Мама вставала из-за стола в три приёма.
Сначала опиралась обеими руками о край столешницы. Потом переносила вес на левую ногу. Потом медленно, сжав губы, выпрямлялась. Анастасия смотрела на это и делала вид, что не смотрит. Мама не любила, когда её жалеют.
— Настя, ты чайник поставь. Я сама сейчас дойду.
Лидия Сергеевна дошла до плиты, взяла с полки банку с вареньем и так же медленно вернулась. Села. Выдохнула.
— Мама. Что врач сказал?
Мама помолчала, разглаживая на столе клеёнку.
— Сказал, оперировать надо. Колено. Само уже не пройдёт.
— Когда?
— По квоте очередь. Почти два года. Он меня записал.
— Почти два года? Мама, ты сейчас до магазина дойти не можешь.
— Ну, не могу. Соседка Галя мне хлеб носит. Ничего, подожду.
Анастасия налила чай в две чашки. Мамины руки, когда она брала свою, чуть дрожали.
— А платно? Он говорил что-нибудь?
— Говорил. — Мама махнула рукой. — В частной клинике хоть через месяц. Но там триста десять тысяч. Настя, даже не думай. Откуда такие деньги.
Анастасия ничего не ответила. Она пила чай и смотрела, как мама осторожно вытягивает больную ногу под столом, стараясь, чтобы дочь не заметила.
Вечером, в автобусе по дороге домой, она открыла калькулятор в телефоне и долго считала.
Десять лет назад, когда они с Олегом поженились, всё казалось простым. Ему было двадцать девять, ей двадцать семь. Снимали двушку на окраине, у кольцевой. Договорились сразу: копим на своё. Года три, максимум четыре, и будет квартира.
Первые два года копить не получилось. У Олега оказались долги. Кредитная карта на сто восемьдесят тысяч, которую он набрал ещё до свадьбы, и кредит на мотоцикл, который он купил за полгода до знакомства с ней и разбил через месяц. Он рассказал об этом уже после свадьбы, виновато, глядя в стол.
— Настя, я закрою. Сам. Ты не переживай.
Закрывали вместе. Анастасия работала старшим продавцом в магазине тканей, получала тогда тридцать восемь. Половина её зарплаты два года уходила на его долги.
Потом, когда долги наконец закрыли и начали откладывать, фирма Олега обанкротилась. Он работал менеджером в компании, которая торговала пластиковыми окнами, и однажды утром их просто не пустили в офис. Семь месяцев Олег искал работу. Ходил на собеседования, отказывался от того, что не нравилось, ждал чего-то получше.
Все эти семь месяцев семью кормила Анастасия.
Она взяла подработку. Начала шить шторы на заказ. В магазине тканей покупатели часто спрашивали, не знает ли она хорошую швею. Анастасия умела шить с детства, мама научила. Стала брать заказы на дом. Вечерами, после смены, садилась за машинку в углу гостиной и шила до часу ночи. Римские шторы, портьеры, покрывала. Это давало ещё пятнадцать-двадцать тысяч в месяц.
Новую одежду она тогда не покупала совсем. Зимние сапоги отнесла в ремонт третий раз. Подруг в кафе не приглашала. Дни рождения отмечала дома, тортом из магазина.
Олег видел, как она сидит за машинкой ночами.
— Настя, — сказал он однажды, обнимая её сзади, — ты у меня золотая. Я тебе эти годы верну. Слышишь? Все до одного. Вот устроюсь на нормальную работу, и всё. Отпуск, море, квартира. Всё будет.
Анастасия тогда поверила. Ей хотелось поверить.
Олег устроился. Снова в оконную компанию, другую, менеджером по продажам. Семьдесят тысяч плюс премии. Но годы он так и не вернул. Сначала говорил, что надо немного прийти в себя. Потом, что надо обновить машину для работы. Потом просто перестал об этом говорить. Обещание стало привычным, как старая присказка. Анастасия заметила, что он уже и сам не слышит, что обещает.
А ещё была Зоя Петровна.
Мать Олега жила одна в однушке недалеко от центра. Получала пенсию двадцать две тысячи и считала, что этого совершенно недостаточно. Сын был у неё единственный, отец Олега давно жил с другой семьёй в Твери.
Зоя Петровна звонила почти каждый день. Олегу, но всё чаще Анастасии.
