Чемодан матери стоял в прихожей уже сорок минут и раздражал одним своим видом — колёсиком, замотанным синей изолентой. Алёна смотрела на этот чемодан так, будто он лично был виноват во всём, что случилось с их семьёй за последние пять месяцев. Ася в комнате хрипела во сне, коротко, с присвистом, как старый чайник.
— Я вернусь, — сказала Жанна Петровна, застёгивая куртку. — Как только там всё уляжется, сразу обратно. Мать я не могу одну оставить, ей восемьдесят три, она уже газ путает с водой.
— Я знаю, — ответила Алёна. — Я всё знаю. Я не упрекаю.
— Ты не упрекаешь, но у тебя лицо, как у налогового инспектора.
— У меня лицо человека, который спал четыре часа за трое суток. Оно у меня теперь такое навсегда, привыкай.
Мать прожила у них месяц и уезжала худая, злая, с седой полосой у пробора, которой раньше не было. Она мыла бутылочки, кипятила соски, качала внучку на руках по коридору, считая шаги вслух, чтобы не сойти с ума. За этот месяц она произнесла слово «поликлиника» больше раз, чем за всю предыдущую жизнь.
— Ты график ей не сбивай, — говорила она, натягивая ботинок. — Ингаляция в восемь, потом капли, потом мазь. И педиатра дёргай, не стесняйся. Раиса Фёдоровна вредная, но толковая.
— Она мне в прошлый раз сказала: «Мамочка, не накручивайте себя».
— А ты ей что?
— Я ей сказала, что накручивают пружины и бигуди, а я живу.
— Молодец, — одобрила мать. — Хоть язык не отсох.
Глеб вышел из комнаты, потягиваясь, с видом человека, который героически терпит чужое присутствие в своей квартире. Взял чемодан, крякнул для приличия, хотя весил тот меньше пакета с картошкой. Кивнул на дверь: пойдёмте, мол, время.
— Довезу с запасом, — сказал он. — Там на кольце ремонт.
— Спасибо, Глеб, — сказала Жанна Петровна ровно. — Ты за ними тут смотри.
— А куда я денусь, — усмехнулся он.
Дверь закрылась. Алёна прислушалась — Ася не проснулась, и это было маленькое чудо, за которое хотелось кому-нибудь незнакомому сказать спасибо. Она села на пуф в прихожей и минуту сидела просто так, без дела, чувствуя себя преступницей.
Пять месяцев. Ася родилась на тридцать пятой неделе, маленькая, кило и семьсот граммов недоверия к этому миру. Через три недели после выписки поймала вирус от соседского ребёнка в лифте — бронхиолит, кислородная маска, две недели в стационаре, где Алёна спала на стуле, положив голову на бортик кроватки.
Потом был двусторонний отит, и Ася кричала так, что соседи стучали в стену. Потом ротавирус с обезвоживанием и капельницей в крошечную вену на голове. Потом ложный круп ночью — лающий кашель, скорая, укол, и врач, который спокойно сказал: «Ещё бы двадцать минут — и было бы интереснее».
Потом дерматит, от которого щёки девочки покрылись коркой. Потом анемия и железо в каплях, от которого чернели зубы, которых ещё не было. Потом снова бронхит, теперь уже обструктивный, с небулайзером по четыре раза в сутки.
Врачи говорили одно и то же, как заведённые: «Незрелый иммунитет, догонит, перерастёт». Алёна перестала верить в слово «перерастёт» примерно на третьем месяце. Она вычеркнула его из словаря вместе со словами «отдых», «маникюр» и «планы».
До декрета она готовила собак-поводырей — работала кинологом в центре, учила лабрадоров обходить люки и останавливаться перед бордюром. У неё была лучшая выдержка в отделе, её ставили в пример новичкам: «Смотрите, как Алёна держит паузу». Пауза кончилась.
