Коробка с детскими носками весь обед мешалась на краю стола.
Вера дважды переставляла её: сначала подальше от салатницы, потом от графина с компотом. В конце концов мать не выдержала:
— Это чего у тебя?
— Носки.
— Я вижу, что не аккумулятор. Зачем столько?
— Там шесть пар. Тамара Николаевна подарила. Сказала — на вырост.
Вера усмехнулась. Свекровь вообще относилась к будущему внуку серьёзно. Пока Вера находилась только на четвёртом месяце беременности, Тамара Николаевна уже успела купить погремушку, плед и носки двух размеров, будто ребёнок собирался родиться сразу с деловым планом развития на год вперёд.
Вадим сидел рядом и ковырял вилкой запечённую картошку.
— Главное, чтобы она комбинезон лет на пять вперёд не взяла.
— Не подсказывай, — сказала Вера.
Семён улыбнулся.
И всё было бы обычным воскресным обедом, если бы мать не произнесла:
— Кстати, раз уж все собрались. Нам надо решить насчёт Семёна.
Сказано это было тем же тоном, каким Любовь Ивановна обычно сообщала, что кто-нибудь по дороге домой должен забрать заказ из пункта выдачи.
Вера подняла глаза.
Её младший брат последние несколько лет жил с серьёзным заболеванием почек. Сначала всё удавалось удерживать лечением и наблюдением, но за последние месяцы показатели стали хуже. Неделю назад после очередного обследования врачи заговорили о том, что в дальнейшем может понадобиться трансплантация.
Слово это семья пережёвывала уже несколько дней.
Вера переживала тоже.
Просто до этого момента ей казалось, что все понимают разницу между «может понадобиться» и «завтра утром несём почку».
— Что именно решить? — спросила она.
Любовь Ивановна вытерла руки салфеткой.
— Родственникам можно проверить совместимость. Нам так объяснили. Вот я думаю, надо всем пройти обследование.
Вера кивнула.
— Мам, во время беременности донорство в принципе невозможно, это медицинский факт, — спокойно ответила Вера. — Когда я рожу, восстановлюсь, тогда и поговорю с врачами. Если вообще будет смысл меня рассматривать, тогда и узнаю.
Она сказала это совершенно спокойно.
Семён сидел напротив и вдруг отвёл взгляд.
Вера заметила, но тогда не придала значения.
— Ну вот, — сразу оживилась мать. — Значит, ты согласна.
— На что?
— Как на что? Если подойдёшь — помочь брату.
Вера положила вилку.
— Мам, я сказала совсем другое.
Отец, до этого молчавший, вмешался:
— Вер, ну чего ты сразу? Речь же не про чужого человека.
Геннадию Павловичу был шестьдесят один год. Он всю жизнь работал мастером на производстве, четыре года назад вышел на пенсию, но периодически подрабатывал у знакомого в небольшом сервисе. Говорил он обычно спокойно и считал себя человеком рассудительным.
Поэтому Вера даже не сразу поняла, что отец сейчас вполне серьёзно продолжает материнскую мысль.
— Никто не говорит, что прямо сейчас, — добавил он. — Но ты молодая. Организм молодой. Молодые быстрее восстанавливаются.
Вадим перестал есть.
Вере было тридцать два. Вадиму — тридцать четыре. Ребёнка они не откладывали из-за сомнений в отношениях или знаменитого «поживём для себя». Всё получилось прозаичнее.
Сначала у Вадима сменился работодатель, потом они переезжали, потом Вера сама меняла работу. Почти два года жизнь состояла из испытательных сроков, коробок, ремонта и разговоров «давай хотя бы до осени».
Когда наконец решили, что больше никаких идеальных моментов ждать не будут, беременность наступила не сразу.
Поэтому теперь они радовались даже странным вещам.
Вчера, например, сорок минут спорили в мебельном магазине из-за комода.
Вадим утверждал, что выбранный Верой комод занимает половину комнаты.
Вера ответила, что у него просто отсутствует пространственное мышление.
Продавец делал вид, что очень занят каталогом.
А сегодня её родители обсуждали её организм так, будто беременность была небольшим техническим обстоятельством.
