Алина сидела на полу в коридоре, разложив вокруг себя каталог обоев, как раскладывают карту перед дальней дорогой. Пять дней. Через пять дней в этой квартире снова будет звенеть детский голос, и всё, что она делала последние полгода, обретёт смысл. Она загнула угол страницы с бирюзовыми обоями в мелкие звёздочки и тут же разогнула — нет, выбирать будет Полина.
Телефон завибрировал.
— Жень, ты не представляешь, — сказала Алина, прижав трубку плечом. — Я стою в коридоре, и он белый. Белый! А не тот ужас в цветочек, который тут был двадцать лет.
— Ты рыдать не начни, — фыркнула сестра. — Обои — это обои.
— Это не обои, это новая жизнь. У меня муж, у меня ремонт, у меня дочь приезжает. Я как человек, которому вернули все проигранные партии сразу.
Из комнаты вышел Артём, вытирая руки о старую футболку, и остановился над ней, разглядывая каталог сверху.
— Опять свои картинки листаешь, — сказал он. — Ремонт закончен, всё, точка. Хватит.
— Одна комната не закончена, — Алина подняла на него глаза и улыбнулась. — Полинина. Мы с ней вместе будем клеить. Она сама выберет, я не имею права лишать ребёнка первого в жизни дизайнерского решения.
— Как хочешь, — он пожал плечами и ушёл в комнату.
Звонок в дверь застал её в той же позе. На пороге стояла Тамара Львовна с горшком в руках — плотный кустик с бордовыми листьями, перевязанный лентой.
— Алиночка, держи. Это тебе. Живучий, как я, — заявила она и по-хозяйски прошла внутрь. — Ну наконец-то, Тёма при жене, при доме. Я двенадцать лет об этом молилась.
— Спасибо, красивый, — Алина приняла горшок. — Поставлю в комнату Полины, у неё окно на солнечную сторону.
— В детскую? — Тамара Львовна на секунду замерла. — Ну… поставь.
Они обошли квартиру, и Тамара Львовна одобрительно стучала пальцем по стенам, будто проверяла их. В детской она задержалась дольше всего. На стене висели рисунки: кривобокий дом, три фигуры, солнце размером с полнеба.
— А это что? — спросила она.
— Это Полина рисовала весной. Дом, я, она и Артём. Она его тут в шапке нарисовала, у него получилась голова как арбуз, но он был польщён.
— Мгм, — сказала свекровь.
Артём вошёл, встал в проёме и стал смотреть на комнату — долго, молча, будто считал квадратные метры. Алина глянула на него и почувствовала тёплую волну: думает. Планирует. Может, полки хочет повесить или лампу-звезду, как она мечтала.
— Что, прикидываешь? — спросила она весело.
— Прикидываю, — ответил он не сразу. — Много всего надо решить.
Вечером, когда Тамара Львовна уехала, Алина набрала свою мать. Часы показывали половину одиннадцатого.
— Полинка спит? — спросила она с надеждой.
— Спит, соловей мой. Полдня по огороду носилась, — отозвалась Валентина Сергеевна. — Ты не расстраивайся, поговорите завтра.
— Расстроилась уже, — призналась Алина. — Полгода без неё. Я эти месяцы вычеркнула бы, если б могла.
— Ремонт того требовал.
— Ремонт требовал, я согласилась. Больше никогда. Пусть хоть потолок падает — дочь при мне.
Она положила телефон на комод и вышла в коридор. Артём стоял там, скрестив руки, с лицом человека, который час репетировал первую фразу.
— Она тут жить не будет, — сказал он.
— Кто? — не поняла Алина.
— Твоя дочь.
Утро было солнечным и подлым. Артём намазывал хлеб, аккуратно, до самых краёв, и молчал минут десять, пока Алина не села напротив.
— Твоя дочь здесь не останется, ищи ей другое место, — отчеканил он. — Я всё продумал. У твоей матери ей отлично. Воздух, огород, речка.
— Отлично, — согласилась Алина. — Только там нет меня. А я, по мнению ребёнка, входит в базовую комплектацию.
— Не начинай.
— Я и не начинала. Начал ты, причём с хлеба. Артём, ты в курсе, что у меня дочь? Не сюрприз из шкафа. Ты её видел, ты с ней в подушки играл, ты ей мороженое покупал двойное, потому что «мне жалко, у неё глаза».
— Видел — не значит жить, — он положил нож. — У меня, между прочим, тоже сын есть. И я его сюда не притащил!
— Ты его и туда не притащил, — спокойно сказала Алина. — Ты его вообще никуда не таскал. Не путай отсутствие любви со стратегией.