Глеб вернулся через полтора часа. Алёна к этому времени успела уложить дочь и прилечь сама, не раздеваясь, поверх покрывала, в той самой позе, в которой падают, а не ложатся. Она слышала, как он вошёл, как аккуратно щёлкнул замок, как он снял ботинки, не громыхнув.
«Всё-таки повезло мне с ним», — подумала она, не открывая глаз. Трения были, ссоры были, но он умел не шуметь, когда ребёнок спал, и один раз даже сам сделал ингаляцию. Обидно только, что его мать живёт за четыреста километров и приезжала два раза, а значит, теперь всё снова ляжет на Алёну одну.
Он ходил по комнате тихо-тихо. Что-то шуршало, что-то мягко ложилось. Алёна лежала с закрытыми глазами и мысленно благодарила его за эту тишину — щедрая, дешёвая благодарность женщины, которая уже ничего дороже тишины не хочет.
Потом застёжка молнии проехала свой длинный путь — от начала до конца, с тем самым звуком, который потом будет сниться. Алёна открыла глаза.
Глеб стоял напротив, в куртке, с чемоданом в руке. Не с сумкой на тренировку, не с рюкзаком на две ночи. С большим чемоданом, с которым уезжают навсегда.
— Ты куда? — спросила она.
— Это ты родила больного! Ты! Я ухожу, разбирайся сама, — сказал он.
Он сказал это не с криком. Он сказал это ровно, буднично, как продавец объявляет закрытие магазина. У него была эта коронная манера — выдавать подлость аккуратным, воспитанным голосом.
Алёна успела только приподняться на локте. Он развернулся, вышел и очень бережно, придерживая ручку, чтобы не хлопнуло, закрыл за собой дверь. Заботливый. Чтобы дочку не разбудить.
***
Секунд десять в квартире стояла та самая тишина, которую она у него так ценила. Потом Алёна закричала — коротко, дико, одним звуком, будто ей на ногу уронили шкаф. И тут же в детской захлебнулся плач.
— Дура, — сказала она себе вслух. — Ну ты и дура.
Она влетела в комнату, схватила Асю на руки и стала укачивать — быстро, рывками, совершенно неправильно, и девочка от этого заходилась ещё сильнее. Алёна ходила по кругу, кухня — коридор — комната, и повторяла: «Тише, тише, тише», а получалось как приказ на дрессировке, жёстко, не по-матерински.
Ася кричала минут двадцать. Потом икнула, вцепилась кулаком в воротник материнской футболки и затихла. Алёна стояла посреди тёмной комнаты и держала ребёнка так, как держат чужую хрупкую вещь, за которую придётся платить.
Ночью она не спала. Она считала не овец, а деньги: аренда, лекарства, смесь, подгузники, платный пульмонолог. Получалось смешно — в том смысле, в каком смешны похороны.
Утром позвонила свекровь. Алёна посмотрела на экран, где горело «Валентина Сергеевна», и приняла вызов с третьего гудка.
— Алёна? Слушай, я Глебу второй день звоню, — начала свекровь без приветствия. — Гудки идут, а он не берёт. Может, у него телефон сломался? Он же в воде утопил в прошлом году.
— Телефон у него в порядке, — сказала Алёна.
— Тогда почему он не отвечает?
— Потому что он вчера собрал чемодан и ушёл. Сказал, что это я родила больного ребёнка, и пусть я сама разбираюсь. Слово в слово. Могу повторить.
В трубке стало тихо. Долго. Алёна слушала эту тишину и с каким-то мстительным удовольствием считала секунды.
— Он, наверное, устал, — сказала наконец Валентина Сергеевна. — Он мальчик впечатлительный, он никогда болезней не переносил, у него в детстве…
— Валентина Сергеевна.
— Что?
— Вы за пять месяцев приехали два раза. Один раз на роды, посмотрели и уехали. Второй раз на неделю, повесили над кроваткой карусельку и уехали. Ваш впечатлительный мальчик бросил дочь, которая четыре раза лежала в больнице. Мне не нужно объяснение. Мне нужна была вторая пара рук, но я обойдусь.
