Надя стояла в прихожей, держась одной рукой за косяк, а другой — за живот. Павел вертел на пальце брелок с чёрным ключом и улыбался так, будто принёс домой олимпийское золото. За его спиной хлопнула дверь подъезда, и этот хлопок прозвучал как точка в конце очень плохой новости.
— Ты бы видела её вживую, Надюш. Серебристая, салон светлый, — он щёлкнул кнопкой. — Соседи уже выходили смотреть.
— Соседи пусть смотрят. А я вот считаю. Сколько ты подписал?
— Восемьсот. На пять лет. Платёж восемнадцать с копейками.
— Восемнадцать, — повторила она. — Ровно столько, сколько ты клал в ипотеку с твоей стороны. Совпадение красивое, аж плакать хочется.
Он снял куртку, повесил её мимо крючка, поднял, повесил снова. Ключи положил на полку так аккуратно, как будто это была реликвия.
— Ну ты чего сразу в атаку? Мужику нужна машина.
— Мужику нужна машина, ребёнку — кроватка, а квартире — окно на балконе, которое не свистит. Угадай, что из этого ещё не куплено?
— Опять начинаешь.
— Я не начинаю, Паш. Разница в том, что я считаю в столбик, а ты — в мечтах.
Он прошёл в комнату, сел на диван, вытянул ноги. Надя осталась в дверях. Ей было тридцать недель до половины, и она чувствовала каждую из них.
— До твоей работы шесть остановок, — сказала она. — Можно пешком, можно на автобусе, можно вприпрыжку. Тебе машина нужна не для дороги.
— А для чего?
— Для взглядов. Ты купил себе восемьсот тысяч чужого одобрения в кредит. Дороговато за «ух ты, поздравляю».
— Ты меня выставляешь клоуном.
— Я тебя выставляю заёмщиком. Клоуном ты сам себя выставил, я только зеркало подержала.
Утро платежа Надя встретила с телефоном в руке и с калькулятором на экране. Двадцать первое число, как штык. Она не любила скандалы, но ещё больше не любила просрочки.
— Паш, кидай свои восемнадцать. Я свои уже перевела.
Он не поднял головы.
— Не могу. У меня двадцать пятого автокредит. Мне надо держать резерв.
— Резерв, — сказала она. — Красивое слово. У меня в резерве ребёнок и график платежей.
— Слушай, а вообще — почему ипотеку гасить будешь не ты? На мне же автокредит! Ипотека оформлена не на нас. Её брала твоя мать. Пусть твоя мать и платит. Или ты. Это ваша семейная история.
Надя выпрямилась.
— Ага. То есть бабушка продала дом, вложила половину стоимости, моя мать взяла на себя долг на пятнадцать лет, а «семейная история» — это у нас. А ты тут кто? Гость на банкете?
— Я твой муж!
— Мужей на входе не взвешивают, Паш. Их проверяют по счетам.
— Ты меня попрекаешь деньгами? Мы четыре года по съёмным мотались, я тоже платил!
— Платил. Тридцать восемь тысяч аренды, из них твои двадцать. Мы перестали платить чужому человеку, у тебя высвободились деньги — и ты их отнёс в салон. Это не бережливость, это фокус.
— Не смей так со мной разговаривать!
— Тогда собери сумку и езжай к своим. Там тебя выслушают в другом тоне.
Он замер. Дважды переспросил, будто плохо услышал.
— Ты меня выгоняешь? Из моего дома?
— Из квартиры, за которую ты решил не платить. Хочешь жить бесплатно — есть вариант дешевле. Он у твоей матери в комнате.
— Это подло!
— Подло — подписать автокредит на восемьсот тысяч, не сказав жене, а потом объяснять, что долг у нас разный. У нас всё общее, Паш. Кроме, оказывается, обязательств.
Он схватил куртку и вышел, не взяв ни сумки, ни зубной щётки. Дверь ударилась о косяк. Надя закрыла замок и пошла проверять цифры ещё раз — уже без него.