— Настенька, ты же рядом с аптекой работаешь? Купи мне, пожалуйста, таблетки от давления. Я тебе название скину. И капли для глаз. И мазь эту, для спины.
Анастасия покупала. Таблетки, капли, мазь. Тысяча восемьсот, две тысячи, три. Зоя Петровна никогда не вспоминала, что надо вернуть.
По субботам свекровь присылала список продуктов. Длинный, на полстраницы. Творог определённой марки, сыр, рыба, фрукты. Анастасия покупала, Олег отвозил. Тысячи четыре, иногда пять. Каждую неделю.
— Олег, может, твоя мама хотя бы часть сама оплатит? — спросила однажды Анастасия.
— Настя, ну ты что. У неё пенсия маленькая. Она же мать. Я ей не могу отказать.
Олег действительно не умел ей отказывать. Никогда. Ни в чём.
Анастасия молчала и платила. Считала, что так правильно. Пожилой человек, одинокая женщина. Помочь ведь надо.
В тот вечер, вернувшись от мамы, Анастасия дождалась Олега с работы. Он пришёл в восьмом часу, весёлый, рассказывал, что закрыл большую сделку с застройщиком.
— Олег. Маме нужна операция. На колене. По квоте почти два года ждать, а она уже еле ходит. Платно триста десять тысяч.
Олег перестал жевать.
— Триста десять? Ничего себе.
— Я хочу накопить. Буду откладывать каждую свободную тысячу. Больше заказов возьму на шторы. Может, за год соберу.
— Слушай, правильно. — Олег кивнул. — Мама твоя хорошая женщина. Надо помочь. Слушай, а мне в декабре премию обещают. За год. Тысяч сорок, может, пятьдесят. Я добавлю. Обязательно.
— Правда?
— Ну конечно, Настя. Это же твоя мама.
Анастасия обняла его. Впервые за долгое время ей показалось, что они снова вместе. Как раньше.
С этого вечера она откладывала всё. Каждую тысячу. Взяла ещё больше заказов на шторы, теперь шила почти каждую ночь. Отказалась от абонемента в бассейн. Даже за обед на работе перестала платить, носила с собой контейнер. К декабрю на отдельном счёте собралось сто сорок тысяч. С премией Олега получилось бы почти двести.
В середине декабря Зое Петровне исполнялось шестьдесят пять. Отмечали у неё дома. Анастасия приехала раньше, чтобы помочь накрыть на стол, и остановилась в дверях гостиной.
Гостиную свекрови было не узнать. Новый угловой диван, светло-бежевый, с мягкими подушками. Новая стенка с подсветкой. Новый журнальный столик со стеклянной крышкой. Даже шторы новые, тяжёлые, с золотой нитью.
— Ой, Настенька, — Зоя Петровна вышла из кухни, сияя. — Ну как тебе? Красота же? Я к юбилею всё обновила. Олежек мне помог, всю премию отдал. Я свои добавила — и всё обновила. Такой сын. Сорок восемь тысяч, ни копейки себе не оставил.
Анастасия смотрела на диван. На стенку с подсветкой. На шторы с золотой нитью, которые она сама могла бы сшить за вечер втрое дешевле.
Она весь юбилей просидела молча. Улыбалась гостям, подавала салаты, убирала тарелки. А дома, когда Олег снял пальто, сказала:
— Ты отдал премию маме.
— Ну да. — Олег пожал плечами. — Юбилей же. Ей хотелось мебель обновить. Шестьдесят пять лет, Настя. Раз в жизни.
— Ты обещал добавить её на мамину операцию.
— Ну… Обещал. Но тут такое дело. Мама попросила раньше. Я не мог отказать. Твоя мама подождёт, там же не срочно. Через полгода новая премия будет.
— Не срочно? Олег, моя мама не может дойти до магазина. Она встаёт со стула в три приёма. Ей соседка хлеб носит.
— Настя, ну не кричи…
— Я не кричу. — Голос у неё сорвался. — Ты обещал. Ты сам предложил. А потом отдал всё на диван.
Это была их первая серьёзная ссора за десять лет. Олег кричал, что она мелочная, что считает деньги, что его мать ей никогда не нравилась. Анастасия кричала, что десять лет кормила его, закрывала его долги, шила ночами. Олег хлопнул дверью и ушёл ночевать к матери. Вернулся через два дня с цветами и коробкой конфет.