— Ты меня не перебивай…
Алёна нажала отбой. Положила телефон на подоконник и пошла ставить ингалятор — восемь утра, режим есть режим, а на злость расписания не выделено.
Дальше пошли дни, склеенные, как страницы промокшей тетради. Магазин — быстро, бегом, с коляской у дверей и косым взглядом на ценники. Прогулка сорок минут, потому что больше нельзя, потому что ветер. Стирка, кипячение, мазь, капли, взвешивание, «мамочка, вы бы сцеживались», ночь, утро.
На пятый день пришла Раиса Фёдоровна, послушала, поцокала языком.
— Хрипов меньше, — сказала она. — Прибавка есть, сто восемьдесят граммов. Живём.
— Живём, — согласилась Алёна.
— Отец где? Что-то я его никогда не вижу.
— Он в отпуске. Бессрочном.
— Ясно, — сказала педиатр и посмотрела поверх очков. — Мамочка, вы бы поели. У вас лицо цвета этой стены.
— Стена белая.
— Вот именно.
Денег хватило ровно до двадцатого числа. Аренду прислала мать, как присылала все эти месяцы — молча, переводом, без сопроводительных нравоучений, за что ей отдельная медаль. Алёна ела гречку, варила себе суп из курицы, которой хватало на три дня, и злилась.
Злилась она красиво, изобретательно, про себя. Она мысленно писала Глебу письма, где каждое предложение было отточено, как рабочая команда: «сидеть», «место», «фу». Она составляла список того, что скажет ему при встрече, и список получался длиннее инструкции к небулайзеру.
А потом злиться стало некогда — Ася полезла в новый виток, температура тридцать восемь и три, ночь на руках, утро на руках, день на руках. И в этот момент, ровно когда Алёна легла на диван в единственное окно тишины, в дверь позвонили.
— Ну кого там принесло, — прошипела она, скатываясь с дивана.
Она заглянула в детскую — Ася спала, звонок её не разбудил, спасибо и на том. Алёна дошла до двери, посмотрела в глазок и не поверила глазам.
***
На пороге стояла Валентина Сергеевна. С большой клетчатой сумкой, в плаще, с зонтом-тростью в руке, с лицом человека, который приехал описывать имущество.
— Здравствуйте, — сказала Алёна.
Свекровь не ответила. Она вошла, поставила сумку у стены, повесила плащ, разулась, аккуратно составила туфли носками к двери. Прошла в ванную, долго мыла руки — по локоть, как хирург.
Потом заглянула в детскую. Постояла там полминуты, глядя на спящую внучку, вышла и закрыла дверь без единого звука. Прошла на кухню, открыла холодильник, посмотрела внутрь и хмыкнула — это был единственный звук, который она издала за первые пять минут.
— Валентина Сергеевна, я не…
— Спать, — сказала свекровь и показала рукой в сторону спальни. Не попросила. Указала.
— Мне нужно в аптеку и…
— Спать.
И Алёна пошла. Она сама потом не могла объяснить почему — то ли от неожиданности, то ли потому, что организм давно ждал приказа от кого-нибудь снаружи. Она упала на кровать лицом вниз и провалилась.
Проснулась она в темноте. Села рывком, не понимая, где находится, схватилась за телефон — половина девятого вечера. Она вылетела в коридор, влетела в детскую, и там, в кресле, сидела Валентина Сергеевна с внучкой на руках.
— Тише, — сказала свекровь. — Мы поели, мы покапали, мы даже подышали в этой вашей трубе. Иди на кухню.
— Она температурила…
— Тридцать семь и две. Иди на кухню, я сказала.
На столе стоял суп с фрикадельками. Салат из огурцов, тарелка пюре и три котлеты на блюде. Алёна села, посмотрела на всё это и заплакала — некрасиво, с всхлипом, закрыв лицо ладонями.