— Давайте всё-таки по порядку, — сказала Вера. — Я беременна. Никаких обследований как донор я не проходила. Ни один врач со мной вообще эту тему не обсуждал. И Семён, насколько я понимаю, ещё сам проходит обследования.
— Ну так время идёт, — сказала мать.
— Именно поэтому этим занимаются врачи.
— Врачи занимаются медициной, — отрезала Любовь Ивановна. — А семья должна понимать, кто на что готов.
Вера посмотрела на брата.
Семён продолжал молчать.
Он выглядел уставшим, заметно похудел за последние месяцы, но никакого требования или ожидания в его лице она не видела.
— Я готова поддерживать Семёна, — сказала Вера. — Возить куда надо, помогать, быть рядом. А возможное донорство — это отдельный разговор. Тем более сейчас.
Мать поджала губы.
— Сейчас, сейчас… Ты всё время повторяешь «сейчас».
И тут она произнесла то, после чего весь этот обед Вера потом помнила гораздо лучше, чем хотела.
— Ты беременна, но брату почка нужнее.
Несколько секунд никто не сказал ни слова.
Любовь Ивановна, похоже, сама не заметила в своей фразе ничего особенного.
Она продолжила:
— Ребёнок через несколько месяцев родится. А Семёну помощь может понадобиться раньше.
Вадим очень аккуратно положил вилку на тарелку.
— Любовь Ивановна, — сказал он. — А можно один технический вопрос?
Мать Веры насторожилась.
— Какой ещё технический?
— Как вы себе это представляете?
— Что именно?
— Ну вот весь план. Вера беременна. Вы предлагаете ей что сделать?
— Я ничего не предлагаю делать самой. Для этого врачи существуют.
— Ага. То есть медицинские детали пусть решают врачи, а кому отдавать орган, вы решили самостоятельно?
— Вадим, не передёргивай.
— Я как раз пытаюсь понять.
Геннадий Павлович нахмурился:
— Никто её на операционный стол не тащит. Мы просто говорим, что в семье надо быть готовыми пойти друг другу навстречу.
Вадим повернулся к Вере.
— Слышишь? У вас совет директоров. Только актив компании почему-то один — ты.
При других обстоятельствах она бы засмеялась.
Сейчас не получилось.
— Хватит.
Голос Семёна прозвучал так резко, что даже отец посмотрел на него с удивлением.
— Что хватит? — спросила мать.
— Вот это всё.
— Мы вообще-то о тебе говорим.
— Именно.
Он отодвинул тарелку.
— Вер, я тебя ни о чём таком не просил.
— Я знаю.
— Нет, ты не знаешь. Я вообще не знал, что мама собирается сегодня это обсуждать.
Любовь Ивановна всплеснула рукой.
— Семён, ну чего ты теперь строишь из себя…
— Кого я строю?
— Человека, которому ничего не надо. Надо тебе. Врачи сами сказали про родственников.
— Они сказали, что есть разные варианты.
Он говорил уже не громко, но мать наконец перестала перебивать.
Несколько дней назад врач действительно объяснил Семёну, что если состояние будет ухудшаться, начнётся подготовка к следующему этапу лечения. Говорили о разных возможностях, о листе ожидания, о родственных донорах, о том, что каждый вариант требует отдельного обследования и решения специалистов.
Любовь Ивановна была вместе с сыном на одном из разговоров.
Из всего сказанного она особенно хорошо запомнила слово «родственный».
Дальше система достроилась сама.
Родственный донор — значит родственник.
Ближайшая здоровая родственница — дочь.
Следовательно, вопрос практически решён.
Отсутствовала в этой стройной схеме только сама дочь.
— Мам, тебе никто не сказал искать мне почку за семейным столом, — произнёс Семён.
— Я мать. Я должна что-то делать.
— Делай то, что говорят врачи.
— Конечно. Все очень умные, пока это не их ребёнок.
Вера посмотрела на неё.
— А я кто?
Мать не ответила сразу.
— Ты не маленькая.
— Семён тоже не маленький.
— У него болезнь.
— А у меня беременность.