— Настя, ну прости. Погорячился. Давай мириться.
Они помирились. Но на следующий день Анастасия пошла в банк и открыла новый счёт. Отдельный, только на своё имя, в другом банке. В приложении подписала его коротко: «Мама». Перевела туда свои сто сорок тысяч. Олегу ничего не сказала. Он и не спрашивал.
Следующий год она жила только этим счётом.
Подруга Света позвала на день рождения в ресторан. Анастасия подарила ей сшитый своими руками палантин и в ресторан не пошла, сказала, что заболела. Заказов на шторы стало ещё больше, и она шила теперь по выходным с утра до вечера. Покупала самое дешёвое. Мясо раз в неделю. Не купила себе новое зимнее пальто, хотя старое уже лоснилось на локтях.
— Настя, ты чего такая стала? — спросил как-то Олег, глядя, как она складывает в контейнер гречку на обед. — Жадная какая-то. Экономишь на всём.
— Устала, Олег.
— Ну так отдохни. Чего ты всё шьёшь?
Анастасия не ответила.
Маме она звонила каждый день. Мама говорила, что всё нормально. Что Галя приносит хлеб. Что она потихоньку ходит. Анастасия приезжала по воскресеньям и видела, что мама ходит всё хуже. Теперь с палкой. Теперь только до кухни и обратно.
К концу ноября на счёте «Мама» было триста двадцать тысяч.
Анастасия позвонила в клинику. Операцию можно было назначить на середину января. Нужно было внести предоплату до конца декабря. Она записала дату в телефон и в тот вечер впервые за год легла спать до полуночи.
В субботу, в первых числах декабря, к ним приехала Зоя Петровна. С пирогом, как всегда, и со списком. Олег был дома. Сели на кухне обедать.
— Настенька, ты мне в аптеке не закажешь? Через приложение, с доставкой. У меня не получается, я в этих телефонах не разбираюсь.
— Давайте.
Анастасия разблокировала телефон, нашла приложение аптеки. Свекровь пересела ближе, чтобы диктовать название. Сверху экрана выскочило уведомление из банка. Обычное, ежемесячное. «Начислены проценты на накопительный счёт «Мама». Остаток: 320 412 ₽».
Анастасия смахнула его, но было поздно. Зоя Петровна смотрела на экран.
— Это что такое?
— Что?
— Триста двадцать тысяч. У тебя на счету. Я видела.
Олег поднял голову от тарелки.
— Настя? Какие триста двадцать?
Анастасия положила телефон на стол.
— Это мои накопления. Я год откладывала. Маме на операцию. Колено. Ты же знаешь, Олег. Я тебе говорила.
— Ты год копила и молчала? — Олег смотрел на неё с удивлением.
— Ты не спрашивал.
Зоя Петровна выпрямилась на стуле. Лицо у неё стало каменным.
— То есть как это получается. Я тебя в прошлом месяце просила на санаторий помочь. Ты мне что сказала? Что лишних денег нет. А у самой триста тысяч на счету лежат.
— Зоя Петровна, это не лишние деньги. Это маме на операцию. Там через месяц…
Свекровь не дала ей договорить.
— На счету деньги есть, а мне рассказываешь, что лишних нет? Хватит врать! Снимай триста тысяч и оплачивай мне санаторий! — приказала свекровь.
Анастасия сидела и смотрела на неё. Ей показалось, что она ослышалась. Может, от потрясения. Может, от усталости. Не могла же взрослая женщина, у которой в гостиной стоит новый угловой диван, всерьёз требовать деньги на операцию чужой матери.
— Простите, что?
— Снимай, говорю. Санаторий в Кисловодске. Двадцать один день, с процедурами, с перелётом. Двести девяносто восемь. Мне врач сказал, нужно. У меня давление, сердце. Я уже путёвку присмотрела.
Анастасия повернулась к мужу. Она ждала. Сейчас Олег скажет. «Мама, ты что». «Мама, это же Настиной маме на операцию». Хоть что-нибудь.
Олег отодвинул тарелку и потёр подбородок.
— Настя, а мама, в общем-то, права. Ей правда нужен санаторий. У неё давление скачет. Врач сказал, срочно.
— Олег. Это деньги на операцию моей мамы.
