В прихожей пахло старым лаком и временем. Люда провернула ключ дважды, толкнула дверь плечом и первой шагнула внутрь. За ней, с торговым пакетом в руках, вошёл Никита.
— Смотри, — сказала она. — Наша. Двушка, сталинка, потолки три двадцать. Больше никакой аренды.
— Дедовская, — уточнил Никита.
— Дедова была, — поправила Люда. — А теперь моя. И, между прочим, твоя тоже — в смысле места для жизни, а не в смысле бумажек.
Мебель стояла как в музее без экскурсовода: сервант с гранёными стёклами, кресло с деревянными подлокотниками, письменный стол с потёртым сукном. На полках — книги плотными рядами, картины в тяжёлых рамах, проигрыватель с поднятой иглой.
Люда поставила торт на подоконник, потому что стол был занят пожелтевшими журналами. Никита открыл вино, разлил в первые попавшиеся бокалы из серванта. Они чокнулись, и звук получился глубокий, стеклянный, старинный.
— Дед Пётр сказал: «Внучке, и точка», — вспомнила Люда. — Стас, племянник, попробовал поумничать, так дед ему пальцем погрозил, и всё, стих. Как будто выключили.
— Повезло тебе с дедом, — сказал Никита, и в голосе царапнуло что-то ржавое.
— Повезло нам, — мягко ответила Люда. — Мы теперь не платим за то, что кто-то однажды купил кирпичи.
Ночью новая-старая кровать скрипела на каждом повороте, и это казалось смешным, домашним, почти уютным. Люда уже уплывала в сон, когда услышала над собой ровный, взвешенный вопрос.
— Люда. А мне из этого наследства что-нибудь перепадёт?
— Крыша, — пробормотала она сквозь дрёму. — Огромная. Целиком твоя.
— Я серьёзно.
— Никита, я сплю, — сказала она. — Спроси меня завтра, и я придумаю тебе шутку получше.
Утром он спросил снова. Люда посмотрела на него долгим взглядом, потом подошла к книжной полке, вытянула тёмный томик с золотыми буквами и торжественно вручила мужу.
— Держи. Раритет. Изречения на все случаи жизни, издание тех времён, когда очередь была видом спорта.
— Ты издеваешься.
— Я делюсь наследством, — сказала она. — Ты просил — я дала. В книге, кстати, много полезного про труд.
Никита положил томик на стол так аккуратно, будто он весил тонну. И начал говорить — быстро, злобно, копая давнюю яму.
— Брату деда машину подарил. Как институт закончил — раз, ключи в зубы. Сестре свадьбу оплатили, а потом ещё круиз, лайнер, каюта с балконом. Это цена машины, Люда! А я женился — все руками развели: «Ты справишься, сынок, деньги кончились».
— Обидно, — согласилась Люда. — Мерзко даже. Я тогда тебе сказала: не вешай нос, у тебя есть я. И, между нами, я оказалась дешевле лайнера, но надёжнее.
— Вот именно! — вспыхнул он. — Меня обделили. Всю жизнь обделяли. Так давай хоть где-то будет по справедливости!
— Давай, — кивнула Люда. — Где по справедливости-то? Твоя родня тебя обделила. Иди к ним за справедливостью, а не ко мне с протянутой ладонью.
— А ты могла бы поделиться, — выговорил он. — Долю мне выдели. В квартире. По-человечески.
Люда медленно поставила бокал, который держала, и посмотрела на мужа так, будто он вдруг заговорил на языке, который она понимает, но не желает.
— Тебе моё наследство подавай? Квартиру? А плохо не сделается? — спросила она. — Никита, мне дед оставил дом, а не компенсацию за твоё детство.
— Ты жадная.
— Я внимательная, — ответила Люда. — Жадный — это тот, кто требует половину того, к чему не прикасался. У меня к жадности хорошая память, я её узнаю в лицо.
Он ушёл в комнату и весь день молчал в стиле «я не молчу, я страдаю». Люда мыла окна и напевала, потому что иначе бы заплакала.
На следующий день в дверь позвонили. На пороге стояла свекровь — с пакетом, в котором позвякивало, и с лицом, готовым к великой миссии.
— Люда, деточка, а адрес-то новый, я еле нашла, — сказала она, шагая внутрь. — Никитушка сказал, что вы теперь при квадратных метрах.
— Никитушка у нас вестник, — отозвалась Люда. — Быстрый, как связь пятого поколения.
Гостья прошлась по комнатам, потрогала сервант, оценила высоту потолков и присела в кресло с достоинством наследственной хозяйки.
