Надежда толкнула дверь плечом — руки были заняты деревянным ящиком с образцами. Двенадцать изразцов, каждый по килограмму, глина ещё не до конца отдала тепло после печи. В коридоре горел свет, из комнаты бубнил телевизор.
— Егор, помоги, пожалуйста! — крикнула она, придерживая ящик коленом.
— Сейчас, — отозвалось из комнаты.
«Сейчас» длилось до тех пор, пока она не поставила ящик сама, не разулась, не повесила куртку и не дошла до дверного проёма. Егор лежал на диване, подложив под голову подушку, и переключал каналы. На журнальном столике стояла пустая тарелка с вилкой и кружка.
— Я уже, — сказала она.
— Вот и умница, — не поворачивая головы. — Что там у тебя, кирпичи?
— Изразцы. Пробная партия для печи в усадебном флигеле. Двенадцать штук, я их три дня расписывала.
— Красота, — сказал Егор. — Покажешь потом.
Она прошла на кухню, увидела раковину и постояла секунды три. Сковорода, кастрюля, две тарелки, доска с луковой шелухой. Всё это утром было чистым.
— Егор.
— М?
— Ты ел в двенадцать. Сейчас девять вечера. Девять часов посуда стояла.
— Так ты же придёшь и помоешь, — искренне удивился он. — Я с ночной смены, я спал.
— Я тоже приду и лягу спать. Только сначала посуда, потом стирка, потом ужин на завтра.
— Ну так это твоё, — сказал он и наконец посмотрел на неё. — Надюш, ну ты чего завелась? Я на кране двенадцать часов, у меня спина как доска. Я деньги приношу.
— Приносишь, — согласилась она. — И я приношу. Причём в последние полгода я приношу больше.
— Это временно, — быстро сказал Егор. — У нас объект заморозили, весной раскрутится.
Она включила воду. Вода была холодная, потом стала горячая, и это было единственное, что в этом доме менялось само.
— Дело не в деньгах, — сказала она через плечо. — Дело в том, что я работаю, а потом работаю ещё раз. А ты работаешь и ложишься.
— У моего отца так было всю жизнь, — пожал плечами Егор. — Пришёл, поел, лёг. И ничего, нормальная семья, тридцать лет прожили.
— А у моих родителей отец с матерью на кухне вдвоём стоят. Папа блинчики печёт лучше, чем мама. И полы он моет, потому что у мамы колени.
— Ну и молодец твой папа, — хмыкнул Егор. — Каждому своё.
Надежда вытерла руки о полотенце и повернулась.
— Ты чего в диван врос? Или неси в дом деньги, или бери на себя половину дел по дому!
Он даже сел от неожиданности. Пульт остался в руке, как маленький щит.
— Так, стоп. Ты меня сейчас упрекнула деньгами?
— Я тебе предложила выбор. Один из двух. Любой.
— А третий есть?
— Третьего нет.
— Есть, — сказал Егор и снова лёг. — Третий — ты успокаиваешься, и мы живём как жили.
***
Три недели она долбила эту стену. Не криком — расчётом, потому что крик в этом доме проваливался, как в вату.
Она завела лист бумаги и повесила его на холодильник. Слева — что делает она, справа — что делает он. Слева получилось четырнадцать пунктов, справа — два: вынести мусор и «починить бачок в ванной, обещано в августе».
— Это что за бухгалтерия? — спросил Егор, жуя.
— Это факты. Я их не выдумала, я их записала.
— А если я сейчас впишу «работа»? Это сразу двенадцать часов.
— Впиши. И я впишу свою. У меня девять в мастерской плюс дорога. Останется шесть вечерних часов — вот их и делим.
Он молчал долго. Потом отложил вилку.
— Надь, а ты не устала быть правой?
— Я устала быть одна в квартире, где нас двое.
Что-то в этих словах его зацепило. На следующий день он вымыл посуду — не всю, но вымыл. Через день пропылесосил. Ещё через день она пришла, а он стоял у плиты и переворачивал котлеты лопаткой, держа её как рычаг, осторожно, будто груз над головами людей.
— Ты чего? — растерялась она.
— Ужин, — буркнул Егор. — Не смотри так, я не отравить хочу.
Она засмеялась и обняла его сзади. Он дёрнул плечом, но не отстранился.
Две недели было хорошо. По-настоящему хорошо: он вставал раньше, чистил раковину, вешал бельё — криво, прищепками через одну, но вешал. Она перестала считать пункты на листке и сняла его с холодильника.
А потом приехала Зинаида Марковна.
