Артём стоял в прихожей матери и считал сумки. Две большие, набитые доверху, с торчащими зелёными хвостами лука. Их принесли Костя и Денис — двоюродные племянники Тамары Петровны, здоровые, шумные, в куртках нараспашку.
— Тёть Тамар, тут вам сыр хороший, вы такой любите, — гудел Костя, разуваясь прямо на ходу. — И мёд, у нас знакомые качают.
— Спасибо, Костенька, только куда мне столько, — растерянно отвечала она. — Я же одна, я это до весны не съем.
— Съедите, съедите. Мы ещё привезём.
Артём смотрел на этот мёд, и внутри у него медленно закипало. Год назад никто из этой родни дорогу сюда не помнил. Теперь ходят по два раза в неделю, с сумками, с детьми, с разговорами про «здоровье беречь надо».
— Мам, а чего они зачастили? — спросил он, когда за гостями закрылась дверь.
— Родственники же. Соскучились.
— Соскучились они. По потолкам твоим трёхметровым соскучились.
Тамара Петровна поправила скатерть и промолчала. Квартира ей досталась от отца — старый дом, окна в полстены, паркет, который скрипел одну и ту же мелодию сорок лет. Она прожила здесь всю жизнь и никогда не думала о ней как о чём-то, что можно делить.
— Артём, не начинай.
— А я и не начинаю. Я констатирую. Ты, главное, ничего не подписывай.
— Господи, да что мне подписывать-то?
— Вот и я говорю: ничего. У тебя один сын. Один. Не двадцать пять двоюродных с мёдом.
Первой шутку про наследство сказала Вера. Ещё тогда, когда они были женаты, когда всё выглядело нормально: девочка, школа, поездки на выходные, общие фотографии.
— Артём, к твоей матери опять племянники приехали, — усмехнулась она однажды. — Смотри, останешься без квартиры с высокими потолками.
Он тогда посмеялся. А через неделю начал забегать к матери. Раз в неделю, потом два. Приносил лампочки, чинил щеколду, спрашивал про давление.
— Что-то ты зачастил, — удивилась мать. — Раньше и звонил-то по праздникам.
— Совесть проснулась.
Совесть, впрочем, оказалась избирательной. Через год брак треснул, и трещина пошла не по бытовым мелочам, а прямо по середине.
Тамара Петровна узнала о разводе последней. Она приехала к Вере сама, села в кресло, положила руки на колени и сказала прямо:
— Верочка, объясни мне, старой. Что стряслось?
— Тамара Петровна, вы точно хотите знать?
— Точно. Я себе врать не позволяю, и вам не советую.
— У вашего сына есть женщина. Не приключение на один вечер. Она есть, и она была, пока я гладила ему рубашки и грела ужин.
Тамара Петровна долго молчала.
— Я думала, хоть у него сложится, — сказала она наконец. — Я-то со своим разошлась, когда Артёмке года не было. Потом второй раз попробовала — не вышло. Плюнула, стала жить одна. Думала, сын умнее будет.
— Он не глупый. Он удобный сам себе.
— Насте скажешь?
— Нет, — твёрдо ответила Вера. — Ей шестнадцать… то есть Полине моей шестнадцать, школа, экзамены. Я не хочу, чтобы дочь думала, будто предательство — это норма жизни. Пусть считает, что взрослые просто не сошлись характерами.
— А он?
— А он молчит, как партизан на допросе. У него это лучше всего получается.
Слух принесла тётка Раиса — та самая, что возила Тамару Петровну по делам.
— Артёмчик, а мать-то твоя к нотариусу ездила, — сказала она в трубку сладким голосом. — Я сама её и возила. Что-то оформляли, долго сидели.
Он приехал в тот же вечер. Не позвонил, не предупредил. Влетел, зажёг свет в коридоре, прошёл в комнату.
— Кому? — спросил он с порога.
— Что «кому»? — Тамара Петровна оторвалась от вязания.
