— Ты хоть понимаешь, как я перед людьми выгляжу? — Николай швырнул каталог на стол, и глянцевые страницы разъехались веером. — В одном пиджаке третий сезон! Как мальчик на побегушках!
Алёна как раз вернулась, ещё не сняла плащ, ключи звенели в её ладони. Она аккуратно опустила их в блюдце у зеркала и повернулась.
— Добрый вечер, Коля. Классическое начало разговора: без «привет», сразу с обвинения. Экономно.
— Не паясничай! — он подался вперёд. —Мам, ты слышала? Я ей каталог показывал! Неделю показывал! Пиджак, брюки, всё приличное! И что она сказала?
Свекровь сидела в кресле в углу, прямая, как перила, и смотрела на невестку так, будто та задолжала ей лично.
— И что же ты сказала, Алёночка? — протянула она сладко.
— Я сказала: «Красиво, тебе пойдёт», — Алёна повесила плащ. — Чистая правда. Ему бы пошло.
— Красиво! — Николай хлопнул ладонью по колену. — «Красиво»! А денег дать — язык отсох! Жена называется! Пожалела! Родному мужу пожалела!
— Вот они, современные, — свекровь вздохнула так, что качнулась люстра. — Мужа обносить стыдно, а себя обвешать — святое дело. Я, между прочим, всё вижу. Туфли эти твои осенние — видела. Юбку новую — видела.
— У вас зоркость снайпера, — кивнула Алёна. — Продолжайте, я запишу список, вдруг что забыла купить.
— Скороварка! — Николай начал загибать пальцы. — Холодильник! Жакет! Кофточка! Костюм этот твой брючный, серый!
— Постельное бельё, — подсказала мать. — Шёлковое!
— Точно, бельё! Халат! Косметика — набор, между прочим, по цене ноутбука! И ноутбук! Ноутбук тоже! Парикмахерская каждый месяц! Бассейн!
Алёна медленно опустилась на стул напротив и подперла щёку ладонью.
— Коля, я поражена. Ты запомнил всё. Даже скороварку. У тебя внутри бухгалтерская книга, а я, дурочка, думала — сердце.
— Не смешно!
— Мне тоже не очень. Просто удивительно: человек, который не помнит, какого числа у меня день рождения, помнит, что кофточка была в марте.
— Ты слышала, что тебе сказали? — Тамара Петровна повысила голос. — Ты слишком много тратишь на себя! Мужик обносился, а она в бассейне плавает!
— Хорошо, — Алёна выпрямилась. — Давайте посчитаем вместе. Раз уж вы оба такие любители арифметики, устроим сверку.
— Считай, считай, — Николай усмехнулся. — Интересно послушать.
— Начнём с географии. Ты сейчас сидишь в моей квартире. Не в общей — в моей. Первоначальный взнос — деньги от дедовского дома, который мне достался по его воле, а не по твоей милости.
— Опять эта песня!
— Песня короткая, зато правдивая. Дальше: ипотеку гашу я. Проценты — я. Основной долг — я. Коммунальные — я. Еда в холодильнике, который вы сейчас так красиво вспомнили, — тоже я.
— Ты это к чему? — прищурился он.
— К тому, что два года назад ты пришёл ко мне после разговора с матерью и объявил новую, как ты сказал, финансовую тактику. Что негоже жене тянуть из кармана мужа. Я согласилась. Легко, быстро.
— И правильно сделала!
— Правильно, — согласилась Алёна. — Только вот в чём фокус: ты перестал тянуть из своего кармана, а я не перестала. И ты за пару месяцев привык, как кот привыкает к тёплой батарее. Тебе даже в голову не пришло спросить, откуда что берётся.
— Я, между прочим, работаю! — вспыхнул Николай. — Я не бездельник!
— Никто не спорит. Только твои деньги остаются целиком у тебя. И ты умудрился их истратить так, что на пиджак не хватило. Это не моя катастрофа, Коля. Это твоя личная финансовая опера, и я в ней даже не в хоре.
— Ты просто злая! — крикнул он. — Злая и жадная!