— Беременность не болезнь.
— Спасибо. Я в курсе.
Геннадий Павлович недовольно выдохнул:
— Опять всё свели к словам.
— Нет, пап. Мы как раз дошли до смысла.
Вера уже не сердилась.
Ей неожиданно стало интересно.
Она посмотрела сначала на отца, потом на мать.
— А вы проверяться собираетесь?
Вопрос оказался гораздо неудобнее предыдущих.
Отец первым отвёл взгляд.
— У меня давление.
— Возможно, это действительно важно.
— Не возможно, а важно.
— Хорошо. Тогда врач и скажет.
Любовь Ивановна тут же добавила:
— А у меня возраст. И спина.
Вера кивнула.
— Значит, у вас есть обстоятельства.
— Конечно есть.
— А у меня их, получается, нет?
— Не надо сравнивать.
Вот это Вера и запомнила.
Не слова про почку.
Даже не фразу о беременности.
А именно это простое материнское «не надо сравнивать».
Потому что сравнение уже состоялось.
Своё давление отец считал серьёзным основанием даже не обсуждать себя в качестве возможного донора.
Мать свою спину и возраст тоже считала достаточными причинами.
И Вера с этим не спорила.
Она вообще не собиралась определять, кто из них может или не может быть донором. Для этого существовали обследования и специалисты.
Но её собственное состояние родители почему-то не считали обстоятельством.
Беременность для них превратилась в задержку по времени. Нечто вроде ремонта дороги: неприятно, но объехать можно.
При этом неделю назад Геннадий Павлович рассказывал, как весной они с Любовью Ивановной собираются переделать грядки и перенести теплицу.
Спина при обсуждении теплицы в разговоре не участвовала.
— Ладно, — сказала Вера. — Мы поедем.
— Из-за чего? — удивилась мать. — Нормально же разговаривали.
Вадим поднялся.
— Я боюсь представить ненормально.
Он забрал коробку с носками, которую каким-то образом успели заставить солонкой и корзинкой с хлебом.
Семён проводил их до прихожей.
— Вер.
— Не надо.
— Я всё равно скажу. Я этого не просил.
— Я поняла.
— Правда.
Она посмотрела на брата.
— Я на тебя и не злюсь.
— На них злишься.
— Пока ещё не решила.
— Это хуже.
— Намного.
Он коротко усмехнулся.
Потом неожиданно обнял её.
Вера уткнулась носом в его домашнюю футболку, почувствовала запах стирального порошка и подумала, насколько отвратительно нелепо устроилась сегодняшняя ситуация.
Человек, ради которого якобы и устроили этот семейный совет, сам хотел одного — чтобы его прекратили.
В машине Вадим минут пять молчал.
Он всегда давал Вере время первой начать разговор, когда дело касалось её родителей.
Наконец она спросила:
— Ты чего?
— Думаю, как попасть в совет директоров.
Она всё-таки рассмеялась.
— Тебя не возьмут.
— Почему?
— У тебя активов нет.
— Как нет? Шуруповёрт мой.
— Совместно нажитый.
— Вот. Уже притесняют.
На светофоре он посмотрел на неё серьёзнее.
— Ты как?
— Нормально.
— Это слово ничего не означает.
— Я пока не хочу разбирать это по частям.
— Не разбирай.
Вадим тронулся на зелёный.
Через минуту добавил:
— Только ни на что не соглашайся потому, что они тебя загнали в угол.
— Я не соглашусь.
— Даже если я буду против?
— Причём тут ты?
— Вот именно.
Она повернулась к нему.
Вадим пожал плечами:
— Это твоё здоровье. Можно советоваться, можно обсуждать. Но я не могу решить за тебя. Они тоже.
Вера смотрела в окно на мокрые после короткого дождя машины.
Ей именно этого и не хватало за родительским столом.
Не согласия с ней.
Признания того, что решение вообще принадлежит ей.
Через два дня Любовь Ивановна позвонила сама.
Вера как раз сидела за ноутбуком. Она работала бухгалтером в небольшой оптовой компании и большую часть недели могла работать из дома. После обеда у неё был отчёт, который она хотела закончить до пяти.
