Вера держала пинцет так, словно это был скальпель хирурга, а не инструмент геммолога. Под лампой холодного света крошечный изумруд вспыхивал зеленым огнем, открывая свои затаенные трещины и включения. Рабочий день заканчивался, и тишина в квартире была густой, приятной, как дорогой бархат.
Звонок телефона разрезал этот покой. На экране высветилось «Мама». Вера глубоко вздохнула, аккуратно положила камень в футляр и нажала на зеленую кнопку, стараясь настроить голос на мягкость. Она всё ещё надеялась, что годы раздельного проживания научили родных хоть какой-то деликатности.
— Да, мам, я слушаю.
— Верочка, здравствуй. Ты дома? Мы тут подумали с Наташей… В общем, Катюша завтра к тебе приедет. У неё сессия начинается, а в общежитии, сама понимаешь, тараканы и шум. Ей нужно спокойствие.
Вера прикрыла глаза. Опять. Ни вопроса «удобно ли тебе», ни просьбы. Просто факт.
— Я же говорила в прошлый раз. У меня одна комната. Я работаю дома по вечерам. Мне нужна тишина, а Кате — свобода. Я не смогу её принять.
— Глупости не говори, — голос матери зазвучал жестче, привычно набирая обороты. — Где ты работаешь? Камушки свои перебираешь? Это можно и на кухне делать. Она тебе мешать не будет. Девочка взрослая, тихая.
— НЕТ.
— Что значит «нет»? — мать явно растерялась, наткнувшись на мягкую, но стену. — Вера, это твоя племянница. Ты её нянчила, она тебя любит. Не веди себя как эгоистка. Мы билеты на поезд не брали, она на машине с друзьями доберется. Утром будет.
— Мама, я прошу тебя услышать меня. Я не приму гостей. Ни на день, ни на месяц. Это моя квартира, и я не хочу его делить. Пожалуйста, отмените поездку или снимите ей хостел.
— Ты совсем совесть потеряла в своем городе, — тон сменился на обиженный, давящий на жалость. — Сестра последнюю копейку считает, а ты… Ладно, поговорим, когда остынешь.
Трубка отключилась. Вера посмотрела на погасший экран. Надежда на понимание таяла, как снег на реагентах, оставляя грязный след.
Утро началось с настойчивого, требовательного звонка в дверь. Вера замерла с чашкой в руке. Они всё-таки сделали по-своему. Они даже не сомневались, что их напор сломает её отказ, как ломал всегда.
На пороге стояла Катя. Двадцать лет, яркий макияж, взгляд, в котором смешивались вызов и скука. Рядом громоздился огромный пластиковый чемодан цвета фуксии, занимая половину лестничной клетки.
— Привет, теть Вер! — Катя улыбнулась. — Ну ты чего домофон отключила? Я еле прорвалась с соседями. Тяжесть какая, ужас. Поможешь затащить?
Вера не сдвинулась с места, перекрывая проход своим телом.
— Здравствуй, Катя. Я же сказала твоей бабушке, что не смогу тебя принять.
— Да ладно тебе, — племянница махнула рукой с длинными, хищными ногтями. — Бабуля сказала, ты просто поворчишь и успокоишься. Дай пройти, я с дороги в душ хочу, а потом спать.
Катя попыталась протиснуться мимо, толкая чемоданом ногу Веры. Этот жест — бесцеремонный, хозяйский — стал той самой каплей. Разочарование сменилось холодной, ясной злостью.
— СТОЯТЬ, — Вера уперлась ладонью в плечо девушки, останавливая движение. — Ты не зайдешь.
— В смысле? — Катя перестала улыбаться. — Теть Вер, ты чего? Мне реально некуда идти. Мать сказала, что тут я буду жить.
— Мать ошиблась. Разворачивайся.
— Ты что, больная? — голос племянницы стал визгливым. — Я устала! Я никуда не пойду! Мы родственники, ты обязана!
— Я обязана платить налоги и соблюдать уголовный кодекс. Всё. Уходи.
В этот момент из лифта вышла Наташа. Старшая сестра. Видимо, она сопровождала «девочку» для надежности, чтобы продавить оборону.
— И что тут за концерт? — Наташа сразу пошла в атаку, не тратя время на приветствия. — Вера, ты совсем одурела? Ребенка на пороге держишь? А ну отойди!
*
Вера смотрела на сестру. Постаревшая, но всё такая же уверенная в своём праве распоряжаться чужими жизнями. Наташа по-хозяйски схватила ручку чемодана и дернула его на себя, пытаясь вкатить в прихожую, буквально тараня Веру.
— УБРАЛА РУКИ! — рявкнула Вера так, что в подъезде зазвенело эхо.
Наташа отшатнулась, вытаращив глаза. Она никогда не слышала, чтобы младшая повышала голос.
— Ты как с сестрой разговариваешь? — зашипела она, приходя в себя. — Мы, значит, к ней со всей душой, а она… Ты хоть понимаешь, сколько мы денег потратили на дорогу? Мы рассчитывали на эту квартиру!