Свекровь пришла в девять утра, с сумкой продуктов и без единого упрёка на лице. Она сама была не в восторге от сыновней покупки, но сына любила и потому говорила осторожно.
— Надюша, я не воевать. Я мириться.
— Мириться — это хорошо. Только мир начинается с первого пункта, а первый пункт у нас про деньги.
Свекровь села, сложила руки.
— Но послушай меня по-человечески. Ипотека не на нём. Он внесёт свои двадцать пять процентов, а квартира так и останется на твоей матери. Разве это правильно?
Надя кивнула. Она не спорила ради спора.
— Тут вы правы. И это единственное, что я в вашей позиции считаю честным.
— Вот. Он же не мешок для денег. Он должен понимать, за что тянет.
— Он и будет понимать. Только по бумаге, а не по обещаниям. Обещания у нас с ним уже один раз закончились.
К вечеру Надя поговорила с матерью. Она выслушала, помолчала, а потом сказала: «Оформим у нотариуса». И оформили лучше, чем просил Павел.
— Я вписала минимальный платёж в месяц, — сказала мать. — Пятьдесят процентов внесены сразу. Двадцать пять гасит он по графику, двадцать пять — ты. По итогу — доля, соразмерная его деньгам.
— А если сорвётся?
— А если сорвётся — пункт седьмой. Просрочка — и всё внесённое ранее в долю не идёт. Считается платой за проживание.
Надя перечитала бумагу дважды и позвонила мужу сама.
— Паш, есть компромисс. Нотариально. Твои деньги — твоя доля.
— Ну наконец-то до вас дошло, — фыркнул он. — А там подводных камней нет?
— Есть один. Просрочишь — теряешь всё внесённое. Так что живи и не спотыкайся.
— Да не просрочу я, — засмеялся он. — Смешные вы с этими своими пунктами.
Он вернулся в тот же вечер. Три месяца платил. На четвёртый — «баста, кролики».
Свекровь приехала в субботу, потому что Надя позвонила и сказала два слова: «Он не внёс». В комнате было чисто, а в холодильнике — свет, банка горчицы и половина упаковки масла.
Павел стоял у плиты и мешал гречку в кастрюле. Мешал зло, будто гречка была виновата в кредитной ставке.
— Продукты где? — тихо спросила Лариса.
— Спросите у него, — сказала Надя. — Я свои деньги отдала в ипотеку. Все. Он свои — не отдал.
— У меня двадцать пятого автокредит! — рявкнул Павел, не оборачиваясь. — Я что, разорваться должен?
— Ты уже разорвался, Паш. Только не пополам, а на «хочу» и «должен». И «должен» ты оставил жене.
— Не гунди! Мне и так тошно!
— Тошно — это когда гречка без масла. А у нас тут интереснее: у нас просрочка по документу, который ты сам подписал со смехом.
Свекровь переводила взгляд с одного на другого. Она хотела найти выход и не находила.
— Пашенька, а нельзя машину продать?
— Продать?! — он развернулся с ложкой в руке. — Она за год двести потеряет! Меня же на смех поднимут!
— Тебя не поднимут, — сказала Надя. — Тебя даже не заметят. Смотреть на чужие машины людям надоедает быстрее, чем платить за свои.
— Умная нашлась!
— Одна из нас должна быть. Иначе мы бы уже жили в этой серебристой на парковке.
Надя положила ладонь на живот и заговорила ровно, будто зачитывала прайс.
— Хорошо. Не хочешь в ипотеку — плати аренду. Как раньше. Твоя половина — двадцать тысяч. Двадцатого числа. Без опозданий.
Павел засмеялся так, что ложка стукнула о край кастрюли.
— Ты серьёзно? Жене за проживание?
— Хозяйке жилья. Женой ты меня вспоминаешь только когда надо на что-то согласие получить.
И тут Лариса сказала то, чего сын не ожидал.
— А это выход, Надюша. Пусть платит. Хоть аренду.
— Мама?! — он побледнел.
— Я на стороне арифметики, — ответила Лариса. — Ты в ней не силён.
— Тогда я вообще здесь жить не буду! И пусть её мать вернёт мне то, что я внёс! Три месяца платил!
