, всё в порядке?
— Всё в порядке, Тигран Аркадьевич. Человек уже уходит.
— Ната… — последняя попытка.
— Максим, — Наталья посмотрела ему в глаза, — я тебя прощаю. Не ради тебя — ради себя. Чтобы не носить в себе эту грязь. Но я не пущу тебя обратно. Ни в свою жизнь, ни в жизнь Полины. Тебе здесь нечего делать. Уходи.
Максим постоял ещё несколько секунд. Потом развернулся и вышел.
Тигран Аркадьевич проводил его взглядом и повернулся к Наталье.
— Муж?
— Бывший. Гражданский. Уже не существует.
— Хорошо решила?
— Единственно правильно.
Он кивнул и ушёл к себе. Наталья вернулась за стойку.
Вечером она сидела на балконе с Полиной. Полина, загорелая, с выгоревшими волосами и смеющимися глазами, рассказывала про медузу, которую они с Дашей нашли на берегу.
— Мам, она была такая прозрачная! Как стекло, только живое! Мы её обратно в воду пустили, и она уплыла.
— Правильно сделали.
— Мам?
— Что, солнышко?
— Ты счастливая?
Наталья посмотрела на море. Оно было розовым от заката, тихим и тёплым.
— Да, — сказала она. — Я счастливая.
Через три дня Наталья узнала историю, которая поставила последнюю точку. Пришла соседка — та самая, мать Даши — и за чаем рассказала новость, облетевшую весь городок.
— Слышала про дом на холме? Ну, Галины Ивановны? Оказалось, Светлана ещё год назад переписала все пристройки на себя через какую-то схему с арендой. Галина Ивановна даже не поняла, что подписывала. А теперь Светлана продала пристройки каким-то людям из Москвы. Те приехали, а Галина Ивановна говорит — мой дом. А ей документы показали. Не её дом. Точнее — дом её, а пристройки — нет. И Максим ничего сделать не может, потому что всё было оформлено по закону.
Наталья слушала молча.
— И знаешь, что самое-то? — соседка понизила голос. — Светлана-то не просто ушла. Она замуж вышла. За того самого москвича, которому продала пристройки. Выходит, она с самого начала играла в свою игру. Максим для неё был так — прикрытие, чтобы доступ к дому получить. Она его использовала точно так же, как он тебя. Зеркально.
Наталья допила чай и аккуратно поставила чашку на блюдце.
— Зеркально, — повторила она.
— Тебе не жалко их?
Наталья подумала. Она вспомнила слово «чужая», сказанное о Полине. Вспомнила взгляд Галины Ивановны — холодный, оценивающий. Вспомнила Максима, который сказал «собери вещи и уйди» с лицом человека, выносящего мусор.
— Нет, — ответила она. — Не жалко. Жалость — это когда у тебя что-то отняли незаслуженно. А у них забрали ровно то, чего они не заслуживали. Они хотели чужое — и потеряли своё. Это не жалость, это арифметика.
Вечером Полина подбежала к ней с блокнотом.
— Мам, смотри! Я нарисовала наш дом!
На рисунке был трёхэтажный дом с черепичной крышей, балконами и цветами. На балконе стояли две фигурки — большая и маленькая. Рядом — море, синее, с жёлтой полоской песка. Только зонтик на этот раз был не красным, а зелёным. Полина объяснила:
— Зелёный — это значит, что всё хорошо. Красный — когда ещё непонятно. А теперь понятно, мам. Теперь всё хорошо.
Наталья прижала рисунок к груди.
Теперь — всё хорошо.