— Жадная? Хорошо. Кроссовки, о которых ты полгода вздыхал, — кто купил? Спортивный костюм, который сейчас лежит на полке нетронутый, как музейный экспонат, — кто купил? Кино, кафе, поездка к морю — кто платил?
Тамара Петровна заёрзала.
— Ну и что теперь, каждой копейкой в лицо тыкать? Стыдно попрекать!
— Стыдно? — Алёна повернулась к ней. — А перечислять мои туфли, юбки и шампуни вслух — это, значит, семейная традиция. У вас интересная система координат: моё — общее, его — священное.
— Ты искажаешь!
— Я перечисляю. Разница в том, что вы считали мои покупки, а я — свои платежи. И знаете, что вышло? Николай живёт как сыр в масле, только масло чужое, и сыр тоже.
— Да как ты разговариваешь! — свекровь побагровела. — Он тебе муж!
— Он мне муж, а не квартирант с абонементом на всё включено. Хотя в последнее время разница стёрлась.
— Замолчи! — Николай вскочил. — Я не позволю в моём доме…
— В моём, — мягко поправила Алёна. — Документы у меня, договор у меня, платёжки у меня. Это не жестокость, это просто бумага.
Он задохнулся, потом выпалил:
— Ты обязана отчитываться! Мы семья! Каждый рубль должен быть на виду!
Алёна встала. Голос у неё стал ровный, как натянутая нить.
— Мой заработок — моё дело! И ни тебе, ни твоей мамочке не позволю решать, на что мне тратить собственные деньги!
Тамара Петровна ахнула так, будто её ущипнули.
— «Мамочка»! Ты слышал, Коля? Она меня «мамочкой» назвала!
— Я вас никак не назвала, я обозначила должность, — Алёна не повысила тона. — Вы приходите в квартиру, за которую платит невестка, садитесь в кресло, купленное невесткой, и объясняете невестке, что она транжира. Это уже не наглость, это искусство.
— Я в этой семье не чужая!
— Вы в этой семье гостья. Гостей я кормлю с удовольствием. Но ревизоров — нет.
— Ты пожалеешь о таких словах! — процедила свекровь.
— О словах я жалею редко, — Алёна пожала плечами. — Обычно жалею о молчании. Молчала я долго, целых два года, и вот результат: мне выкатили счёт за собственные туфли.
— Всё, хватит! — Николай рубанул воздух рукой. — Я устал! Я тут вообще никто, оказывается!
— Ты тут был мужем, — сказала Алёна. — Пока не решил стать аудитором.
— Издеваешься?!
— Объясняю. Я мечтала о муже, а не о мужчине, который завидует зарплате жены и требует её себе. Знаешь, где разница? Муж радуется, когда у жены получается. А тебе моя удача натирает.
— Да я… да я ради тебя!..
— Ради меня ты сделал одно: перестал вкладываться и назвал это тактикой.
Она подошла к вешалке, поправила его куртку и произнесла спокойно, почти ласково:
— Собирай вещи, Коля. Альфонс мне не нужен. Ни в качестве мужа, ни в качестве соседа.
Тишина продержалась ровно две секунды.
— Ты меня выгоняешь?! — заорал он. — Из-за костюма?!
— Из-за костюма — нет. Из-за инвентаризации моего шкафа при свидетелях — да.
— Коленька, не смей! — Тамара Петровна вцепилась в подлокотники. — Она блефует! Куда она без тебя!
— Прекрасный вопрос, — кивнула Алёна. — Отвечаю: туда же, куда шла последние десять лет. Своими ногами.
— Я уйду! — Николай уже был в коридоре. — Уйду, и посмотрим, как ты запоёшь!
— Дверь не заедает, потяни на себя, — подсказала она.
Он метался по комнате, выдёргивал из шкафа рубашки, комкал, запихивал в сумку. Мать заходила к нему дважды.
— Коля, ну не горячись. Ну поговори по-хорошему.
— Поздно по-хорошему! Меня из дома выставили, а ты — «поговори»!