— Не притворяйся. Ты у нотариуса была. Кому квартиру отписала?
— Артём, ты как разговариваешь?
— Как умею! Кому?!
Она положила спицы. Руки у неё были сухие, лёгкие, с тонкими венами.
— Это моё дело.
— Твоё дело?! — он повысил голос так, что задребезжала посудина в серванте. — Мам, я твой сын! Единственный! Я тебе лампочки вкручиваю, я к тебе езжу!
— Ты ко мне ездишь второй год. А до этого пятнадцать лет не ездил. Лампочки хорошие, спасибо. Только они, знаешь, недорогие.
— Ты сейчас меня попрекаешь? Меня?! Эти твои Костя с Денисом тебе колбасы натаскали, и ты растаяла! Они квартиру у тебя выманивают, а ты сидишь и вяжешь!
— Может, и выманивают.
— «Может»! — он метался по комнате. — Собирайся! Прямо сейчас! Пойдём и перепишешь на меня! Всё, тема закрыта!
— Артём…
— Не «Артём»! Я не хочу потом бегать по кабинетам и что-то доказывать! Пиши на меня, и живи спокойно, никто тебя не тронет!
У Тамары Петровны задрожали губы. Она смотрела на сына и не узнавала его голос.
Дверь второй комнаты открылась.
Полина стояла в дверном проёме — в домашней кофте, с телефоном в руке, бледная. Она отпросилась у матери переночевать у бабушки: они собирались смотреть старые альбомы.
Артём осёкся на полуслове.
— Полин… ты чего тут?
— Тут, — сказала она. — У нас в доме такой концерт бесплатно не дают.
— Мы просто разговариваем.
— Ага. Я слышала весь ваш «разговор». От слова «кому» до слова «переписывай». Пап, у тебя голос, как у пожарной сирены, — не спрячешь.
Она подошла ближе. И вдруг ударила его кулаками в грудь — не сильно, два раза, скорее отталкивая, чем ударяя.
— Ты что творишь?! — он перехватил её запястья.
— Я? Я, пап, вслух говорю то, что все шёпотом. Ты подлец. Ты завёл любовницу, пока мама тебе ужин грела, а теперь у бабушки квадратные метры выбиваешь. Красиво живёшь, разнообразно.
— Кто тебе сказал?!
— Никто. Мама молчала, ты молчал, бабушка молчала. Три партизана в одной семье. Только я не глухая и не слепая, и телефон у тебя, пап, вечно светился в час ночи, как маяк.
— Полина, это взрослые дела, ты не понимаешь…
— Я понимаю арифметику. Семнадцать лет мама делила с тобой всё, а ты поделил себя между двумя адресами. Это не взрослое дело. Это просто жадность с элементами трусости.
— Не смей так с отцом!
— А ты не смей так с бабушкой! — Полина шагнула вперёд, и он невольно отступил. — Посмотри на неё. У неё слёзы. Ей семьдесят два. Ты вошёл в её дом и потребовал бумагу. Не «как ты?», не «болит ли спина?» — бумагу!
Артём тяжело дышал.
— Я о будущем думаю! О нашем!
— «Наше» закончилось, когда ты выбрал себе отдельное «моё». Так что успокойся: квартира тебе не достанется.
— Это ещё почему?
— Потому что бабушка вчера оформила дарственную. На меня.
Тишина стала плотной.
— Что? — тихо сказал Артём. — Мам… это правда?
Тамара Петровна кивнула, не поднимая глаз.
— Я хотела, чтобы дом остался дому, — сказала она. — Мне отец его оставил. Я решила — пусть идёт дальше, к правнукам. Через Полину.
— Ты меня перешагнула! Родного сына!
— Не перешагнула, — вмешалась Полина. — Обошла. Есть разница: перешагивают лежачих, а тебя, пап, обошли на повороте, потому что ты гнал.
— Ты хоть понимаешь, что тобой манипулируют?! Тебе шестнадцать!