— Вот! Вот оно! Начались уколы! — он повысил голос. — Я знал, я так и знал! Я год живу нормально, и тут ребёнок, крики, игрушки под ногами, чужой ребёнок!
— Чужой, — повторила она. — Запомним слово. Оно хорошо характеризует говорящего.
Звонок в дверь оборвал разговор. Тамара Львовна приехала за забытым пакетом и осталась, потому что дверь ей открыли.
Она снова пошла в детскую — прямиком, будто её тянуло. Взяла с полки фотографию: Полина в панамке, щёки в песке, смеётся.
— Хорошенькая, — вздохнула Тамара Львовна. — Алиночка, я тебе как человек скажу. Вам с Тёмой надо свою семью строить. Свою. А не прошлое за собой тащить. Прошлое — оно как чемодан без ручки.
— Интересная мысль, — отозвалась Алина ровно. — Продолжайте.
— Ну вот сама подумай: молодожёны, месяц как расписались, а тут дитё. Ни поговорить, ни отдохнуть. У бабушки-то ей раздолье! Мы её на каникулы будем брать, на выходные, я пирожки… я вареники налеплю.
— Вареники — сильный аргумент, — кивнула Алина. — Тамара Львовна, а сколько лет вашему Артёму?
— Сорок один.
— И сколько из них он жил с вами?
— Так… да почти всё время, — растерялась та. — Он же после развода ко мне вернулся, четыре года у меня прожил.
— Прекрасно. Значит, чемоданы без ручки в этой семье всё-таки носят. Просто выборочно.
Тамара Львовна открыла рот, но Алина уже улыбалась широко и мирно, и было непонятно, шутка это или нет.
— Я вас услышала, — сказала она мягко. — Правда услышала. Мне надо подумать.
— Вот и умница! — обрадовалась Тамара Львовна. — Умная женщина всегда мужа послушает.
— Умная женщина всегда сначала послушает. А потом уже примет решение. Порядок действий важен.
Свекровь уехала через двадцать минут, довольная, унося пакет и уверенность, что в этом доме воцарился разум. Артём проводил её до лифта и вернулся почти нежным.
— Вот видишь, — сказал он. — Взрослый разговор. Я же не зверь. Ей там правда лучше.
— Лучше кому? — уточнила Алина.
— Всем!
— «Всем» — это удобное слово. За ним можно спрятать ровно одного человека, — она поднялась. — Ладно. Тема закрыта на сегодня, у меня дела.
Он принял это за победу. Она — за антракт.
Спорить дальше было бессмысленно, и Алина это понимала лучше, чем он. Слова у Артёма были как та самая новая дверь: красивая снаружи, а внутри пустота и картон. Она решила говорить не словами.
На следующий день он вернулся домой и застал в детской своего знакомого Славу с шуруповёртом. Старый шкаф и продавленная кушетка лежали в разобранном виде, стянутые скотчем.
— Ого! — Артём просиял. — Слав, ты и правда быстро.
— Хозяйка попросила освободить комнату, — отозвался тот, не отрываясь от винтов. — Всё вынесу к вечеру.
Артём нашёл Алину в коридоре с телефоном у уха и приобнял её за плечи. Она чуть отстранилась, не прерывая разговора.
— …да, Жень, шкаф выносят. Нет, я не плачу, я счастлива. Ага. Целую, — она отключилась и сразу набрала другой номер. — Мам, здравствуй. Дай мне соловья.
— Мамочка! — заорала трубка так, что было слышно на весь коридор. — Я приезжаю! Я себе сумку сама собрала!
— Молодец. Что положила?
— Ракушки, три штуки. И носок. Второй потерялся.
— Идеальный багаж, — засмеялась Алина. — Полин, у тебя будет своя комната. Совсем-совсем своя.
— С полкой?
— С двумя.
Артём слушал это, стоя рядом, и улыбался — снисходительно, как улыбаются, когда думают, что человек прощается. Он был уверен: сборы, разговоры, полки — это всё вежливое сворачивание проекта.
— Она не расстроится? — спросил он потом, добродушно.
— Кто?
— Ну, дочь твоя. Что не сюда.
— Расстроится, — сказала Алина. — Дети редко ошибаются.
— Опять загадками говоришь!
— Я говорю прямо, ты слышишь загадками. Это разные болезни, лечатся по-разному.
Он махнул рукой и ушёл смотреть матч. Алина осталась в пустой детской, посреди голых стен, и достала рулетку.
На следующий вечер Артём открыл дверь и остановился на пороге детской. Комната сияла. Светлая кровать с бортиком, стол у окна, стеллаж, круглый мягкий пуф, тот самый горшок с бордовыми листьями на подоконнике. Алина стояла на коленях и раскладывала по полкам маленькие футболки.