Она приехала с сумкой на колёсиках, и позвонила в дверь ровно в тот момент, когда Егор, встав на четвереньки, отмывал тряпкой угол под батареей — там осела глиняная пыль из ящика.
— Открыто! — крикнул он.
Зинаида Марковна вошла, поставила сумку и замерла.
— Егорушка. Ты чего это делаешь?
— Пол мою.
— На корячках?
— Ну а как его ещё.
Она перевела взгляд на Надежду. Надежда стояла с мокрыми руками — она в этот момент застирывала рабочий халат.
— Надежда, — сказала свекровь ровно. — Я, конечно, извиняюсь. Но вам не стыдно?
— За что?
— Мужик на полу ползает. Он у меня кран водит, он груз на высоту восемьдесят метров подаёт, у него руки золотые. А вы из него половую тряпку сделали.
— Мы делим дела пополам, — спокойно сказала Надежда. — Я тоже работаю.
— Работаете вы, — свекровь оглядела её халат в глиняных потёках. — Горшки лепите.
— Изразцы. Печные изразцы. Их потом ставят в дома, и они стоят по сто лет.
— Горшки, — повторила свекровь. — Егор, встань. Встань, я сказала. Мне на тебя смотреть больно.
И он встал.
Вот это было самое худшее. Не слова — движение. Он поднялся с колен, отряхнул ладони, положил тряпку в ведро и пошёл в комнату. Сел на диван. Взял пульт.
— Вот так, — удовлетворённо сказала Зинаида Марковна. — Отец твой за тридцать лет ни разу тряпку в руки не взял, и я не умерла.
— Он и по дому ничего не делал, — вставил Егор.
— И правильно. Мужчина в доме — это стена. А не швабра.
Надежда стояла в коридоре и слушала, как стена садится на диван и включает футбол.
Вечером, когда свекровь ушла в комнату спать, Надежда села рядом с мужем.
— Егор. Ты две недели был другим человеком.
— Я был тем же. Просто подыграл тебе.
— Подыграл?
— Ну. Тебе надо было — я сделал. Ты успокоилась?
— То есть это была услуга. Одолжение.
— Считай так.
Она помолчала.
— Егор, я не хочу одолжений. Я хочу, чтобы ты жил в этом доме, а не гостил в нём.
— Я тут живу.
— Ты тут лежишь. Есть разница между глаголами.
— Опять началось, — он прибавил звук. — Мать права была. Стоит мужику один раз прогнуться, потом всю жизнь в три погибели.
— Я тебя не гнула. Я просила разделить.
— У матери своё мнение.
— А у тебя своё есть?
Он не ответил. На экране кто-то забил, и трибуны заревели.
***
Ещё месяц она пыталась. Говорила утром — он спешил. Говорила вечером — он спал. Писала — он отвечал смайликом.
Она считала не обиды, она считала суммы. Оказалось, что за последние семь месяцев из общей аренды в тридцать четыре тысячи двадцать три платила она. Коммуналку — она. Продукты — пополам, но «пополам» означало, что он покупал мясо и пиво, а она всё остальное.
В субботу Надежда положила перед ним листок. Новый, с цифрами.
— Что это?
— Наш бюджет за полгода. Читай.
Егор пробежал глазами.
— И чего?
— Ты говорил: я приношу деньги, ты делаешь дом. Хорошо. Но денег ты приносишь меньше меня, а дом не делаешь вообще. Значит, договор не выполняется ни по одному пункту.
— Ты меня сейчас как на планёрке разбираешь.
— Я тебя не разбираю. Я тебе показываю, что я в этом доме тяну одна. А то, что тянут в одиночку, называется не семьёй. Это называется — работа с проживанием.
— Красиво сказала, — он отодвинул листок. — Ты чего добиваешься? Чтоб я тебе в ноги упал?
— Я добиваюсь, чтобы ты взял на себя половину. Любую. Выбери сам — я подстроюсь.
— Я выбираю деньги, — сказал Егор. — Весной объект разморозят, будет премия.
— Весна была. Потом лето. Сейчас ноябрь.
— Значит, следующая весна.
Надежда встала.
— Хорошо. Тогда я делаю свой выбор.
Она собиралась два дня. Сложила инструменты, формы, кисти, книги по керамике, одежду. Егор ходил мимо и делал вид, что смотрит телевизор, но звук был выключен.
— Ты серьёзно? — спросил он на второй вечер.
— Абсолютно.
— К родителям?
— К Вере. У неё комната свободная.
— Ага. Забастовка, — усмехнулся Егор. — Ну давай, побастуй. Неделю. Больше не выдержишь.