— Мне шестнадцать, а считать я умею лучше тебя. Ты пятнадцать лет считал, что мать подождёт, жена потерпит, а дочь не заметит. Три ошибки в одном примере. Даже двойку ставить жалко.
— Я твой отец!
— Отец — это не должность, а поведение. Должность ты занял, а работу не выполнял.
Он оглянулся на мать, ища поддержки. Тамара Петровна молчала, комкая край скатерти.
— Полина, — сказал он уже тише. — Ну хорошо. Пусть на тебя. Но я ведь могу здесь пожить? У меня съём, дорого, я…
— Нет.
— Хоть комнату!
— Нет, пап. Ни комнаты, ни угла, ни подоконника. На подоконнике у бабушки герань, и она мне дороже.
— Ты меня выгоняешь? Из квартиры моей матери?!
— Я тебя прошу уйти из моей квартиры, — спокойно сказала Полина. — Формулировки важны, ты сам меня учил. И бабушку в обиду я больше не дам. Ни племянникам с мёдом, ни сыну с ультиматумом.
— Вы обе… вы сговорились…
— Мы просто устали, — сказала Тамара Петровна. — Иди, сынок. Правда, иди.
Артём постоял ещё секунду. Потом взял куртку и вышел, не попадая рукой в рукав.
На лестнице пахло старой известью и чужими ужинами. Навстречу поднимались Костя и Денис — снова с сумками, весёлые, громкие.
— О, Тём! — обрадовался Костя. — Тётя Тамара дома?
— Дома, — Артём криво усмехнулся. — Только вы зря тащились. Квартира уже отписана. Оформлено, подписано, заверено.
Оба остановились так резко, что у Дениса пакет качнулся и стукнул о перила.
— В смысле? — переспросил Костя. — Кому?
— А вот это уже семейное.
Он пошёл вниз и услышал за спиной приглушённое:
— Дэн, и куда мы это теперь? Слушай, а зачем вообще было продукты переть…
— Тише ты.
Артём хмыкнул. Хоть какое-то удовольствие: пусть кусают локти, мёдом закусывают.
Он вышел во двор, достал телефон и набрал знакомый номер. Гудок. Второй.
— Нет, — сказала Вера вместо «алло».
— Вер, ты даже не знаешь, зачем я звоню.
— Знаю. У тебя голос человека, которому больше некуда позвонить. Нет.
— Я хотел поговорить. По-человечески. Мы семнадцать лет…
— Мы семнадцать лет были вместе, а ты последние три — сам по себе, — перебила она. — Артём, я тебя больше не жду. Ни сегодня, ни через год. Ко мне не приезжай.
— Полина на меня взъелась. Она мне такого наговорила…
— Значит, выросла. Я её этому не учила, честное слово. Она сама научилась — наблюдая.
— Вер…
— Нет, — повторила она. — Всего доброго.
Короткие гудки.
Артём стоял у подъезда, сжимая телефон. Он перебирал в голове виноватых, и список выходил длинный. Виновата Вера — не удержала, оттолкнула, довела. Виноваты Костя с Денисом — влезли со своими сумками, заставили суетиться. Виновата тётка Раиса — нашептала про нотариуса, взбаламутила. Виновата мать — не предупредила, обошла. Виновата дочь — родная дочь! — которая ткнула его носом, как щенка.
Он поднял голову на светящиеся окна третьего этажа. Там, за стеклом, двигались две тени: одна маленькая и сгорбленная, вторая прямая и упрямая.
«Ничего, — подумал он. — Полина отойдёт. Года через два поумнеет, простит, сама позовёт. Дочери всегда прощают отцов».
Эта мысль немного грела — как чужой костёр, к которому не подпускают близко. Он застегнул куртку и побрёл к остановке, так и не решив, куда ехать: в съёмную квартиру, где его никто не ждал, или просто вперёд, пока не закончится улица.
Виноваты были все. Кроме него.