— Может, извинишься?
— Я?! — он вытаращился. — Мне извиняться?! Я мужчина или кто?
Алёна сидела в комнате, спокойно листала записную книжку, ставила галочки. Ни одного лишнего движения, ни одного лишнего слова.
Он прошёл мимо неё демонстративно, с сумкой на плече, задев косяк.
В этот момент телефон Алёны ожил. На экране высветилось: «Вероника». Она бросила взгляд на дверь, незаметно сбросила вызов и приложила трубку к уху.
— Да, слышу тебя, — сказала она тепло, чуть понизив голос. — Нет-нет, ты вовремя. Заканчиваю с домашними делами, минут двадцать — и всё.
Николай замер у порога.
— Конечно, — продолжала Алёна, улыбаясь в пустоту. — Сегодня я полностью в твоём распоряжении. Да. Соскучилась.
Свекровь поднялась так резко, что кресло скрипнуло.
— Коля! Коля, ты слышал?!
— Слышал, — деревянно ответил он.
— Она… она мужику звонит! Не развелась ещё, а уже!
Алёна опустила телефон, посмотрела на них обоих ясным взглядом и сказала:
— Всего доброго. Свет в подъезде включается хлопком.
Дверь закрылась.
На лестничной площадке было гулко. Тамара Петровна тарахтела без остановки, спускаясь по ступеням:
— Вот она какая, твоя жена! Я всегда говорила! Всегда!
— Помолчи, — попросил Николай.
— Что значит «помолчи»?! Я тебе добра желаю!
Они вышли на улицу. Моросило, асфальт блестел, сумка оттягивала плечо. И вот тут его наконец отпустило — злость схлынула, как вода из ванны, и осталось голое, холодное осознание.
— Что я натворил, — сказал он вслух.
— Что-что? — переспросила мать.
— Я говорю: что я натворил.
— Ничего ты не натворил! Она сама виновата!
— Я ушёл, — он смотрел на свою сумку, будто видел чужую. — Из-за пиджака. Я ушёл из-за пиджака.
— Из-за принципа!
— Из-за пиджака, — повторил он. — И ещё из-за того, что мне очень хотелось сделать ей больно. Только больно почему-то мне.
Тамара Петровна поджала губы.
— Ну и стой тут, герой. А я домой.
Она развернулась и ушла, и её шаги быстро растворились в шуме улицы.
Он простоял под моросью минут пятнадцать. Возвращаться — глупо. Уходить — тоже глупо. Внутри крутилась одна и та же мысль: позвонить, сказать, что погорячился, что всё можно исправить.
Подъездная дверь стукнула. Вышла Алёна — в плаще, с сумочкой, аккуратно причёсанная, без единого признака драмы.
— Ещё здесь? — спросила она без злости.
— Алён…
— Такси вызвать? — она уже открывала приложение. — Куда тебе, к матери?
— Ты меня даже не спросишь, как я? — вырвалось у него.
— Нет, — просто ответила она.
— Мы можем поговорить, — торопливо сказал он. — Спокойно. Я был неправ, я признаю.
— Признание — хорошая вещь. Только оно не отменяет двух лет, в которые я платила и молчала, а вы вдвоём вели опись моего шкафа.
— Я исправлюсь!
— Коля, — она посмотрела на него почти с сочувствием, — мужчину не переделывают, его выбирают. Я выбирала. Ошиблась. Бывает.
К бордюру мягко подкатила машина. Алёна открыла дверцу.
— Твоё такси приедет через четыре минуты. Оплачено. Считай это последним подарком от транжиры.
Он стоял и смотрел, как она садится, как поправляет полы плаща, как что-то говорит водителю. Она не оглянулась.
— Алёна! — крикнул он.
Стекло уже поднималось. Машина тронулась, свернула за угол и исчезла.
Николай остался на мокром тротуаре с сумкой на плече. И до него дошло с полной, оглушительной ясностью: его вычеркнули. Не в порыве, не в горячке — а вот так, ровным движением, как лишнюю строчку в списке расходов.