— Егор, слушай внимательно. Квартира съёмная, договор оформлен на тебя. Я отсюда съезжаю, значит, аренда — твоя. Коммуналка — твоя. Продукты — твои. Стирка, уборка, глажка — твои.
— Это что, наказание?
— Это арифметика. Ты хотел третий вариант — вот он. Ты живёшь как хочешь. Просто теперь полностью за свой счёт.
Он смотрел на неё и всё ещё улыбался — уголком рта, недоверчиво.
— Вернёшься.
— Я тебе даже адрес оставлю, — сказала Надежда. — Не для возврата. Для документов.
***
Егор продержался в квартире девятнадцать дней.
На четвёртый закончились чистые вещи, и он купил себе новые, потому что стиральная машина писала на дисплее непонятный код. На седьмой он перестал открывать холодильник, потому что там завяло всё, что в нём было. На двенадцатый пришёл счёт за коммунальные, и сумма показалась ему опечаткой. На пятнадцатый хозяйка квартиры написала про аренду.
Он позвонил матери.
— Мам, я к тебе приеду. Пожить.
— Конечно, сынок. А эта твоя?
— Ушла. Забастовку устроила. Ничего, погуляет и вернётся.
Первую неделю Зинаида Марковна кормила его блинчиками и жалела. Вторую — кормила и молчала. На третью положила перед ним сумку.
— Егор, сходи в магазин за картошкой. И мусор вынеси. И полку в ванной прикрути, второй месяц на одном гвозде висит.
— Мам, я после смены.
— Я тоже после смены, между прочим. Я сорок лет после смены.
— Ты на пенсии.
— Я подрабатываю. Гардероб в спорткомплексе, двенадцать часов на ногах.
Он вздохнул и не встал.
— Мам, ну это же женская работа. Ты сама так говорила. Мужчина — стена, а не швабра. Твои слова.
Зинаида Марковна открыла рот и вдруг обнаружила, что возразить нечем.
— Я про Надежду говорила.
— А какая разница? Пол есть пол.
— Егор!
— Что «Егор»? Ты меня с колен подняла. Спасибо.
С этого дня в квартире Зинаиды Марковны началась тихая, вязкая война. Она мыла посуду и гремела ей громче обычного. Он делал звук телевизора чуть выше. Она вздыхала в коридоре. Он не слышал.
— Ты у меня один жилец или двое? — не выдержала она однажды.
— Один. Я твой сын.
— Сыну тридцать четыре года.
— И что, теперь мне полы драить?
— Теперь тебе хотя бы за собой мыть!
— Мам, — сказал он терпеливо, как объясняют ребёнку. — Ты меня всю жизнь учила, что мужик этим не занимается. Я выучил. Претензии к преподавателю.
Она ушла в комнату и села на кровать. Сидела долго, пока в на кухне не хлопнула дверца холодильника.
***
У Веры была двухкомнатная квартира, доставшаяся от бабушки, вторая комната пустовала третий год — с тех пор, как Вера развелась.
— Располагайся, — сказала она, освобождая шкаф. — Только предупреждаю: я встаю в пять. У меня объект в Полозово, там печь на два этажа.
— Ты кладёшь печи, — в который раз с уважением произнесла Надежда. — Женщина-печник. Я до сих пор привыкнуть не могу.
— Двенадцать лет кладу. Меня заказчики сначала за прораба принимают, потом за уборщицу, потом смотрят чертёж и затыкаются.
Первый месяц был тяжёлый. Мастерская, где работала Надежда, стояла на боку: хозяин, Аркадий Ильич, человек добрый и совершенно неспособный к счёту, задерживал зарплату и путал заказы. Из шести человек осталось трое.
— Надя, ну ты же понимаешь, — разводил он руками. — Сезон плохой. Кому сейчас изразцы.
— Всем, кто строит камины. Их только в нашем районе четырнадцать объектов.
— Ну так их же надо найти.
— Так давайте найдём.
Она искала по вечерам. Писала печникам, ездила на стройки, показывала образцы. Вера возила её на своей машине и вламывалась вместе с ней в бытовки, где мужики смотрели на них, как на цирк.
— Девушки, вам чего?
— Изразец на печь хотите? Наш, местный, ручная роспись, обжиг восемьсот шестьдесят градусов.
— А цена?
— Ниже привозного на четверть. И бой мы меняем за свой счёт.
К февралю мастерская вышла в ноль. К апрелю у них было одиннадцать заказов, включая гостевой дом на озере — семьдесят два изразца с ромашковым узором.
Деньги всё равно текли сквозь пальцы: Аркадий Ильич покупал глину не там, где дешевле, а там, где привык, и платил за доставку вдвое.
— Аркадий Ильич, продайте нам мастерскую, — сказала Надежда в мае.