— Ну я понимаю. — Он отвёл глаза. — Но там же по квоте можно. Ну подождёт она ещё немного. Месяцев восемь, сколько там осталось. А маме надо сейчас. Лечение же можно и отложить.
Анастасия смотрела на мужа. Внутри у неё что-то сломалось. Тихо, без звука. Будто натянутая нитка лопнула.
Лечение можно отложить. Её мама, которая встаёт со стула в три приёма. Которой соседка носит хлеб. Которая ещё в детстве научила её шить, и благодаря этому умению Анастасия семь месяцев кормила его, Олега, когда он сидел без работы. Её маму можно отложить. А его маме нужен Кисловодск.
Она вдруг увидела все десять лет сразу. Его долги, которые она закрывала два года. Семь месяцев, когда она шила до часу ночи, а он ходил по собеседованиям и отказывался от того, что «не нравится». Таблетки для Зои Петровны, продукты по субботам, мазь для спины. Премию, которая ушла на диван. «Я тебе эти годы верну».
Её экономию в этой семье давно считали обязанностью. Её подработки, её ночи за машинкой, её старое пальто. А её близкие, её мама, оставались для них чужими. Даже не людьми. Чем-то, что можно отложить.
— Нет, — сказала Анастасия.
— Что нет? — переспросила свекровь.
— Нет. Я ничего не буду снимать.
— Да ты… — Зоя Петровна повернулась к сыну. — Олег, ты слышишь?
— Настя, ну подожди, давай обсудим…
— Я не буду ничего обсуждать, Олег. И оправдываться не буду. Ни перед тобой, ни перед вашей мамой.
Она встала, взяла телефон и ушла в спальню. Закрыла дверь. Слышала, как за стеной свекровь что-то громко говорит сыну, как Олег отвечает, как хлопает входная дверь. Зоя Петровна ушла.
Анастасия села на кровать. Открыла приложение банка. Счёт «Мама»: 320 412 рублей. Потом открыла сайт клиники. Нашла счёт на предоплату, который ей прислали неделю назад. Триста десять тысяч.
Она не стала перечислять клинике напрямую. Позвонила маме.
— Мама. Ты не спишь?
— Нет, Настюша. А что?
— Мама, я тебе сейчас переведу деньги. Триста десять. Завтра утром позвони в клинику, скажи, что вносишь предоплату. На январь, как договаривались.
Мама долго молчала.
— Настя. Откуда?
— Я год копила, мама. Это твоё. Только не спорь.
— Настенька…
— Мама. Позвони утром.
Анастасия перевела деньги. На счёте «Мама» осталось десять тысяч четыреста двенадцать рублей. Она смотрела на эту цифру и впервые за год не чувствовала усталости.
Олег спал в ту ночь в гостиной на диване. Утром, около восьми, Анастасия услышала, как у него пиликнул телефон. Потом ещё раз. Потом он вошёл в спальню.
— Настя. Мама спрашивает, ты сняла деньги или нет. Ей до среды надо путёвку оплатить.
Анастасия молча протянула ему свой телефон с открытым приложением. Олег взял. Посмотрел на счёт. Потом на историю операций.
«Перевод. Лидия Сергеевна К. 310 000 ₽. Вчера, 22:47».
Олег побледнел.
— Ты что сделала?
— Перевела маме на операцию. Как и собиралась.
— Ты… Ты не имела права! Это… Мы же вчера обсуждали! Моя мама ждёт!
— Обсуждали вы. Я сказала «нет».
— Ты предала семью, Настя! — Олег повысил голос. — Ты понимаешь? Семью! Моя мать в санаторий не поедет из-за тебя! У неё давление! А ты деньги втихаря увела!
Анастасия долго смотрела на него.
— Олег. Скажи мне. Кого ты считаешь семьёй?
— В смысле?
— Ну вот ты говоришь: я предала семью. Кто в твоей семье? Назови.
Олег растерялся.
— Ну как кто… Мама. Ну, я. Ну и ты, конечно.
Мама. Потом он. Потом, конечно, она. Анастасия даже кивнула. Будто подтвердила что-то давно известное.
— Понятно, — сказала она.
— Что тебе понятно?
— Всё, Олег. Мне всё понятно.
Он ушёл на работу, громко хлопнув дверью. Анастасия позвонила в магазин и сказала, что заболела. Потом достала из шкафа большую дорожную сумку.
