Электричка дёрнулась, и Алиса чуть не выронила из рук пакет с абрикосами. Артём поймал её локоть, подержал секунду дольше, чем требовалось, и не отпустил. Вагон был почти пустой, только двое подростков в наушниках да мужчина, дремавший стоя.
— Выходи за меня, — сказал Артём.
— Что?
— Замуж. За меня. Кольца нет, цветов нет, сцены нет. Есть я и три остановки.
Алиса рассмеялась, а потом поняла, что он не шутит, и смех оборвался.
— Ты вообще понимаешь, что ты сейчас сделал?
— Понимаю. Сделал предложение самой умной женщине в этом вагоне.
— Тут кроме меня одна женщина — кондуктор.
— Значит, конкуренция была жёсткая, а ты всё равно выиграла.
Она молчала, глядя ему в лицо, и он вдруг занервничал по-настоящему, впервые за весь разговор.
— Алиса, я серьёзно. Мне не нужен ресторан, чтобы понять, что ты — мой человек. Мне хватило того, как ты полтора часа объясняла мне разницу между двумя переводами одного стихотворения. Я половину не понял, но влюбился совсем.
— Да, — сказала она. — Да, конечно, да. Ты чудовище, ты мог бы хотя бы на платформе.
— На платформе ветер. Ты бы не услышала главного.
Дома Артём разулся, прошёл в комнату и объявил с порога:
— Я женюсь.
Ксюша взвизгнула так, что зазвенела люстра, и повисла у брата на шее. Регина Львовна медленно отложила пилку для ногтей, поцокала языком и улыбнулась — довольно, как человек, чьи расчёты сошлись.
— Ну наконец-то, — сказала она. — Я уж думала, ты до сорока будешь бегать. И правильно, сынок. Такую девушку нельзя упускать, такие раз в сто лет рождаются.
— Какую? — прищурился Артём.
— Не притворяйся. Я всё вижу и всё понимаю. Мать не обманешь.
— Мать обмануть — это спорт для избранных, — согласился он. — Я в него не играю.
— Как её зовут? — Ксюша дёргала его за рукав. — Ну как? Где жить будете? Она высокая? Артём, у тебя их было столько, что я со счёта сбилась, я имею право знать!
— Завтра увидишь.
— Завтра?!
— Приводи её завтра, — сказала Регина Львовна, вставая. — Я накрою стол. Я хочу поздравить невестку официально, по-человечески, чтобы всё было как у людей. Пусть родня посмотрит.
— Приведу.
— И пусть придёт красиво. У нас в доме привыкли к красоте.
— В нашем доме привыкли к сквозняку в коридоре, — сказал Артём. — Но я передам.
Он ушёл к себе, а Регина Львовна взялась за телефон и обзвонила половину списка подруг. Голос у неё был торжественный, отрепетированный, с тем нажимом, который она когда-то ставила себе сама.
— Да, женится. Да, красавица. Нет, ну ты представь, она же на конкурсе была, что-то там получила, и в театральный поступила. Как я в своё время. Кровь, знаешь, чувствует кровь.
На следующий день к шести стол был накрыт, и в гостиной сидели те родственники, которых Регина Львовна называла «влиятельными». Пришла и Жанна Аркадьевна — мать той самой девушки, Виолетты. Женщины пошептались у комода, и обе слегка нахмурились.
— Она мне ничего не говорила, — призналась Жанна Аркадьевна. — Ни слова.
— Дети скрытные. Но если предложение сделано — а он сделал, он сказал при мне…
— Если сделано, я не против. Виолетта девочка требовательная, но ваш мальчик ей всегда нравился.
Регина Львовна три раза набирала сына.
— Где ты?
— Поднимаюсь.
Звонок. Она сама побежала открывать, поправив на ходу причёску. В дверях стоял Артём, а рядом — девушка в простом синем платье, невысокая, с гладко собранными волосами, без единой лишней детали. Незнакомая. Совершенно незнакомая.
— Знакомьтесь, — сказал Артём. — Алиса. Моя невеста.
Улыбка Регины Львовны застыла и стала похожа на приклеенную.
— Очень… приятно, — выговорила она. — Проходите.
Жанна Аркадьевна вышла в коридор, посмотрела на Алису, потом на Артёма, потом на подругу — и медленно, красными пятнами, залилась до самой шеи.
— Регина, — сказала она тихо. — Ты меня, милая, зачем позвала? Посмеяться?
— Жанночка, я не…
— Артём, поздравляю от души, — Жанна Аркадьевна взяла сумку. — Девушка, поздравляю. А я пойду. Мне тут, кажется, роль не выдали.
Дверь закрылась. Артём всё понял в одну секунду — и по лицу матери, и по этому «роль не выдали».
— Так вот кого ждали, — сказал он негромко. — Ясно.
Алиса села за стол скромно, на краешек, поздоровалась со всеми и стала отвечать на вопросы. Ксюша смотрела на неё во все глаза, а потом убежала помогать матери.
— Он дурак, — сказала Регина Львовна дочери, гремя приборами. — Твой брат — дурак. Выбрал кикимору. Была девочка — картинка, а он привёл вот это.
— Она хорошая! — вспыхнула Ксюша. — Она умная, она со мной про книжки говорила, она смеётся так, что хочется рядом сидеть!
— Смеётся. Смех в паспорт не вклеишь.
За столом говорили о простом: о дачах, о ремонте, о том, как выросли дети. Про свадьбу не спросил никто. Кто-то из родни поглядывал на Алису с явным одобрением, кто-то — сквозь неё.
