Год назад, в тесной прихожей чужого дома, Артём поставил бокал на полку и заговорил так, чтобы услышали все восемь человек за столом. Он говорил спокойно, почти скучно, и от этого спокойствия воздух стал плотным. Ксения ещё держала в руках пальто, которое собиралась повесить.
— Друзья, я вам скажу, а вы сами решайте, — начал Артём. — Моя жена гуляет. Задерживается, переписывается, улыбается в телефон. Я не слепой.
— Артём, ты не слепой, ты просто громкий, — Ксения повесила пальто и повернулась к столу. — Это разные болезни, и лечатся они по-разному.
— Не переворачивай! Я год замечал. Год!
— Ты год замечал, а сказать решил под салат? Удобно. Свидетели сытые, возражать лениво.
За столом кто-то кашлянул, кто-то уткнулся в тарелку. Хозяин квартиры, Никита, растерянно потянулся к бутылке, будто она могла всё исправить. Ксения обвела гостей взглядом и улыбнулась одними губами.
— Факты у тебя есть? — спросила она. — Имя, адрес, время. Хоть что-то, кроме твоего вдохновения.
— Мне факты не нужны, я чувствую!
— Прекрасно. Чувствуешь ты сильно, а вот доказываешь слабо. Знаешь, кто ещё так работает? Гороскопы.
Она вышла, не хлопнув дверью, и это оказалось громче хлопка. Дома, в съёмной квартире, где они прожили два года, Ксения собрала вещи за полтора часа. Артём стоял в проёме и наблюдал, будто зритель, купивший дешёвый билет.
— Ты никуда не уйдёшь, — сказал он.
— Уйду. Я уже ушла, просто ты ещё не заметил, как и всё остальное.
Первые недели Артём звонил по три раза в день. Голос его прыгал: то приказ, то жалоба, то снова приказ.
— Возвращайся. Хватит цирк устраивать.
— Цирк устроил ты, я всего лишь ушла из зала, — отвечала Ксения. — Билет был неинтересный, артист один и тот же.
— Я был прав! Ты сбежала, потому что виновата!
— Артём, по такой логике все, кто выходит из горящего дома, — поджигатели.
Одновременно он рассказывал знакомым свою версию, аккуратную и удобную. Мол, застал, мол, догадался, мол, вот и подтверждение — сбежала. Слухи ползли, как масляное пятно по скатерти, и Ксения узнавала о себе новости от людей, которых не видела годами.
Потом начались деньги.
— Квартиру мы снимали вместе, — заявил он однажды. — Половина аренды твоя. Пятьдесят процентов, каждый месяц.
— Я там не живу.
— Договор на нас двоих!
— Договор — не приворот, Артём. Я не буду платить за воздух, которым ты дышишь в одиночку. Хочешь дешевле — переезжай в комнату, хочешь просторнее — работай.
— Ты мне должна!
— Я тебе должна одно: правду. Держи бесплатно — ты меня оболгал при людях, а теперь выставляешь счёт. Это уже не жадность, это творчество.
Он бросил трубку. А через месяц пошёл к матери.
Лариса Петровна поначалу была целиком на стороне невестки. Когда ей передали, что именно сын наговорил при гостях, ей самой захотелось влепить ему затрещину — чтобы язык впредь придерживал. Но потом Артём стал приходить с одним и тем же разговором, и разговор этот всегда заканчивался суммой.
— Мне не хватает, — говорил он. — Я один тяну аренду. Она ушла и радуется.
— Сынок, а может, поменьше квартиру?
— Мне некогда переезжать!
Деньги уходили немалые, месяц за месяцем, и мысли Ларисы Петровны потихоньку разворачивались. А почему всё-таки ушла? Ну поругались, ну оскорбил — так объяснись, докажи, что чиста, и живи дальше. Взяла и хлопнула дверью, а платит теперь мать.
С этой новой мыслью она и приехала к сыну без предупреждения — привезла сумку продуктов и очередную сумму. Дверь открыла женщина в его футболке, босая, с мокрыми волосами.