Валентина Сергеевна пришла, села напротив и не сказала ни слова. Не гладила по голове, не причитала, не лезла с утешениями. Просто сидела, положив на клеёнку большие рабочие руки с обломанными ногтями.
— Поешь, — сказала она наконец. Тихо, почти просительно.
И Алёна начала есть. Сначала через силу, потом жадно, потом стало стыдно, и она стала есть медленнее.
— Я не знала, что вы приедете, — сказала она.
— Я тоже не знала, — ответила свекровь. — Я взяла отгулы за три года. Мне их всё равно никто не оплатит.
— Вы же на протезном?
— В ортопедической мастерской. Обувь шью. Тем, у кого нога не как в учебнике. Тридцать один год колодки строгаю.
— Я думала, вы… не приедете. После того разговора.
— Я тоже думала, — сказала Валентина Сергеевна. — Я две недели думала. Додумалась.
Она помолчала, разглаживая ладонью клеёнку.
— Ребёнок не инвалид, — сказала она. — Я карту смотрела, пока ты дрыхла. Это не диагноз, это невезение. Одна зараза за другой, потому что она мелкая родилась и не успевала между болезнями встать на ноги. Организм окрепнет — забудете, как звали.
— Мне все это говорят.
— А теперь говорю я. У меня голос противнее, может, лучше запомнится.
— Валентина Сергеевна, зачем вы приехали?
— Затем, что мой сын — трус, — сказала свекровь ровно. — И я его таким вырастила. Значит, часть работы за ним доделывать мне.
— Он вам звонил?
— Звонил. На третий день. Сообщил, что «так лучше для всех». Я спросила: для кого «для всех»? Он сказал: «Мам, не начинай».
— А вы?
— А я закончила, — сказала Валентина Сергеевна. — Я ему сказала: не звони, пока не станешь человеком. Он, конечно, не понял, что это надолго.
Она осталась. Она заняла раскладушку в комнате, вставала в четыре, стирала в шесть, ходила в аптеку в восемь. Она молчала девять часов из десяти и говорила по делу.
— Смесь дорогая, — сообщала она из коридора. — Я взяла другую, врач разрешила, разница четыреста рублей.
— Я отдам.
— Не отдашь. У тебя нечего отдавать, я в твой кошелёк заглядывала. Стыдно было, но заглядывала.
— Это неправильно.
— Правильно — это когда ребёнок сытый, — отрезала свекровь. — Остальное — этикет.
Через неделю Алёна позвонила матери и рассказала. Жанна Петровна долго молчала в трубку.
— Валентина? — переспросила она. — Та самая Валентина, которая на крестинах два часа просидела с лицом, будто ей должны денег?
— Та самая.
— И суп сварила?
— И суп, и котлеты. И детскую перемыла хлоркой, я до сих пор чихаю.
— Мир перевернулся, — сказала мать.
Потом они начали созваниваться сами, две бабушки, через голову Алёны. Это было странно и немного жутко — слышать из коридора: «Жанна, а вы чем щёки мазали?», «Валя, вы ей грудничковый массаж делали?». Они разговаривали по сорок минут, обсуждали прикорм, погоду, цены и, по-видимому, Глеба, потому что оба голоса в этот момент делались тише.
Прошёл месяц. Ася перестала хрипеть. Она набрала вес, начала переворачиваться туда-сюда, как заводная, и однажды, впервые за всё это время, проспала ночь целиком.
Алёна проснулась утром в панике, потому что никто не кричал.
— Живая, — сказала Валентина Сергеевна из коридора. — Дышит. Я три раза проверила, чуть не разбудила от жадности.
— Я думала, я умру от счастья прямо в тапках.
— Не умирай, — сказала свекровь. — У тебя послезавтра аренда.
Аренду прислала мать, как обычно. Алёна внесла платёж, отчиталась хозяину квартиры, повесила трубку. А через два дня Валентина Сергеевна собрала свою клетчатую сумку.