Алиса поднялась, собрала пустые тарелки и пошла на кухню. И там, в двух шагах от неё, отчётливо, громко, на весь дом раздался голос Регины Львовны:
— И как сын мог выбрать такую страшилу? Ни кожи, ни рожи! Я разочарована. Я не для этого его растила. Пусть красота не на первом месте, но она важна, и он ещё пожалеет, попомните моё слово!
Алиса застыла с тарелками в руках. Артём стоял в дверях кухни — он слышал каждое слово, и все в гостиной слышали, потому что говорилось это именно для того, чтобы услышали.
Он вернулся в гостиную. Бледный. Родня разом замолчала.
— Мать, — сказал Артём. — Я пришёл в этот дом с человеком, которого люблю. А ты решила облить её грязью на весь подъезд.
— Я сказала правду! — Регина Львовна вскинула голову. — Я имею право на своё мнение! Я тебя…
— Правду, — перебил он. — Правда — это когда ты называешь вещи своими именами. А ты назвала своим именем только себя.
— Ты как разговариваешь с…
— Спокойно. Впрочем, ты не заметила, ты же слушаешь только аплодисменты. Ты ждала не невестку. Ты ждала афишу. Красивую афишу, на которой можно написать своё имя.
— Замолчи!
— Ты живёшь в прошлом, мать. Ты до сих пор в своём театре, где отработала один сезон. Один. Потом ушла, потому что не смогла перестраиваться в чужие образы, потому что тебе всегда нужна была только одна роль — своя собственная. И вот ты тридцать лет играешь примадонну в трёхкомнатной квартире, а декорации у тебя на туалетном столике.
Регина Львовна дёрнулась, будто её тронули за плечо холодной рукой.
— Ты… ты мне это в лицо?!
— В лицо. За глаза — это твой жанр, я в нём не работаю.
— Слышите?! — крикнула она родне. — Слышите, как он с матерью?
— Слышат, — сказал Артём. — Они и тебя слышали. И молчали. Кивали, как китайские болванчики на комоде. Мне стыдно за вас, дорогие мои. Ни один не сказал: «Регина, остановись».
Кто-то опустил глаза. Двоюродный дядя закашлялся в салфетку.
— Теперь по существу, — Артём говорил ровно, и от этой ровности становилось тише. — Алиса — самая красивая женщина, которую я знаю. У неё красный диплом. Она знает два языка, и знает так, что её просят проверять чужую работу. Она может прочитать стихотворение один раз и повторить его наизусть — целиком, с запятыми. А твоя ненаглядная Виолетта, за которую ты тут накрывала стол, пишет по-русски с ошибками через слово. Я читал. Я плакал. Не от восторга.
— Она артистка!
— Она красивая девушка, и это не порок. Но ты выбирала не жену мне. Ты выбирала себе билет в прошлое, где ты снова на сцене, а вокруг софиты. Только билеты в прошлое не продают, мать. Ни за деньги, ни за унижение чужого человека.
— Я тебе жизнь отдала!
— Не путай: ты отдала мне детство, спасибо, оно было. А жизнь ты потратила на фотографии, где тебе двадцать три.
Регина Львовна задохнулась. Она была оскорблена — тем сортом оскорбления, который наступает, когда сказанное невозможно опровергнуть.
— Дальше так, — Артём положил руку на спинку стула. — Свадьба будет. С тобой или без тебя. В ресторане, в столовой, у нас дома за столом — мне безразлично. И завтра я съезжаю. Найду квартиру для себя и Алисы.
— Ты не посмеешь бросить мать!
— Я не бросаю. Я перестаю быть зрителем.
В комнату вошла Алиса. Спокойная, с прямой спиной, будто ничего не случилось.
— Регина Львовна, спасибо вам за приглашение, — сказала она. — Стол чудесный. Мне уже пора.
— Куда… — растерялась хозяйка. — Торт же.
— Торт оставьте себе. Он, я думаю, специально для меня покупался — жалко, если пропадёт.
— Вы… вы что имеете…
— Ничего, — Алиса улыбнулась. — Всего доброго.
Артём подал ей руку, и они вышли. Дверь закрылась негромко — так, что это было хуже хлопка.
— Вы видели?! — Регина Львовна обернулась к родне. — Видели, как она со мной?! Ни слова уважения!
Молчание. Долгое, тяжёлое, не в её пользу.
— Ну и дура же ты, Регина, — сказал наконец двоюродный дядя, поднимаясь. — Такого парня растила и такую девушку прогнала. Пойду я.
Гости расходились один за другим, торопливо и неловко. Торт остался нетронутым, в белой коробке с ленточкой.
В квартире осталась только Ксюша. Она сидела и вертела в пальцах салфетку.
— Она мне понравилась, — сказала Ксюша. — Правда. Красивая. И говорить с ней легко. Брату повезло.
— Помолчи.
— Не буду молчать. Ты его потеряла сегодня. Прямо тут, за этим столом.
Регина Львовна встала, не тронув ни одной тарелки, и ушла в спальню. Закрыла дверь. Села за туалетный столик, где среди лампочек и мелких безделушек стояли её фотографии — она в свете рампы, в костюме, с поднятым подбородком, двадцать три года, один сезон.
Она смотрела на своё лицо и тихо, одними губами, повторила слова, адресованные той, кто уже ушёл:
— Ни кожи, ни рожи.
За дверью хлопнула входная — Ксюша тоже ушла. В квартире стало очень тихо, и в этой тишине не прозвучало ни одного аплодисмента.