— Вы к кому? — спросила женщина.
— Я к сыну. А вы, простите, кто в этой квартире?
— Я Жанна. Мы с Артёмом… близки.
Лариса Петровна поставила сумку на пол очень аккуратно, будто в ней было стекло.
— Обувайтесь, Жанна. И идите.
— Вы не имеете… мы взрослые люди!
— Взрослые люди у меня в подъезде не разгуливают босиком. Дверь налево, там же лифт.
Жанна оделась под её взглядом за две минуты и вышла. Артём выскочил из комнаты, когда щёлкнул замок, — и получил ту самую пощёчину, которую мать держала в себе целый год.
— Ты что делаешь?! — заорал он, схватившись за лицо. — При ней! Ты меня при ней отчитала!
— Я тебя отчитала при себе. Ей повезло, что она успела уйти.
— А что я должен был?! Моя жена спит с кем-то, а я, значит, хуже?!
— Стоп, — Лариса Петровна выпрямилась. — Имя.
— Что?
— Имя того, с кем спит Ксения. Адрес. День недели. Ты год трубишь — давай хоть один факт.
— Я чувствую!
— Ты чувствуешь. А я вижу: в квартире, за которую платит твоя мать, ходила чужая женщина в твоей футболке. Вот это — факт. Разница между тобой и Ксенией в том, что у неё нет ни одного доказательства против неё, а у тебя они только что вышли в лифт.
Артём заходил по комнате, дёргая руками.
— Ты на её стороне!
— Я на стороне мозгов, сынок. Тебе бы тоже заглянуть.
Она смотрела на него и понимала слишком много сразу. Друзей у него — двое со школы да пара знакомых. Разговаривать он не умеет: месяцами может жить, не открывая рта. С женщинами всегда было туго, и то, что Ксения когда-то согласилась стать его женой, было чудом, каких в жизни не выдают дважды.
И это чудо ушло. Значит, решила Лариса Петровна, надо вернуть.
Адрес она добыла через подружек Ксении — благо повод был железный, день рождения на носу. Пришла с тортом, поставила его на стол в маленькой чистой комнате и села, не дожидаясь приглашения.
— Год обид — не многовато ли? — недовольно сказала она. — Собирайся и вернись к сыну!
— Здравствуйте, Лариса Петровна. Торт, судя по всему, с начинкой из требований.
— Ксюша, погуляла — и хватит. Мужик один, аренда одна, всё разваливается.
— Разваливается то, что плохо построили. Я тут при чём?
— Ты жена! Поссорились — надо было объясниться, а не бежать.
— Объясниться с человеком, который выступил перед восемью гостями? — Ксения улыбнулась. — Я не оправдываюсь на стадионах. У меня голос слабый, а совесть сильная.
— Все ссорятся! Слово сказал — переживёшь.
— Слово сказал — и год повторял. Вы ведь тоже сначала считали, что он мерзость сказал. Что изменилось? Деньги? Аренда стала весомее правды?
Лариса Петровна поджала губы. Ксения взяла телефон и набрала номер.
— Секунду. Один звонок, и продолжим.
— Кому ты…
— Валерию Ивановичу.
Она включила громкую связь и положила телефон на стол.
— Валерий Иванович, здравствуйте. Тут ваша жена сидит у меня, и у нас с ней спор. Скажите честно: вы Ларисе доверяете?
— Ксюша, ну какой доверяю, — раздался тяжёлый голос. — Она у меня ходит непонятно куда. Вырядится, глаза подведёт — и на два часа задерживается. Улыбается кому-то в подъезде. Я всё вижу.
Лариса Петровна выпрямилась, как от укола.
— Валера?!
— И платье это красное, — продолжал голос. — Тридцать лет прожили, а я до сих пор не уверен, что она мне верна. Наверняка есть кто-то.
— Ты что говоришь, при невестке?! — она задохнулась. — Валера, ты в своём уме?! Я тебе тридцать лет…
— Спасибо, Валерий Иванович, — спокойно сказала Ксения и нажала отбой. — Роль исполнена блестяще.