— Пункт седьмой, — напомнила Надя. — Просрочка — деньги остаются как плата за проживание. Ты читал. Ты хихикал.
— Меня ограбили! — крикнул он. — Обе! Слаженно, красиво!
— Ограбили — это когда берут чужое. А тебе за твои деньги три месяца давали кров, воду и место у плиты. Кстати, гречку выключи, она уже мстит.
Он бросил ложку в кастрюлю, схватил ключи с полки и вышел. Свекровь осталась. Ей было стыдно за сына и страшно за невестку, у которой до родов оставалось три месяца.
— Надюша, я поговорю с мужем. Мы что-нибудь придумаем.
— Придумывайте. Только не про то, как меня уговорить. Это уже не работает.
Дома Лариса встретила сына в коридоре и сказала спокойно, будто цену на рынке назвала.
— Хочешь жить у меня — двадцать пять тысяч в месяц.
— Сколько?! У неё двадцать было!
— У неё двадцать. У меня двадцать пять. Ищи, где дешевле, сынок.
Дочку назвали Полиной. Через две недели после роддома Свекровь позвонила Оксане и сказала, что они с Игорем продают дачу.
— Жалко, конечно. Двадцать лет там каждый куст руками, — сказала Лариса. — Но внучке нужнее.
— Сумма серьёзная, — осторожно ответила Оксана. — Условия какие?
— Одно. Наши деньги сразу оформляются как доля Полины. Не Пашина. Внучкина.
— Возражений нет. Так честнее всего.
Ипотеку закрыли через неделю. Доля девочки составила почти сорок процентов, остальное — у Нади и Оксаны. Павел узнал об этом от отца и в тот же вечер стоял на площадке с сумкой.
— Открой. Долгов больше нет, всё, тема закрыта.
— Тема закрыта, — согласилась Надя через щель. — Твоя часть закрыта чужими деньгами. Твоими закрыт автосалон.
— Это моя дочь там спит!
— Твоя. И на неё оформлена доля, потому что твои родители продали дачу. А ты продал что? Совесть в рассрочку?
— Пусти меня! Я имею отношение к этой квартире!
— Имеешь. Ты в ней однажды не заплатил. Хочешь вернуться — тариф простой: двадцать за спальное место, пятнадцать на продукты, тридцать на Полину. Итого шестьдесят пять.
— Ты… ты с меня как с постороннего дерёшь!
— Я с тебя дерусь как с жильца, который однажды объяснил мне, что у нас разные долги. Я запомнила. Я вообще памятливая.
Он ударил кулаком по перилам. Надя не вздрогнула.
— Ты была другой!
— Я была влюблённой. Это не характер, Паш, это состояние. Оно вылечивается автокредитом.
— И что, тебе меня совсем не жаль?
— Жаль. Как человека, который выбрал серебристый цвет вместо семьи и до сих пор не понял, что цвет облезет.
Дверь закрылась. Он постоял на площадке минут двадцать, потом уехал к родителям. Отец встретил его в коридоре, посмотрел и сказал одно:
— Дурак. Такую девушку потерял. И из-за чего — из-за понтов перед приятелями.
— Пап, ну хватит.
— Хватило уже. Дачу продали, а ты в комнате сидишь. Хорошая сделка вышла, поздравляю.
Фотографию Полины ему показала мать — девочка спала у неё на руках, крошечная, в белой шапочке. Надя не прислала ни одного снимка. Ни разу.
— Мам, а можно я в гости к ним приду?
— Позвони и спроси. Только не начинай с того, что ипотеки больше нет. Она это уже слышала.
— Мне алименты платить теперь. Тридцатку.
— Плати. Не будешь — сама подаст в суд, и станет дороже.
Он ушёл в комнату, сел на кровать. На столе лежали ключи с чёрным брелоком, тот самый, которым он крутил в прихожей, когда всё ещё было можно исправить. Павел взял их в руку, подержал и положил обратно. Зачем она ему теперь — эта серебристая, светлый салон, соседи выходили смотреть.