— Мне на работу, — сказала она. — Колодки сами себя не выстрогают.
— Останьтесь ещё, — сказала Алёна и удивилась своему голосу.
— Не могу.
— Спасибо вам. Я не знаю, как…
— И не надо знать, — сказала свекровь и вышла на площадку. — Дверь закрой. Сквозняк.
***
Ещё через месяц Ася пошла. Не пошла даже — поехала, держась за диван, потом отпустила руки и сделала четыре шага, шлёпая ладонями по воздуху. Алёна сидела на полу и хлопала, как ненормальная.
И тут в дверь позвонили.
Валентина Сергеевна стояла на площадке в том же плаще, только без сумки. Лицо у неё было каменное — то самое, первоначальное, из давних времён.
— Здравствуйте! — обрадовалась Алёна. — А мы ходим! Она ходит!
— Оденься, — сказала свекровь. — И девочку одень. Поедем.
— Куда?
— Оденься.
В такси свекровь молчала. Смотрела прямо перед собой, держала на коленях сумочку и молчала так плотно, что даже водитель перестал что-то бормотать про пробки. Алёна держала дочь на руках и злилась.
«Зачем я поехала, — думала она. — Месяц назад была человеком, а теперь опять статуя командора. Может, она хочет мне мозги вправить за Глеба. Сейчас начнётся: он же отец, надо помириться, ребёнку нужна семья».
— Валентина Сергеевна, вы мне хоть намекните.
— Приедем — увидишь.
— Если это разговор про вашего сына, разворачивайте машину.
— Это не про него, — сказала свекровь. — Он тут вообще ни при чём. И слава богу.
Приехали в старый район. Дом кирпичный, четырёхэтажный, с высоким крыльцом и облупившимся козырьком. Двор с тополями, лавочка, две бабки на ней, песочница.
Валентина Сергеевна пошла первой, тяжело поднимаясь по ступеням. Второй этаж, дверь, обитая коричневым дерматином, ключ повернулся с хрустом. Алёна вошла следом, прижимая к себе Асю.
Квартира была пустая. Двушка, потолки за три метра, широкий подоконник, кухня с окном во двор. Стены свежепокрашенные, полы чистые, ни одной вещи — только эхо.
— Нравится? — спросила Валентина Сергеевна.
— Нравится, — сказала Алёна. — Вы себе сняли, что ли? Вы переезжаете?
— Нет.
— А зачем мы приехали?
Свекровь достала из сумочки документы и протянула её Алёне. Та взяла одной рукой, неловко, потому что вторая была занята ребёнком.
— Читай.
Алёна опустила Асю на пол. Девочка сразу пошла вдоль стены, шлёпая ладошками по свежей краске, и в пустых комнатах загуляло эхо. Алёна открыла папку.
Договор купли-продажи. Выписка. Собственник — Ася. Возраст — один год.
— Это как? — тихо спросила Алёна.
— Так, — сказала Валентина Сергеевна. — Квартира оформлена на внучку. Не на меня, не на тебя и уж точно не на моего сына.
— Валентина Сергеевна…
— Я продала дом матери в посёлке, — перебила свекровь. — Он стоял пустой одиннадцать лет, я туда ездила окна забивать. Плюс то, что откладывала. Плюс кредит взяла, потому что не хватало ста двадцати тысяч, и его я буду отдавать три года, если не помру раньше.
— Вы…
— Сначала думала однушку, — продолжала она, разглядывая потолок. — Потом подумала: а на кой чёрт вам однушка? Ютиться, спать в одной комнате, ты по ночам через силу шёпотом? Нет. Взяла двушку. Район старый, зато школа рядом и поликлиника через дорогу.
Ася добежала до кухни, села на пол и засмеялась. Звук пошёл по пустым комнатам, отражаясь от стен.
— Я не понимаю, — сказала Алёна. — Почему?