Мать начала издалека.
Спросила, как самочувствие.
Уточнила, не болит ли спина.
Рассказала, что отец купил какие-то совершенно не те саморезы для дачи.
А потом сказала:
— Я вот что подумала. Ты хотя бы согласие могла бы заранее подписать.
Вера сняла очки.
— Какое согласие?
— Ну, что если подойдёшь.
— Мам, какое именно согласие ты предлагаешь мне подписать?
На том конце возникла пауза.
— Я не знаю, как документ называется.
— Кто тебе сказал, что какое-то согласие подписывают заранее, дома, ещё до обследований?
— Господи, Вера, опять ты цепляешься.
— Нет. Это ты предлагаешь мне подписать бумагу, которой сама даже не видела.
— Чтобы Семён понимал, что семья его поддерживает.
— Семён прекрасно знает, что я его поддерживаю.
— Словами все поддерживают.
Вера медленно закрыла ноутбук.
— Тогда послушай меня внимательно. Я никаких обещаний давать не буду. Никакие бумаги подписывать не буду. И возможное донорство стану обсуждать только с врачами, если когда-нибудь сама решу, что готова вообще рассматривать такой вариант.
— Значит, брат тебе безразличен.
— Нет.
— А выглядит именно так.
— Это уже твоя версия.
— Я не ожидала от тебя такого.
— А я от тебя не ожидала воскресного обеда.
Разговор закончился быстро.
После него Вера вернулась к отчёту.
Через двадцать минут телефон снова завибрировал.
Написала мамина двоюродная сестра.
«Верочка, мама переживает. Родные люди должны держаться друг за друга».
Ещё через час пришло сообщение от троюродного брата отца, которого Вера в последний раз видела на юбилее лет пять назад.
Он сообщил, что «в жизни бывают ситуации, когда надо чем-то жертвовать».
Вера прочитала и положила телефон экраном вниз.
К вечеру родственники внезапно проявили такую сплочённость, будто в семейном чате объявили бесплатную раздачу нравственных принципов.
Некоторые писали осторожно.
Некоторые почти обвиняли.
Одна пожилая родственница даже прислала голосовое на четыре минуты. Вера не стала слушать после первых тридцати секунд.
Она никому не объясняла медицинские детали.
Не оправдывалась.
Отвечала одинаково:
«Этим занимаются Семён и его врачи. Моё здоровье я обсуждаю со своими врачами».
Самое интересное произошло вечером следующего дня.
Один особенно деятельный родственник написал в общем семейном чате:
«Ради брата можно и рискнуть. Семья для того и семья».
И тут двоюродная тётя Веры, Марина, которая до этого вообще не участвовала в обсуждении, спросила:
«Саш, а ты сам уже проверился? Ты же тоже родственник».
Ответа не было минут десять.
Потом Александр написал, что у него работа, двое детей и вообще он не ближайший родственник.
Марина уточнила:
«А. То есть жертвовать удобнее Верой? Тогда понятно».
После этого разговор как-то быстро сдулся.
За следующие сутки Вере не написал почти никто.
Семён приехал к родителям в субботу.
Об этом Вера узнала уже потом от него самого.
Он не устраивал скандал.
Просто сел на кухне и объяснил, что больше не хочет слышать ни одного разговора с родственниками о возможном донорстве от его имени.
— Вы можете переживать сколько угодно, — сказал он. — Я тоже переживаю. Но если ещё кто-нибудь напишет Вере, потому что вы ему позвонили, я перестану рассказывать вам подробности обследований.
Любовь Ивановна обиделась:
— Вот благодарностью.
— За что благодарность?
— Мы тебя спасать пытаемся.
— Мам, я пока лечусь. Меня никто завтра не оперирует.
— А если станет хуже?
— Тогда будет следующий шаг. С врачами.
Отец попытался вмешаться:
— Ты слишком спокойно ко всему относишься.
Семён посмотрел на него.
— Я не спокойно отношусь. Я просто не хочу жить с мыслью, что меня спасают за счёт того, что сестру довели до истерики.
— Никто её не доводил.
— Тогда тем более остановитесь.