В комнате стало очень тихо. Лариса Петровна сидела красная, руки лежали на коленях камнями.
— Что… что это было?
— Спектакль. Я попросила вашего мужа обвинить вас в измене без единого доказательства. Ровно то, что сделал ваш сын. Только он делал это не по телефону и не при одной невестке, а при полном столе, и повторял целый год.
— Ты… ты меня…
— Я вам показала. Как самочувствие? Весело? — Ксения наклонилась чуть вперёд. — А теперь представьте, что это был не спектакль. Что Валерий Иванович сказал бы это при своих друзьях, а потом ещё месяцами объяснял им, почему был прав. Вы бы улыбались и собирали вещи обратно к нему?
— Прекрати.
— Я не начинала. Я только принесла зеркало. Оно, знаете, дешёвое, зато честное.
Лариса Петровна встала так резко, что стул качнулся. Слова застряли, и вышли не те, что хотелось.
— Ты змея. Тебя приняли в семью, а ты…
— Меня в семью приняли, а потом при людях оболгали. Вы решайте: обидно вам за сына или за правду. Только не путайте.
— Чтоб тебя, — выдохнула женщина уже в дверях. — Чтоб тебе такое же вернулось!
Она шла по лестнице и слышала собственное дыхание. В голове стояло одно: Жанна, босая, в футболке сына. И понимание, от которого делалось вдвойне тошно: невестка права. Кругом виноват её собственный мальчик.
Телефон зазвонил, когда она вышла на улицу.
— Ну что? — жадно спросил Артём. — Поговорила? Когда она вернётся?
— Никогда.
— Как никогда?! Ты же обещала!
— Я обещала поговорить. Я поговорила. Ты ей больше не муж, а история, которую женщины рассказывают подругам.
— Ты не понимаешь!
— Понимаю. Слушай внимательно, повторять не буду. Подавай на развод сам, не тяни. С этого месяца аренду платишь ты. Ни рубля от меня больше не будет.
— Что?! Мама!.. У меня через неделю платёж!
— У тебя через неделю платёж, а у меня через тридцать лет брака чужая женщина в квартире, которую я оплачиваю. И к нам не приезжай — мы с отцом не пустим. Порог у нас узкий, тебе не пролезть.
— Да ты… да это всё она! Она тебе голову…
Гудки.
Артём остался стоять посреди комнаты, где всё было слишком просторно и слишком дорого. Он считал в голове: денег в притык, платёж на носу, помощи нет. И внутри у него складывалась удобная схема, в которой виноватой оказывалась одна.
Это она начала. Она ушла. Она бросила его один на один с арендой. Она не подавала на развод — значит, держала на крючке. Она не звонила, не мирилась, не объяснялась. Она, она, она.
Пикнуло сообщение. Жанна.
«Твоя мать меня унизила. Ты обязан извиниться. Я приму извинения, если сходим в нормальный ресторан».
Ресторан. Счёт. Ещё расходы. Артём набрал двумя пальцами, быстро, не перечитывая: «Отстань. Надоела. Сама виновата».
Отправил — и сразу пожалел. Написал бы иначе, помягче, ещё пару недель протянул бы. И тут же нашёл виноватую: если бы Ксения не устроила весь этот балаган, у него не было бы никакой Жанны, и злиться было бы не на кого, и жил бы он спокойно.
Он сел на край дивана и открыл приложение банка. Матери он так и не сказал, что давно активировал кредитную карту. Двести восемьдесят четыре тысячи минус, платёж по аренде через семь дней, любовница обижена, жена свободна, родители закрыли дверь.
Очень плохо. Плохо настолько, что даже искать виноватых стало некогда.
Ксения тем вечером убрала торт в холодильник целиком. Разрезала его на следующий день, в свой день рождения, с двумя подругами, и первой её фразой было:
— Девочки, поднимаю за диагностику. Год назад мне поставили диагноз при гостях, а я вылечилась переездом.