— Потому что я не собираюсь просить у тебя прощения за сына, — сказала Валентина Сергеевна. — Прощения просят за пролитый чай. А он подонок. Именно так: подонок. Бросил жену с больным ребёнком, когда ребёнку было полгода и когда её три раза откачивали.
— Он ваш сын.
— Мой. Я его родила, я его вырастила, я его прошляпила. Я всю жизнь ему подкладывала соломки, чтобы мальчику было мягко, и получился человек, который не умеет стоять, когда трясёт. Это моя работа, брак моего производства. Я его не отдам в утиль, но и в дом к тебе не пущу.
— Вы могли просто помогать деньгами.
— Могла. Только деньги кончаются, а стены нет, — сказала свекровь. — Я тридцать лет шью обувь тем, у кого нога кривая, культя, косточка, у кого одна нога короче другой на семь сантиметров. Знаешь, что я усвоила? Человека держит опора. Не жалость, не разговоры. Опора.
Алёна стояла с папкой и не могла заставить себя выдохнуть.
— Я на тебя смотрела, — сказала Валентина Сергеевна. — Месяц смотрела, вблизи. Ты за пять месяцев ни разу не бросила эту девочку одну кричать в кроватке. Ты ела последней, спала стоя и не выла. Я таких видела мало.
— Я не героиня. Я просто не могла иначе.
— Вот именно поэтому. Кто может иначе — тот уходит с чемоданом.
— Валентина Сергеевна…
— Дальше как решишь, так и будет, — сказала свекровь. — Захочешь — живи здесь до её совершеннолетия. Захочешь — сдавай, а сама уезжай к матери. Захочешь замуж — иди, я слова не скажу, только человека выбирай глазами, а не жалостью. Моё дело бабкино: я сделала всё, что могла. На мебель денег не осталось. Совсем. Даже на кровать.
Алёна положила документы на подоконник и обняла свекровь. Крепко, обеими руками, уткнувшись лбом ей в плечо.
— Спасибо. Спасибо. Спасибо.
— Ну хватит.
— Мы и на полу поспим. Мы полгода спали в кресле, нам пол — санаторий.
— Хватит, я говорю, — сказала Валентина Сергеевна и неловко похлопала её по спине двумя пальцами, как хлопают по чужой собаке. — Я к этому не приучена. Меня последний раз обнимали в девяносто восьмом году, и то по ошибке.
***
Свекровь уехала вечерним поездом, оставив ключи и документы. Ася уснула у Алёны на руках прямо в такси — тяжёлая, тёплая, здоровая девка, которая за последний месяц не кашлянула ни разу.
В десять вечера Алёна села с телефоном и написала объявление. «Приму даром: кровать, диван, шкаф, стол, детскую кроватку, комод. Переехали с дочкой в пустую квартиру, мебели нет совсем. Ребёнку год, я одна. Заберу сама, если поможете погрузить».
Она перечитала, поморщилась от слова «одна», но стирать не стала. Гордость — дорогое удовольствие, а спать на полу с ребёнком — дешёвое и глупое.
Через сорок минут позвонили.
— Здравствуйте, это по объявлению, — сказал женский голос. — Меня Кристина зовут. У нас кроватка стоит на балконе, дочка выросла. Матрас новый, я его не использовала почти.
— Спасибо огромное. Я закажу газель, скажите адрес…
— Какая газель, у мужа фургон. Завтра к семи вечера удобно?
Назавтра приехал фургон. В нём была кроватка, комод, четыре пакета с детскими вещами и коробка с посудой, о которой Алёна не просила. Муж Кристины молча занёс всё на второй этаж, собрал кроватку отвёрткой из кармана и отказался от денег так резко, будто ему предложили что-то неприличное.
— Не выдумывайте, — сказал он. — У нас у самих двое.
Потом позвонил Тимур из соседнего подъезда, который увидел объявление в местном чате.
— Слушайте, у меня диван, — сказал он. — Только он тяжёлый, зараза. Вы на втором? Ну, значит, донесём.
— Я вам заплачу за доставку.