— Ты понимаешь, у Никиты трудная судьба, — начала она издалека. — Брату помогли, сестре помогли, а на нём подарки как-то закончились. Он же ребёнок обиженный.
— Ребёнку тридцать один, — заметила Люда. — Из обиженного он давно перерос в требовательного.
— Ну вот я и говорю: может, выделишь ему долю? Чтоб он себя человеком чувствовал.
— Нет, — сказала Люда ровно. — Он мой муж, и этого достаточно, чтобы жить здесь, спать здесь, есть здесь и быть счастливым. А доля — это не витамин от обид.
Тамара Львовна выпрямилась, как будто ей наступили на шлейф.
— Ты нас не уважаешь.
— Уважаю, — сказала Люда. — Поэтому предлагаю симметрию: отпишите Никите долю в вашей квартире. Он ваш сын, и этого более чем достаточно. Справедливость должна начинаться дома, а не у соседей.
— Это моё жильё!
— Вот видите, — улыбнулась Люда. — Слова находятся мгновенно, когда речь о своём.
Гостья поднялась, забрала пакет с позвякивающим, попрощалась голосом, в котором температура упала до нуля. Дверь закрылась. Никита из комнаты не вышел.
Через неделю Люда начала выносить эпоху. Сервант уехал к человеку, который ахнул над стёклами. Кушетка ушла за копейки, шкаф — за половину копеек. Остались письменный стол, кресло, телевизор, проигрыватель, картины и книги — то, что рука не поднялась отдать.
Комнаты стали гулкими и честными. Люда сложила смету на листе в клетку и позвала мужа.
— Так. Краска, шпаклёвка, грунтовка, наличники. Двери бы поменять, они советские, но с характером самурая — не закрываются. И ламинат. Когда сможешь дать деньги?
Никита взял листок, посмотрел цифры, и его лицо изменилось, как будто он увидел не смету, а требование сдать оружие.
— Слушай, — сказал он. — А чего это я? Квартира не моя. В чужое вкладываться не стану.
Пауза вышла короткой. Люда не выпустила из руки ни листка, ни голоса.
— Чужое, — повторила она. — Красивое слово. Ты его два года на арендованных стенах не произносил, а тут вспомнил.
— Отпиши долю — вложусь с радостью. Хоть завтра.
— Замечательно, — сказала Люда. — Тогда, поскольку квартира чужая, включаем правила чужой квартиры. За проживание в чужом принято платить. Аренда.
— Что?! — Никита задохнулся. — Я плачу, а ты нет?
— Я не плачу, потому что вкладываю: ремонт, двери, ламинат, — объяснила Люда. — Ты не вкладываешь, значит платишь. Это не мстительность, это арифметика. Она бездушная, но справедливая — как раз то, что ты просил.
— Ты меня выставляешь квартирантом!
— Ты сам подал заявление, — сказала она. — Я только поставила визу.
Он ушёл, хлопнув дверью. Люда осталась стоять с листком в клетку и с тихой надеждой, что за месяц ремонта в нём проснётся что-то, похожее на совесть.
Месяц шёл. Люда шпаклевала по вечерам, красила по выходным, вытаскивала из стен старые гвозди и находила под обоями газеты. Никита проходил мимо в свежей футболке, аккуратно ставя ноги, чтобы не измазаться. Денег не дал ни рубля.
Когда привезли спальный гарнитур — светлый, тёплый, с мягким изголовьем, — он присел на новую кровать, покачался и одобрительно кивнул.
— Хорошо. Красиво стало. Люда, ты молодец.
— Спасибо, — сказала она и протянула ему два листа. — Подпиши.
— Что это?
— Договор аренды. Комната, часть общего пользования, сумма, срок. Я всё указала честно, даже дешевле рынка, потому что ты мне не безразличен.
Он вскочил так, что кровать качнулась.
— Ты в своём уме?! Я твой муж!
— Муж, который требует долю в моём наследстве, — ответила Люда. — Муж, который назвал наш дом чужим. Муж, который ни копейки не дал на ремонт, но хочет жить в отремонтированном бесплатно. Никита, это не муж, это удобная позиция.
— Я тебе не квартирант!
— Значит, вкладчик, — предложила она. — Выбирай любую роль, кроме той, где я плачу, а ты обижаешься.
— Ты меня унижаешь! — крикнул он.
— Унижение — это когда тебе дарят брату машину, сестре круиз, а тебе — «справишься», — сказала Люда. — Ты это стерпел. А потом принёс счёт мне. Знаешь, что самое неприятное? Ты не за справедливость воюешь. Ты просто нашёл того, кто не даст сдачи. Ошибся адресом.