— Че? — засмеялся он. — У вас пуговицы за душой нет.
— Рассрочка. Два года. Первый взнос — с ромашкового дома.
Он думал неделю. Потом согласился — не столько из-за денег, сколько из-за того, что устал.
Дальше был год, который Надежда предпочитала не вспоминать в подробностях. Она спала по пять часов. Вера брала кредит под свою квартиру и потом полгода расплачивалась. Они сами разгружали глину, сами таскали ящики, сами стояли у печей ночью, потому что обжиг нельзя оставить.
— Надь, — сказала Вера однажды в три часа ночи, сидя на перевёрнутом ящике. — А если не вытянем?
— Вытянем.
— Ты откуда знаешь?
— Я не знаю. Я решила.
Они вытянули. Через год в мастерской работало семь человек, через полтора — двенадцать. Появился свой сайт, потом заказ от строительной компании на серию каминных облицовок, потом договор с музеем-усадьбой на восстановление печного декора в двух залах. Название у них было простое: «Печной двор». Вера клала, Надежда одевала.
Она купила однокомнатную квартиру в старом доме с высокими потолками. Поставила там маленькую печь-голландку с белым изразцом и синей птицей на дверце.
***
Зинаида Марковна пришла в мастерскую в конце сентября.
Она постояла у ворот, разглядывая вывеску, потом вошла в цех, где на стеллажах сохли плитки, и увидела Надежду — в фартуке, с планшетом в руках, объясняющую что-то двум молодым девушкам.
— Надежда.
Надежда обернулась. Секунды три ушли на узнавание.
— Зинаида Марковна. Здравствуйте.
— Здравствуй. Хорошо у вас тут. Просторно.
— Спасибо. Вы по делу?
— По делу, по делу. Мы можем поговорить? Пять минут.
Они вошли в маленький кабинет — стол, два стула, на подоконнике ряд образцов.
— Я вас слушаю, — сказала Надежда, не садясь.
— Я, человек прямой. Я к вам с миром. Хватит уже, два года прошло. Пора мириться.
— Мириться нам не с чем. Мы не ссорились. Мы разошлись.
— Так вы же и не разведены даже!
— Разведены. В прошлом марте, заочно, Егор просто не приходил.
Зинаида Марковна моргнула.
— Он мне не сказал.
— Возможно, не заметил.
Свекровь села, хотя её не приглашали, и заговорила быстро, тепло, почти нараспев:
— Надя, послушайте. Егор изменился. Ей-богу, изменился. Он другой человек стал. Спокойный, серьёзный, не пьёт совсем, ну то есть по праздникам, как все. Руки золотые — вот прямо золотые, любую технику поднимет, кран водит лучше всех на площадке. Он вас вспоминает. Он про вас говорит: Надька умная была, я дурак. Он хозяйственный стал! Он мне на даче теплицу поставил. Он бы вам такой поддержкой был, такой опорой. Вы посмотрите, вы женщина одинокая, при деле, при деньгах — а мужчины рядом нет. А тут свой, проверенный, родной.
Надежда слушала не перебивая. Потом села напротив и положила ладони на стол.
— Зинаида Марковна, я вас внимательно выслушала. Скажите честно: вы сами в это верите?
— Конечно!
— Тогда у меня один вопрос. Если он такой золотой, спокойный, хозяйственный, если он опора и надежда, теплицу ставит, руки золотые, — почему вы его так настойчиво пристраиваете? Зачем сбагривать сокровище?
Зинаида Марковна открыла рот и закрыла.
— Я не сбагриваю.
— Вы полтора года живёте с ним вдвоём. Скажите, он у вас посуду моет?
Молчание.
— Мусор выносит?
Молчание.
— Картошку из магазина носит?
— Он работает, — тихо сказала свекровь.
— Я тоже работаю. У меня двенадцать человек и печи, которые нельзя бросить. Только я после работы ещё и живу: стираю, готовлю, мою. И мне никто не подаёт это как подвиг.
— Надя…
— Вы его научили, — сказала Надежда без злости, ровно. — Помните, как вы его с пола подняли? Он мыл угол под батареей, а вы сказали: встань, мне смотреть больно. Он встал. И до сих пор стоит. Вернее, лежит.
Зинаида Марковна сжала ручки сумки.
— Я как лучше хотела. Я его берегла.
— Вы его сберегли. Полностью. В заводской упаковке. Только теперь эта упаковка стоит у вас в квартире, занимает диван и требует ужин.
— Он мой сын!
— Он ваш сын, — согласилась Надежда. — Именно поэтому он останется у вас. Меня в этой схеме больше нет.