— Вы мне лучше дверь придержите, — сказал Тимур. — И детей уберите из коридора, я матерюсь, когда тащу.
— У меня один ребёнок, и она уже отдыхает.
— Отлично, тогда я буду молчать.
За неделю квартира обросла. Шкаф привезла женщина с другого конца города, привезла сама, наняв грузчиков за свой счёт. Стол принёс мужчина в костюме, который поднял его на второй этаж один и ушёл, не назвав имени. Кто-то оставил у двери пакет с крупами, и Алёна никогда не узнала кто.
Она позвонила хозяину съёмной квартиры и сказала, что съезжает. Тот пробурчал что-то про сроки, потом смягчился и вернул половину залога, чем удивил всех, включая себя.
Собственных вещей у Алёны оказалось до смешного мало. Две сумки одежды, коробка книг, коробка с документами, ингалятор и весы. Всё остальное было детское.
А через три дня приехала Жанна Петровна.
— Ну показывай, — сказала мать с порога, ставя чемодан с той же синей изолентой на колесе. — Показывай хоромы.
— Вот кухня. Вот комната. Вот детская.
— Потолки-то какие. Тут люстру надо, а не эту лампочку на проводе, как в допросной.
— Люстру потом.
— Люстру завтра, — сказала Жанна Петровна. — Я не для того ехала сутки, чтобы смотреть на голый провод.
Они два дня отмывали кухню, вешали полки, покупали кастрюли, тёрку, доску, чайник. Мать ругалась с продавцом в хозяйственном так, что ей сделали скидку. Ася ходила между ними и таскала прихватки.
— Валентина твоя — кремень, — сказала Жанна Петровна вечером. — Я бы, честно, не смогла. Продать материнский дом ради внучки.
— Она говорит: «Человека держит опора».
— Она права, — сказала Жанна Петровна. — Только пусть теперь и себя чем-нибудь подопрёт. Я ей завтра позвоню, узнаю, как с кредитом. Будем скидываться.
— Не надо, вы и так…
— Не спорь с диспетчером, — сказала она. — Я тридцать лет поезда развожу, у меня ошибок не бывает.
В тот вечер, в девятом часу, в дверь позвонили.
Алёна открыла, не спрашивая, потому что за неделю привыкла: за дверью были только люди с мебелью и добрым словом.
За дверью стоял Глеб. С сумкой.
— Привет, — сказал он. — Мать позвонила. Сказала, что купила квартиру дочери. Значит, я тут тоже могу жить, я всё-таки отец, у меня…
Договорить он не успел.
Алёна ударила его по лицу открытой ладонью — со всей силы, вложив в удар пять месяцев, чемодан, молнию, тихо закрытую дверь и слова про больного ребёнка. Глеба отбросило к стене площадки, он приложился затылком, губа лопнула, из носа пошла кровь.
— Ты чего… — выдохнул он.
Она пнула его сумку. Та поехала по площадке, перевалилась через край и поскакала вниз по ступенькам, гремя пряжками.
— Пошёл вон, — сказала Алёна.
— Алён, ты…
Она толкнула его в грудь двумя руками, и он попятился к перилам.
— Слушай сюда скотина, — сказала она. — Один раз. Ты ушёл, когда ребёнку было полгода и когда её на скорой возили с крупом. Это называется оставление в опасности лица, находящегося в беспомощном состоянии, которое лишено возможности принять меры к самосохранению. Я узнавала. У меня есть выписки из четырёх госпитализаций и вызовы скорой с датами.
— Я деньги хотел…
— Ты ничего не переводил. Ни рубля. Одиннадцать месяцев. Я подам на алименты, и не на те копейки, которые ты сам себе назначишь по доброте, а по закону: доля от всех доходов, взыскание за прошедший период, неустойка за каждый день просрочки. И справку с работы твою я выбью через суд, потому что консультант по матрасам получает больше, чем ты пишешь в чатах.