— Нравится? — спросила она, обернувшись. — Смотри, стеллаж собрали за час. И ящик для ракушек есть.
— Что это? — тихо спросил он.
— Мебель. Бывает такая, для детей. Продаётся в магазинах.
— Я тебе что сказал?! — голос подскочил. — Я тебе что сказал, Алина?! Я сказал: её тут не будет! Ты меня вообще за кого держишь?! За мебель?! Я тут вложился, я ремонт весь на себе тащил, я настаивал, я деньги вложил, а ты!..
— Ты сказал, — кивнула она, аккуратно складывая пижаму. — Я помню. Дословно.
— И что?!
— И я пригласила твою мать завтра на обед. В два. Будет запечённая курица, она любит.
Он задохнулся.
— Зачем?!
— Поговорить. Втроём. Мне нужен взрослый и мудрый человек, который двенадцать лет молился о твоём счастье, — Алина встала и отряхнула колени. — Заодно посмотрит, как получилось.
— Ты ещё не понимаешь, во что влезла! — он развернулся и вышел, уже набирая номер на ходу.
Из комнаты доносилось: «…мама, она издевается… мама, я же ясно сказал… нет, она мебель купила, ты представляешь… приезжай, объясни ей, она тебя послушает…»
Алина закончила раскладывать вещи и повесила на стену тот самый рисунок с домом, где было четыре фигуры. Постояла, посмотрела и сняла одну — просто отогнула край, чтобы человек в шапке ушёл за стену. Так честнее.
Свекровь приехала в час пятьдесят, при бусах и с боевым настроем. Алина встретила её ласково, как встречают дорогих гостей и опасных свидетелей.
— Пойдёмте, покажу, — сказала она. — Комната Полины готова.
— Ох, — Тамара Львовна вошла и невольно охнула. — Красиво-то как. Тёплая комнатка.
— Кровать с бортиком, чтобы не свалилась. Стол — она рисует много. Полки под книжки, тут ракушки будут. Вот ваш цветок, ему тут хорошо.
— Хорошо-то хорошо, — Тамара Львовна собралась. — Только зря ты, Алиночка. Мы же договорились.
— Мы не договаривались, вы предложили, — Алина села напротив и сложила руки. — Тамара Львовна, у меня один вопрос. Один, коротенький. Вы ведь разошлись с отцом Артёма, когда ему было шесть?
— Семь.
— Семь. И почему вы тогда не отвезли его к своей матери? Воздух, огород, речка. Вареники. Свою жизнь строить надо было, а не прошлое тащить.
Тишина в комнате стала плотной, как вата.
— Так это… это же мой сын, — выговорила Тамара Львовна.
— Вот. Именно, — Алина улыбнулась. — Полина — моя дочь. Разница между нами только в том, что вам эту мысль объяснять не пришлось.
— Не сравнивай! Я одна была, у меня мужа не было!
— То есть при муже ребёнка можно было бы сдать? — уточнила Алина. — Тамара Львовна, я вас умоляю, не помогайте своей позиции, вы её топите.
В проёме вырос Артём. Лицо у него было каменное, и говорил он громко, чтобы слышали оба уха и вся площадка.
— Хватит! Я всё скажу сам! Я женился на женщине, а не на ребёнке! Ясно? На женщине! И у меня десять причин, почему я так поступил, и десять причин, почему твоя дочь будет жить у бабушки!
— Начинай, — попросила Алина. — Я записываю.
— Первое: я не для этого ремонт делал, чтобы стены пачкали. Второе: я устал от детского визга, у меня был свой ребёнок, я через это прошёл. Третье: у меня алименты, я не собираюсь ещё и чужую тянуть. Четвёртое: мне надо отдыхать дома, а не воспитывать. Пятое: у бабушки ей полезнее…
— Шестое — «мама так считает», — подсказала Алина.
— Не перебивай! Шестое: мы должны узнать друг друга, вдвоём! Седьмое: ребёнок будет мешать нам! Восьмое: у меня нет к ней никаких чувств, и я не обязан их изображать! Девятое: я мужчина, я решаю, кто живёт в моём доме! Десятое: если ты не согласна — это твой выбор!
— Восьмой пункт сильный, — сказала Алина. — Он один все остальные девять обнуляет.
— Я честен!
— Ты честен, только с задержкой на месяц. До свадьбы у тебя была другая честность: «Полинке нужен нормальный отец», «пусть зовёт меня папой, я не против», «сделаем ей комнату — самую лучшую». Я это не придумала, я это слушала, стоя вот в этом коридоре.
— Ситуация изменилась!