После этого родители действительно перестали звонить родственникам.
Вере мать несколько дней не звонила вообще.
Раньше Вера бы сама набрала её к выходным.
Теперь не стала.
Не из желания наказать.
Просто обнаружилось неприятное последствие того воскресного обеда.
Вера больше не хотела рассказывать родителям то, что раньше сообщала автоматически.
Когда на плановом приёме ей сказали, что всё развивается нормально, первой она написала Вадиму.
Второй — Тамаре Николаевне.
Потом Семёну.
Мать узнала вечером, когда сама спросила.
Они разговаривали вежливо.
Обсуждали погоду, продукты, дачу.
Личные вещи из разговора исчезли.
Вера сама заметила это не сразу.
Раньше она могла рассказать матери, что испугалась какого-нибудь результата анализа, что плохо спала или переживает перед обследованием.
Теперь каждый раз перед тем, как поделиться, возникала простая мысль:
«А я точно хочу, чтобы она это знала?»
И чаще ответ был отрицательным.
Через три недели Семён приехал к ним с шуруповёртом.
Вадим собирал детскую кроватку, хотя ребёнку предстояло родиться ещё нескоро.
Причина спешки была проста: кроватку нашли по хорошей цене, а коробка две недели стояла вдоль стены и бесила Вадима.
— Если я ещё раз за неё ночью зацеплюсь, — заявил он, — ребёнок получит кровать, собранную силой ненависти.
Семён приехал помогать.
Вера сидела рядом на стуле, сортировала крепёж и старалась не мешать двум мужчинам одновременно делать вид, что инструкция им почти не нужна.
Через сорок минут кроватка стояла.
На полу осталось четыре детали.
Семён разложил их на ладони.
— Интересно.
Вадим заглянул.
— Это запасные.
— Все четыре?
— Производитель заботится о покупателе.
Семён открыл инструкцию.
— Производитель ещё на второй странице просил поставить их сюда.
Вадим забрал лист.
— Не мешай специалисту.
— Семейная генетика, конечно, штука мощная, — сказал Семён. — Но способность читать инструкции явно не передаётся.
Вера рассмеялась.
— Хорошо, что вы оба не хирурги.
Они замолчали буквально на секунду.
Потом Семён хмыкнул:
— Да уж. В нашей семье и без того слишком много специалистов по трансплантации.
И напряжение исчезло.
Не полностью.
Но настолько, чтобы эту тему можно было больше не обходить кругом.
Позже, пока Вадим переделывал крепление, Семён подошёл к сестре.
— Мамка тебе звонит?
— Звонит.
— Нормально?
Вера подумала.
— Вежливо.
— Это не одно и то же.
— Не одно.
Он кивнул.
— Я с ними тоже сейчас аккуратнее.
— Ты не обязан выбирать между нами.
— Я и не выбираю. Я просто впервые увидел, как они иногда понимают слово «семья».
Вера посмотрела на него.
Семён продолжил:
— Они испугались. Я понимаю.
— Я тоже.
— Но мне от этого не легче.
— Мне тоже.
Вот на этом они и закончили.
Без примирительных речей.
Без обещаний, что теперь всё будет как раньше.
Потому что как раньше уже не было.
Семён остался её братом. Причём, пожалуй, после той истории они стали даже ближе. Он не позволил родителям прикрываться своей болезнью и не сделал сестру виноватой за то, что она отказалась выдавать обещания насчёт собственного тела.
С родителями всё оказалось сложнее.
Вера не перестала их любить.
Не перестала приезжать.
Не вычеркнула номера из телефона и не объявила о разрыве отношений.
Просто теперь знала одну вещь, которой раньше не знала.
До того воскресенья Вера считала родителей людьми, которым можно рассказать самое личное и быть уверенной: сначала они подумают о ней, а уже потом начнут решать проблему.
После — перестала.
Не потому, что они испугались за Семёна. Этот страх она понимала лучше, чем им казалось.
А потому, что, испугавшись за одного ребёнка, они без долгих раздумий назначили ресурсом другого.
И удивились только тогда, когда этот «ресурс» вдруг ответил человеческим голосом.
