На кухне пахло жареным луком и той особой, сырой свежестью, которая бывает только в ноябре.
Окно было приоткрыто ровно на ширину спичечного коробка.
Галина Петровна стояла у плиты, методично переворачивая шкварчащие котлеты.
Вилка в ее руке была старая, с костяной ручкой, пожелтевшей от времени и тысяч обедов.
Эту вилку Галина ненавидела, но выбросить не могла. Она жила в ящике стола еще с тех времен, когда они с Витей только получили эту квартиру.
Витя, ее муж, Виктор Сергеевич, пять минут назад ушел в магазин за хлебом.
Ушел, оставив на тумбочке в прихожей свой телефон.
Аппарат был черный, потертый по углам, в чехле, который давно просил замены. Но Витя всегда отмахивался: «Работает же, Гал, ну чего ты начинаешь».
Телефон звякнул. Коротко, требовательно.
Галина вытерла руки о передник — вафельный, застиранный до мягкости марли.
Она вышла в коридор, где экран телефона светился в полумраке.
Пришло какое-то уведомление от сотового оператора, ерунда.
Но палец сам собой скользнул по экрану. Пароля у Вити не было.
Скрывать ему, как думала Галина последние тридцать лет, тоже было нечего. Его жизнь была прозрачна, как банка с рассолом: работа, гараж, дача, дом.
Она не собиралась ничего искать. Просто хотела смахнуть уведомление.
Но палец, предательски дрогнув, нажал на иконку вызовов.
Список последних звонков был коротким. «Работа». «Сергеич» (это сосед по гаражу). «ЖЭК» (звонил вчера, ругался из-за отопления).
И в самом верху, набранное сегодня утром, пока она была в душе:
Любимая.
Галина замерла.
В прихожей вдруг стало очень тихо, только гудел старый холодильник на кухне. Где-то наверху, у соседей, кто-то двигал мебель — тяжелый, скрежещущий звук.
«Любимая».
Не «Галя». Не «Жена». Не «Дом».
Она посмотрела на свое отражение в зеркале трельяжа. Зеркало было старое, с пятнышком амальгамы в углу, похожим на кляксу.
Оттуда на нее смотрела женщина с аккуратной стрижкой, в домашнем халате, с плотно сжатыми губами.
Женщина, которую муж называл «Галчонок» только в первые пять лет брака. А последние двадцать — просто «Гал» или «Мать».
Руки не задрожали. Наоборот, налились какой-то тяжелой, каменной уверенностью.
Она чувствовала не холод, а жар — душный, липкий, как будто на нее надели шерстяное пальто в июле.
— Значит, Любимая, — сказала она вслух.
Голос прозвучал скрипуче, как несмазанная петля той самой двери, которую Витя обещал починить полгода назад.
Она нажала на вызов.
Гудки шли долго. Тягуче.
Галина представляла, как на другом конце города, или, может быть, в соседнем подъезде, какая-то женщина берет трубку.
Молодая? Вряд ли. Витя не потянет молодую.
Значит, ровесница. Какая-нибудь хохотушка из бухгалтерии. Или та, с дачного кооператива, что вечно просит подвезти рассаду.
Галина набрала воздуха в грудь. Она знала, что скажет.
Она не будет кричать. Она просто спросит: «Ну и как тебе, не икается?».
Или нет, лучше так: «Забирай его. Вместе с его радикулитом и гаражом».
На пятом гудке трубку сняли.
— Алло? — голос был слабый, надтреснутый, немного задыхающийся. — Витенька? Ты что-то забыл, сынок?
Галина опустила руку с телефоном, но не нажала отбой.
Она стояла и смотрела на ботинок мужа — стоптанный, с криво завязанным шнурком.
Это была ее мать. Надежда Ивановна.
— Витя? — повторила мама в трубке. — А я тут… я тут кефир не могу открыть, сил нет.
— Ты же зайдешь вечером, как обещал? Или завтра? Ты не торопись, я подожду.
Галина медленно поднесла телефон к уху.
— Мам? — выдохнула она.
На том конце повисла пауза. Шуршащая, наполненная дыханием старого человека.
— Галочка? — голос мамы мгновенно изменился. Исчезла та мягкая, просительная интонация, с которой она говорила с «Витенькой».
Появилась привычная, настороженная нотка.
— А почему ты с Витиного телефона? Случилось что?
— Нет, мам. — Галина прислонилась спиной к обоям.
Обои были в мелкий цветочек, клеили их пять лет назад, и возле выключателя уже было темное пятно от рук.
— Ничего не случилось. Ты почему… почему он у тебя записан? Нет, почему ты…
Мысли путались. Она не могла спросить: «Почему мой муж записал тебя «Любимая»?». Это было бы слишком стыдно.
— Ты Вите звонила? — спросила Галина, стараясь, чтобы голос звучал ровно, по-деловому.
— Да нет, это он мне утром звонил, — мама закашлялась. — Спрашивал, нужно ли лекарство докупить. То, от давления, дорогое которое.