— Изменилось только одно: печать в паспорте. Ты решил, что дверь закрылась и можно снимать костюм. Знаешь, Артём, мужчина не тот, кто «решает, кто живёт в доме». Мужчина тот, кто не боится ребёнка ростом метр десять.
Тамара Львовна вклинилась, поднявшись:
— Ну и что ты нам ответишь?
Алина посмотрела на них обоих, помолчала.
— Хорошо, — сказала она.
Артём выдохнул. Тамара Львовна расцвела.
— Вот! Вот и умница! Я говорила, она у тебя разумная!
— Разумная, — согласилась Алина. — Крайне.
Свекровь засобиралась через полчаса, всё ещё сияя, и Артём пошёл её провожать до машины, подхватив сумку. У лифта он даже поцеловал её в висок.
Он вернулся через час, довольный, с бутылкой красного и цветами, купленными на углу.
Дверь открылась раньше, чем он достал ключи. Алина вытолкнула к его ногам собранный чемодан. Он крякнул по порогу колёсиками.
— Это что? — Артём отступил на полшага.
— Твоё. Всё сложено по секциям, я аккуратная.
— Ты… ты с ума сошла? Мы же договорились!
— Договорились, — кивнула она. — Ты дал мне десять пунктов, я дам три. Мужчина, который не любит мою дочь, мне не нужен. Мужчина, который менял решения после свадьбы, хотя мы договорились, что Полина живёт с нами, мне не нужен. Мужчина, который позволяет матери решать, где будет спать мой ребёнок, мне не нужен. Три пункта против десяти, но мои весят больше.
— Ты сказала «хорошо»! Ты при матери сказала «хорошо»!
— Я сказала «хорошо». Это значит «я поняла». Я поняла, Артём. Полностью.
— Открой дверь! Это и моя квартира тоже!
— Это квартира, где я прописана с восемнадцати лет, — Алина склонила голову. — Ремонт — да, ты вложился. Присылай список расходов, верну до копейки, включая плинтус. Я долгов не люблю, особенно перед людьми, которые торгуются детьми.
— Да ты одна останешься! Кому ты нужна с прицепом?!
— Слово «прицеп» — твой одиннадцатый пункт. Спасибо, добавила в коллекцию.
— Мамочкааа!
Полина взлетела по ступенькам, как маленький смерч, с пакетом ракушек в кулаке, врезалась в Алину и повисла на ней. Артёма она не заметила вовсе — просто прошла сквозь него, как проходят сквозь вешалку в коридоре.
За ней, отдуваясь, поднялась Валентина Сергеевна с двумя сумками. Она посмотрела на Артёма ровно ноль секунд и, не сказав ни слова, шагнула в квартиру.
— Мамочка, а полка? Ты сказала, две!
— Две, — Алина подхватила её. — И ящик для ракушек. Пойдём смотреть.
Дверь закрылась. Щёлкнул замок — негромко, деловито.
Артём остался на площадке с бутылкой в одной руке, цветами в другой и чемоданом у ноги. Его выставили так красиво, что он даже не успел возразить.
Через час он сидел у матери, и Тамара Львовна ходила вокруг него, всплёскивая руками.
— Как?! Она же сказала «хорошо»! Я своими ушами! Два часа назад! Тёма, я же так надеялась, что тебя наконец-то нормальная женщина подобрала!
— Она меня выставила, — деревянно повторил он. — С чемоданом.
Телефон пискнул. Фотография: Алина и Полина сидят на новом пуфе в светлой комнате, девочка обнимает мать за шею, обе смеются, на подоконнике бордовый кустик. Подписи нет.
— Вот, — он показал экран.
— И зачем ты вообще брал женщину с ребёнком?! — вспыхнула Тамара Львовна. — Я тебе говорила: без детей ищи, без багажа! Сорок один год, а ума…
Телефон пискнул снова. Сообщение от бывшей жены: «Когда пришлёшь алименты? Уже пятое».
Артём смотрел на две строчки и понимал, что где-то он поступил неправильно. Он перебирал свои десять пунктов, и все они были железные, логичные, выстроенные — а результат был вот этот: диван матери, чемодан у стены и её голос, который сейчас начнёт пилить, а через месяц снова начнёт кого-то ему подыскивать, «пристраивать», как пристраивают котёнка.
Телефон пискнул третий раз.
«Ты предал мою дочь. Она один раз назвала тебя папой — ты отказался от этого звания, а оно, между прочим, самое почётное из всех, что мужчине выдают бесплатно. Я подала на развод. Не затягивай с подтверждением. В мой дом ты больше не войдёшь».
Артём опустил голову. За спиной мать говорила про то, что надо было слушаться, что бывают нормальные женщины, что всё ещё наладится.
Всё рухнуло. Всё.