— Ты не имеешь…
— И ещё, — сказала она. — Я подам на определение порядка общения. И буду доказывать, что общение с тобой опасно для ребёнка, потому что человек, который уходит от годовалой девочки в разгар болезни, может уйти откуда угодно и когда угодно, хоть с балкона, хоть с проезжей части. У меня будут свидетели: педиатр, соседи, твоя мать.
— Мать не станет…
— Твоя мать продала дом своей матери, чтобы у твоей дочери были стены, — сказала Алёна. — Как ты думаешь, на чью сторону она встанет?
Он молчал, зажимая нос ладонью.
— Убирайся, — сказала она. — И живи с этим. Знай, что у тебя есть дочь, что она где-то ходит, говорит и растёт, и что ты к ней не подойдёшь. Это самое лучшее, что я могу тебе пожелать.
Дверь закрылась. Щёлкнул замок.
За дверью сразу раздался детский смех, и голос Жанны Петровны сказал: «А кто у нас сейчас в пену полезет? А кто у нас сейчас будет пузыри?»
Глеб стоял на площадке. Кровь капала на воротник, губа распухала, затылок гудел. Внизу, у первого этажа, валялась его сумка, из которой вылезла штанина.
Сначала он проклял себя. Не выдержал, сломался, ушёл — ну не мог он слушать этот кашель, этот крик по ночам, не мог смотреть, как ей вставляют катетер в голову, у него от этого руки холодели.
Потом он проклял мать. Она купила квартиру не ему, единственному сыну, а годовалому ребёнку, у которого даже паспорта нет. Если бы она отдала её ему, он бы всё исправил, он бы, наверное, забрал их к себе, они бы жили нормально, по-человечески.
А больше всего он разозлился на Алёну. Она его ударила. Она его вытолкала. Она стояла и, как заученное, перечисляла статьи, а ведь была нормальной, была женой, была матерью его ребёнка.
«Стерва, — думал он, спускаясь по ступенькам. — Мегера. Ну ударила бы разок, ну наорала бы, ну поплакала бы для приличия. Дала бы шанс. Я бы стал хорошим отцом, я бы, может, ещё лучше всех стал, я бы гулял с ней, водил в кружки. Что ей стоило».
Он подобрал сумку, запихнул обратно штанину. Наверху, за дверью, снова засмеялся ребёнок — и он сообразил, что не узнаёт этот голос. Он помнил только крик и плач, и хрип, и лающий кашель по ночам. Смеющуюся дочь он слышал впервые в жизни и не понял, что это она.
В квартире Жанна Петровна уже набрала ванну и щедро, не жалея, взбила пену. Алёна подхватила Асю, стянула с неё футболку, и девочка с визгом полезла в воду, шлёпая ладонями по белым горам.
— Пузыри! — объявила Ася, дуя на пену.
— Пузыри, — согласилась Алёна.
— Дуй сильнее, — велела Жанна Петровна. — Через час бабка Валя звонить будет, надо отчитаться, что мы чистые.
— Позвоним по видео. Пусть посмотрит на своё вложение.
— Ты бы полегче с формулировками.
— Я с ней научилась.
Алёна покосилась на дверь, ведущую на площадку. Постояла секунду, слушая — там было тихо, и тишина эта была не той, что раньше, а хорошей, пустой, ничего не обещающей тишиной чужого подъезда.
Она отвернулась и села на низкую табуретку у ванны, закатав рукава.
— Пусть визжит, — сказала она вполголоса. — Пусть на весь дом.
— Пусть, — сказала мать.
Пусть Глеб идёт вниз по лестнице и знает, что потерял. У неё теперь есть стены, есть дочь, которая почти перестала болеть, и есть две бабушки — одна с супом, другая с колодками. На четверых — целая жизнь, и мужчины в этой смете не значилось.
Ася хлопнула ладонью по воде, и пена долетела Алёне до подбородка.
— Ну всё, — сказала Алёна. — Теперь мы обе чистые.