— Я говорила — не надо, у меня еще полпачки, а он все равно… Галь, ты не ругай его.
— Он же деньги свои тратит, не из общего бюджета, он говорил, что с подработки…
Галина сползла по стене и села на пуфик. Пуфик был неудобный, жесткий, набитый какими-то старыми тряпками.
— С какой подработки, мам?
— Ну, он же помогает там, в гаражах, кому машину посмотрит, кому колеса… — мама замолчала, поняв, что сболтнула лишнее.
— Ой, Галя, у меня молоко убегает, кажется. Ты заходи, ладно?
Гудки.
Галина сидела в полутемной прихожей, сжимая в руке чужой, по сути, телефон.
Котлеты на кухне, наверное, уже начали подгорать.
Запах гари тонкой струйкой полз по коридору, смешиваясь с запахом старой обуви и ее собственных духов. Духи были старые, флакон стоял уже лет десять, но она душилась по привычке.
Витя с подработки. Витя, который каждый вечер приходил уставший, бурчал про ноющую спину.
Витя, который каждую субботу пропадал в гараже.
Она думала, он там с мужиками водку пьет. Или просто сидит, уставившись в стену, чтобы дома не слушать про то, что кран течет.
А он…
Хлопнула входная дверь.
Галина вздрогнула, быстро положила телефон на тумбочку, экраном вниз.
Витя вошел, шумно отряхивая зонт, хотя дождя на улице не было уже часа два.
Он был в своей вечной куртке цвета «мокрого асфальта», которая делала его фигуру какой-то мешковатой, беззащитной.
В руках — пакет с хлебом и чем-то еще, звякающим.
— Гал, там хлеб свежий привезли, еще теплый, — сказал он, разуваясь.
Кряхтя, нагнулся, чтобы развязать шнурки. Лицо у него было серое, с глубокими морщинами у рта.
— И это… я там сметаны взял. Ты же к котлетам хотела.
Он поднял глаза и увидел ее.
Галина стояла в проеме кухни, все еще в переднике, с той самой костяной вилкой в руке.
— Ты чего? — спросил он. — Случилось чего?
Галина смотрела на него. На его редеющие волосы, на щетину, которую он брил через день.
На руки — широкие, с въевшимся в кожу мазутом, который не отмывался никаким хозяйственным мылом.
— Вить, — сказала она тихо.
— А?
— У тебя котлеты горят.
Витя шмыгнул носом, скинул куртку и поспешил на кухню.
— Да я сейчас, я мигом, Гал, ты иди, отдохни, я сам переверну…
Она слышала, как он гремит крышкой, как шипит масло, как он чертыхается, обжегшись паром.
Галина прошла в комнату. Села на диван — старый, раскладной, накрытый пледом.
В комнате было душно. Батареи жарили так, словно пытались компенсировать холод в отношениях.
Она встала и открыла форточку. В лицо ударил холодный, мокрый воздух, пахнущий прелыми листьями и бензином.
«Любимая».
Почему?
Почему он записал ее маму так? Не «Теща». Не «Надежда Ивановна». Не «Змея подколодная», как у соседа Кольки.
Галина вспомнила маму. Мама была человеком сложным.
Всю жизнь командовала: сначала отцом, потом Галиной, потом пыталась командовать Витей.
Галина с мамой ругалась постоянно. Из-за воспитания внуков, из-за того, как правильно солить капусту.
После этих разговоров у Галины всегда поднималось давление, и она пила корвалол, капая его в рюмку с отбитым краем.
А Витя… Витя всегда молчал.
Когда мама приходила и начинала водить пальцем по шкафам, проверяя пыль, он просто уходил на балкон курить.
— Гал, иди есть! — крикнул Витя с кухни.
Она пошла.
На кухне было уже проветрено, но запах гари еще висел под потолком сизым облаком.
Витя накрыл на стол. Поставил тарелки — разные, одна с синим ободком, другая с цветочками.
Положил хлеб, нарезанный толстыми, неровными кусками. Открыл банку с огурцами.
— Садись, — он подвинул ей табуретку.
У этой табуретки одна ножка была короче других, и Витя подклеил под нее кусочек фетра, но она все равно качалась.
Галина села. Витя сел напротив.
Он ел быстро, наклоняясь низко к тарелке, словно боялся, что еду отберут.
— Вить, — спросила она, не притрагиваясь к котлете. — Ты к маме сегодня поедешь?
Витя замер с куском хлеба в руке. Прожевал медленно. Взгляд у него стал виноватый, как у школьника, пойманного с сигаретой.
— Ну… думал заскочить, — буркнул он. — Там у нее кран в ванной капает. Нервирует ее.
— И лекарство отвезти? — тихо добавила Галина.
Витя посмотрел на нее исподлобья. Отложил хлеб. Вытер рот ладонью.
— Звонила она, что ли?
— Я звонила. С твоего.
Витя вздохнул. Потянулся к карману за сигаретами, но вспомнил, что на кухне Галя курить не разрешает. Он просто покрутил пачку в руках. Углы пачки были смяты.