Он метался по комнате, потом рванул из шкафа чемодан, побросал туда рубашки, зарядку, бритву. Люда не мешала. Только отступила в сторону, чтобы он прошёл.
— Ну и живи со своим ламинатом! — бросил Никита в прихожей.
— Ламинат хотя бы вложился, — отозвалась Люда. — В отличие от некоторых, он лежит ровно и не требует долю.
Дверь закрылась. Люда села в старое кресло деда, и оно приняло её, как принимало его. Больно было не от ухода. Больно было от понимания, что мужа она потеряла не сегодня, а в ту первую ночь, когда он спросил про «перепадёт», лёжа на подаренной кровати.
Никита пришёл к матери и с порога вывалил всё: договор, аренда, бесстыдство, наследство.
— Ужас какой, — всплеснула руками Тамара Львовна. — Совсем девка испортилась.
— Стой, — вмешался брат Артём, отложив пульт. — Ты денег на ремонт дал?
— Не дал. Квартира не моя.
Артём покрутил пальцем у виска — медленно, чтобы дошло.
— Оксана где живёт? В квартире мужа. Кухня чья? Она кредит взяла и почти весь гарнитур со своей карты оплатила. И кровать. Скажи, мать.
— Ну… да, — сказала Тамара Львовна неохотно. — Оксана брала.
— А я, — продолжил Артём, — в квартире родителей жены полы перестелил, стены выровнял, санузел переделал. И мне ни разу в голову не пришло, что это чужое. Я там живу с любимой женщиной. Ты живёшь где? В ведомости?
— Меня обделили! — взвился Никита. — Тебе машину, Оксане круиз, а мне что?!
— А тебе — мозги, — сказал Артём. — Но ты их положил в дальний угол и требуешь долю.
Никита ходил из угла в угол, злой, красный, и не находил ни одного человека, который бы кивнул ему в поддержку. Даже мать поджала губы и заметила: «Ремонт-то надо было пополам».
Ночь он не спал. Утром снял со счёта сто тысяч, купил дорогой пакет с ручками, положил туда деньги и поехал по своему адресу — по адресу, который теперь называл про себя странно и уклончиво.
Люда открыла. За её спиной пахло свежей краской, светился новый пол, а стены были ровные, как ответ.
— Вот, — сказал Никита и выложил деньги на стол. — Сто тысяч. На ремонт. Я подумал.
Люда к деньгам не притронулась. Она взяла телефон, повернула к нему экран.
— Я тоже подумала. Вчера подала заявление.
— Какое заявление?
— На развод, — сказала она. — Началось всё с наследства, а потом покатилось: требования, обиды, жалобы, снова требования доли. Финиш был красивый: «квартира твоя, ты и плати, а я тут поживу».
— Я же исправляюсь! — выкрикнул он. — Я деньги принёс!
— Ты принёс сто тысяч после того, как ушёл с чемоданом, не поговорив, — ответила Люда. — Не спорил, не искал, не звонил. Ушёл, как капризный мальчик, которому не выдали второй эклер.
Она вынесла пакет с вещами — те, что он забыл: свитер, кроссовки, документы в папке из плотного картона.
— Забери. Я не держу заложников.
— Люда, — сказал он тише. — Мы два года прожили.
— Прожили, — согласилась она. — И два года я была тебе опорой, а ты мне — калькулятором. Я не чувствую к тебе ничего, Никита. Ни злости, ни жалости. Пусто, как в этих комнатах до мебели.
Он посмотрел на деньги. Она проследила его взгляд, потом спокойно собрала купюры и убрала в карман фартука.
— Возьму. Они мне нужны — двери ещё не поставлены. Но у меня условие.
— Какое? — глухо спросил он.
— Подтверди заявление на развод. Электронно, сегодня. Я не хочу разбирательств, объяснений и разговоров о справедливости. Хватит.
Никита кивнул. Не потому что согласился, а потому что кончились слова.
Он вышел на улицу с пакетом в одной руке и пустой ладонью в другой. Стоял, растерянный, и перебирал в голове одно и то же: почему он должен был вкладываться в чужую квартиру.
Слово «чужая» повернулось и укусило его. Он вдруг понял, что за месяцы ни разу не сказал «наша». Ни разу.
Наверху щёлкнула форточка, и стало слышно, как внутри двигают что-то тяжёлое — Люда сама переставляла новый шкаф. Одна.
Никита пошёл к остановке, считая шаги, и на каждом десятом ему казалось, что он оставил там не квартиру, а собственную жизнь. Она осталась ровной, свежевыкрашенной и без него.