Свекровь поднялась. Лицо у неё стало сухое, жёсткое.
— Гордая стали.
— Нет. Считать научилась. Я два года считала каждый рубль и каждый час. Теперь я знаю цену и тому, и другому.
— Вы одна останетесь.
— Я не одна. У меня двенадцать человек, подруга, родители и печь с синей птицей. Этого достаточно, чтобы не брать в дом того, кого выносить придётся мне же.
Зинаида Марковна дошла до двери и обернулась.
— Он придёт к вам. Он собирался.
— Пусть приходит. Только предупредите: у меня в цеху обед с часу до двух.
***
Егор пришёл через неделю, в четверг, ближе к вечеру.
Он постоял у стеллажей, потрогал пальцем ещё не расписанный изразец и вытер палец о брюки. Потом увидел её.
— Привет.
— Здравствуй.
— Ты… ну ты молодец. Развернулась.
— Спасибо.
Он покашлял.
— Мать приходила, я знаю. Она перегнула, наверное. Ты на неё не сердись.
— Я не сержусь.
— Надь. — Он шагнул ближе. — Я подумал. Я много думал эти два года. Я реально был дурак. Я лежал, а ты пахала. Я понял.
— Хорошо, что понял.
— Я поменялся. Я теперь и убираю, и готовить могу. Яичницу, там, макароны.
— Тебе тридцать шесть лет, Егор. Это не достижение, это базовая комплектация.
Он поморщился.
— Ну вот, ты опять так разговариваешь. Как начальница.
— Я и есть начальница. Здесь — да.
— Слушай, — он присел на край стола, привычно, по-хозяйски. — Я не милостыню прошу. Я предлагаю нормально. Сойдёмся, будем жить. Я у тебя тут и работать могу — глину таскать, печи топить, я мужик здоровый. Тебе же нужны руки.
— Мне нужны руки, — согласилась Надежда. — Только у меня тут работают по восемь часов, с перерывом, без телевизора. И в конце дня каждый убирает своё место. Каждый. Без исключений.
— Ну так это нормально.
— Тогда скажи мне: почему то, что нормально здесь, было ненормально там?
Егор потёр шею.
— Там дом был.
— Там был мой дом, в котором я жила одна, а ты рядом отдыхал.
— Я же признал! — он повысил голос. — Что тебе ещё надо? В ногах поваляться?
— Мне ничего не надо, — сказала она. — В этом всё дело. Два года назад мне надо было — половину. Хоть какую-нибудь. Я просила четыре месяца подряд. Ты выбрал диван и слова матери. Я не обижаюсь, Егор. Я просто больше не нуждаюсь в тебе.
— Ты меня выбрасываешь.
— Я тебя не поднимала и не выбрасываю. Ты сам лёг, сам и встанешь. Или не встанешь.
Он молчал. Потом сказал тихо, без прежней уверенности:
— Мать пилит. Работы нормальной нет, кран перевели на другую площадку, зарплату срезали. Квартиру я тогда не потянул, съехал. Долг по аренде до сих пор висит, хозяйка звонит.
— Сочувствую.
— И всё?
— И всё. Егор, я тебе не банк, не мать и не служба спасения. Я была женой. Эта должность закрыта.
Он встал. Оглядел цех — стеллажи, печи, ящики с заготовками, девушку в фартуке, которая несла поддон с плитками и аккуратно обошла его, потому что он стоял на проходе.
— Красиво тут у тебя, — сказал он.
— Это два года без выходных.
— Повезло.
Надежда не стала спорить. Она проводила его до ворот, попрощалась и вернулась в цех, потому что через сорок минут заканчивался обжиг, а обжиг ждать не будет.
Вера вошла через десять минут, с рулоном чертежей под мышкой, в рабочей куртке, с известью на рукаве.
— Это он был?
— Он.
— И?
— Предложил сойтись. И попросить у меня работу.
— Одновременно?
— Одновременно.
Вера покачала головой и расстелила чертёж на столе.
— Ну, тогда смотри сюда. Усадьба подтвердила второй зал. Печь угловая, высота два семьдесят, карниз с городками. Им нужен наш изразец, синий по белому, сто восемьдесят штук. Срок — март.
— Сто восемьдесят, — Надежда наклонилась над чертежом. — Мы такого ещё не делали.
— Значит, сделаем.
— Ты откуда знаешь?
— Я не знаю, — усмехнулась Вера. — Я решила.
Надежда засмеялась и взяла карандаш. За стеной ровно гудела печь, набирая свои восемьсот шестьдесят градусов, и всё, что было внутри неё, медленно становилось твёрдым и годным на сто лет вперёд.