Собиралась она весь день. Медленно, тщательно. Одежда, документы, косметичка. Ноутбук. Швейную машинку она упаковала в старую коробку от неё же. Три незаконченных заказа на шторы, ткани, нитки, выкройки. Поставила всё у двери.
Олег вернулся в восьмом часу. Увидел сумки в прихожей и остановился.
— Ты куда?
— К маме. Ей после операции нужна будет помощь. А мне нужно время.
— Настя, ты что? Ты с ума сошла? Из-за санатория?
— Не из-за санатория, Олег.
— А из-за чего?
— Из-за того, что ты сказал вчера. Что лечение можно отложить.
Она вызвала такси. Олег стоял в прихожей и смотрел, как она выносит сумки на площадку. Водитель помог донести машинку до лифта.
Мама открыла дверь, опираясь на палку. Увидела сумки, увидела машинку в коробке и посторонилась.
— Проходи, Настюша. Я тебе в маленькой постелю.
— Мама, сиди. Я сама.
Олег звонил на следующий день. Потом через день. Потом каждый вечер.
— Настя, ну хватит. Возвращайся. Мама уже не обижается. Она сказала, что поедет в санаторий весной, на свои отложит. Ну что ты устроила?
— Олег, у мамы операция пятнадцатого января.
— Ну. И что? Ты же там не нужна, там врачи. Возвращайся домой.
В другой раз он приехал. Стоял в дверях маминой квартиры с букетом хризантем, мама выглядывала из кухни.
— Настя. Поехали домой. Я соскучился. Мне одному тяжело. Мама продукты просит, а я не знаю, что ей покупать. Я в аптеке не разобрался, какие ей капли нужны.
— Олег, зайди. Поздоровайся с моей мамой.
Он неловко кивнул Лидии Сергеевне.
— Здравствуйте.
— Здравствуй, Олег.
Он постоял в прихожей и снова повернулся к жене.
— Ну так что, поедешь?
Анастасия смотрела на него. Он стоял в двух шагах от её мамы, которая держалась за дверной косяк, потому что без палки не могла стоять. Он не спросил, как она себя чувствует. Не спросил, когда операция. Не спросил, страшно ли ей.
— Нет, Олег. Не поеду.
Он уехал. Звонил ещё недели три. Требовал, уговаривал, обижался, обвинял. Говорил про маму, про давление, про санаторий, про то, как ему тяжело одному. Ни разу, ни в одном разговоре, не спросил про операцию.
Пятнадцатого января маму прооперировали. Анастасия сидела в коридоре клиники четыре часа и смотрела на двери. Потом вышел хирург, немолодой, усталый, и сказал, что всё прошло хорошо.
Через неделю маму выписали. Анастасия взяла на работе отпуск и две недели была с ней каждый день. Помогала вставать, водила по квартире, готовила, делала с мамой упражнения, которые показал реабилитолог. По вечерам садилась за машинку в маленькой комнате и шила свои заказы.
В середине февраля она подала заявление на развод. Олег сначала не хотел подписывать, говорил, что они ещё помирятся. Потом всё-таки подписал. Через месяц их развели.
Зоя Петровна, как потом рассказала общая знакомая, в санаторий так и не поехала. Сказала, что без сына и невестки ей не на что. Олег теперь сам покупал ей таблетки и продукты по субботам. Говорили, что жаловался на цены.
В конце апреля, в субботу, Анастасия с мамой вышли из подъезда. Мама шла медленно, с палкой, но шла. Сама.
— Настя, до парка дойдём?
— Мама, далеко же. Давай до угла и обратно.
— До парка, — сказала мама твёрдо.
Они шли по тротуару мимо цветочной палатки, мимо остановки, мимо булочной, где мама раньше каждое утро покупала батон. Возле булочной Лидия Сергеевна остановилась.
— Подожди меня. Я хлеба куплю.
— Мама, давай я.
— Я сама, Настя.
Она открыла дверь булочной и вошла. Анастасия осталась стоять на тротуаре. Через витрину было видно, как мама стоит у прилавка, достаёт кошелёк и что-то говорит продавщице. Продавщица, узнав её, всплеснула руками и засмеялась.
Мама вышла с батоном под мышкой.
— Ну что, до парка?
— До парка, мама.