— Ваши расчеты — ваши проблемы! — Вера шагнула вперед, вытесняя их на площадку. — Я сказала «нет» вчера. Я говорю «нет» сегодня.
— Да кому ты нужна со своим «нет»! — заорала Катя, её лицо исказилось злобой. — Мама, скажи ей! Мы же уже сдали мою комнату жильцам! Мне жить негде!
Вот оно. Истина вылезла наружу, как грыжа.
Вера рассмеялась. Коротко, зло, без веселья.
— Ах, вот как. Вы сдали комнату, получили деньги, а меня поставили перед фактом? Решили, что Вера стерпит? Вера подвинется?
— А что тебе стоит? — Наташа перешла на визг. — Живешь одна, как королева! У нас долги, нам деньги нужны! А ты жируешь! Могла бы и помочь, не переломилась бы! Подумаешь, племянница на раскладушке поспит!
— Вон, — тихо сказала Вера.
— Что?
— ВОН отсюда! — заорала Вера, хватая чемодан за ручку.
Она с силой толкнула тяжелый пластиковый короб. Чемодан покатился, ударился о ногу Наташи. Сестра взвизгнула.
— Ты сумасшедшая! Я на тебя заявление напишу!
— Пиши! — Вера схватила Наташу за рукав куртки и с силой оттолкнула от своей двери. Она не боялась. Руки, привыкшие держать драгоценные камни, оказались на удивление сильными. — Хоть Папе Римскому пиши! Выметайтесь из моей квартиры! Сейчас же!
Катя попыталась проскочить в щель, пока Вера толкала мать. Но Вера развернулась и жестко схватила племянницу за волосы, разворачивая её к лифту.
— Руки убери! — заверещала Катя.
— Убралась отсюда! Живо! — лицо Веры было близко, в глазах не было ни капли той удобной девочки-подростка. Там был лед. — Ещё шаг в мою сторону, и я спущу вас с лестницы. Я не шучу.
*
Наташа и Катя жались к стене у лифта. Вера стояла в дверном проеме, тяжело дыша. Её трясло, но не от страха, а от адреналина освобождения.
— Ты пожалеешь, — прошипела Наташа, потирая ушибленную ногу. — Ты останешься одна. Мы от тебя откажемся. Матери позвоню, у неё сердце встанет. Ты нас предала.
— Предательство — это считать родного человека бесплатным общежитием, — отчеканила Вера. — Предательство — это врать.
Лифт звякнул, открывая двери.
— Куда нам идти? — вдруг жалобно, по-детски спросила Катя. Вся её наглость слетела, как шелуха. — Мам, мы же квартиру сдали… Деньги уже потратили на твои кредиты…
Наташа злобно дернула дочь за руку.
— Заткнись. Поехали. Найдем что-нибудь. А ты, — она ткнула пальцем в сторону Веры, — ты для нас умерла. У тебя нет семьи.
Вера посмотрела на них. На нелепый розовый чемодан. На перекошенные злобой лица.
— Ошибаешься, Наташа. У меня есть семья. Это я сама. И я себя в обиду больше не дам.
Она сделала шаг назад и тихо закрыла тяжелую металлическую дверь. Щелкнули замки. Один оборот. Второй. Третий. Этот звук был прекраснее любой музыки.
*
Вечер опустился на город мягкими сумерками. В кафе было немноголюдно. Пахло корицей и жареными зернами. Лена помешивала ложечкой латте, внимательно глядя на подругу.
— И что, они правда уехали?
— Я видела в окно, как они грузились в такси, — Вера улыбнулась, и эта улыбка была спокойной. — Потом мама звонила. Пятьдесят пропущенных. Я заблокировала всех.
— Жестко, — протянула Лена, но в её голосе было одобрение.
— Необходимо. Знаешь, Лен, Наташа проговорилась в коридоре. Они не комнату сдали. Они сдали всю квартиру Наташи. На год. Взяли деньги вперед, чтобы покрыть какие-то старые долги и, кажется, купить Наташе шубу или что-то в этом духе. Они планировали, что Катя будет жить у меня, а Наташа переедет к маме. А теперь…
— А теперь у них деньги потрачены, жилья нет, и Кате негде жить?
— Именно. Им придется снимать жилье втридорога, посуточно, пока не найдут вариант. Те деньги, что они взяли у жильцов, улетят за пару месяцев. Они сами себя загнали в яму своей жадностью.
Вера отпила чай. Он был горячим и удивительно вкусным.
— Тебе их жаль? — спросила Лена.
Вера посмотрела на улицу. Фонари зажигались один за другим.
— Мне жаль ту шестнадцатилетнюю девочку, которой я была. Которая думала, что любовь нужно заслуживать рабским трудом. А этих женщин… Нет. Они получили ровно то, что принесли с собой.
Телефон на столе коротко вибрировал, но экран оставался черным. Вера знала, что больше никогда не возьмет трубку, чтобы услышать претензии. Она выбрала себя. И это был самый драгоценный камень в её коллекции.