— Ну да, — сказал он. — Лекарство. У нее пенсия-то, сама знаешь.
— А там эти… сосудистые. Дорогие, зараза.
— А почему ты мне не сказал?
— А чего говорить? — он пожал плечами. Движение было усталое, тяжелое.
— Ты бы начала: «У нас у самих ремонт не доделан, денег нет». Или начала бы психовать, что она опять жалуется. А ей просто… поговорить не с кем, Гал.
Галина молчала. Она смотрела на мужа и видела его словно впервые за много лет.
Она видела, как он постарел. Как глубоко залегли тени под глазами.
— Она тебя Любимой называет, — вдруг сказал Витя.
— Что? — Галина вздрогнула.
— В телефоне, — Витя усмехнулся, но улыбка вышла кривой, грустной. — Я как-то случайно увидел, когда она очки искала.
— У нее я записан «Витя (зять)». А ты — «Любимая дочка». Хотя когда вы разговариваете, так искры летят, что хоть прикуривай.
Галина почувствовала, как в горле встал ком. Твердый, колючий, как тот кусок черствого хлеба.
— А ты ее как записал? — спросила она шепотом, хотя уже знала ответ.
Витя отвел глаза. Начал крошить хлебный мякиш на скатерть. Скатерть была в клетку, с маленькой дырочкой, которую Галина замаскировала, поставив туда солонку.
— Да так и записал, — пробурчал он. — Любимая.
— Почему, Вить?
Он помолчал. Слышно было, как за окном проехала машина, шурша шинами по мокрому асфальту.
— Знаешь, Гал… — он говорил медленно, подбирая слова, что было ему несвойственно. — Когда меня в прошлом году спина прихватила, так, что я встать не мог…
— Ты тогда на дежурстве была. А она пришла. Еле дошла, с палочкой своей.
— И суп сварила. И горчичники ставила. И сидела рядом, пока я не уснул. Руку мне на лоб клала. У нее рука такая… сухая, легкая. Как у моей мамки была.
Он замолчал. Галина смотрела на его руки, крошащие хлеб.
Она помнила тот день. Она пришла с дежурства, уставшая, злая, увидела кастрюлю супа и устроила скандал, что мать опять лезет в их хозяйство.
— Она меня жалеет, Гал, — тихо сказал Витя. — По-своему. И тебя жалеет.
— Все время спрашивает: «Как там Галочка? Не сильно устает? Ты ей помогай, Витя, она у нас двужильная, но ведь тоже не железная».
Галина закрыла лицо руками. Слезы не текли, они просто стояли в глазах горячей пеленой.
— Я думала… — она не договорила.
— Чего ты думала? — Витя поднял голову. — Что я бабу завел?
Он хмыкнул. Коротко, беззлобно.
— Гал, какая баба? У меня радикулит и машина в гараже гниет. И ты у меня.
Он протянул руку через стол и накрыл ее ладонь. Ладонь у него была шершавая, теплая, пахла табаком и хлебом.
— Ешь давай, — сказал он. — Остыло же все. Я подогрею сейчас.
Он встал, взял ее тарелку и подошел к плите. Галина смотрела на его сутулую спину в старой полинявшей футболке.
— Вить, — позвала она.
— М?
— Поехали к ней сегодня. Вместе.
Он обернулся. В руке у него была сковородка.
— Чего? Прям щас?
— Ну, поедим и поедем. Я кефир ей открою.
— И… у нас там банка варенья малинового осталась, с прошлого года. Надо отвезти, пока не засахарилось.
Витя смотрел на нее несколько секунд. Внимательно, изучающе.
Потом уголки его глаз собрались в мелкие морщинки — он улыбнулся. По-настоящему.
— Ну, поехали. Только ты это… куртку теплую надень. Там ветер.
…Они ехали в старенькой «Ладе», которую Витя берег пуще глаза.
В салоне пахло бензином и дешевым автомобильным ароматизатором, который давно выдохся, но все равно болтался на зеркале.
Галина смотрела в окно на мелькающие фонари, на мокрые тротуары, на людей, спешащих домой.
Она достала свой телефон. Нашла в списке контактов «Мама». Подумала. Нажала «Изменить».
Стерла «Мама».
Написала «Любимая».
Посмотрела на слово. Оно выглядело странно, непривычно, но как-то… правильно.
— Ты чего там? — спросил Витя, переключая передачу. Коробка хрустнула.
— Ничего, — сказала Галина, убирая телефон в сумку. Сумка была старая, кожаная, с потертыми ручками. — Просто порядок навожу.
Она положила руку на колено мужа. Он на секунду накрыл ее ладонь своей, сжал и снова вернул руку на руль.
Впереди горел зеленый свет.
— Вить, а рассольник завтра сварим? — спросила она.
— Сварим, — кивнул он. — С почками?
— С почками.
И в машине стало тепло. Не от печки, которая работала через раз, а от чего-то другого.
Того, чему не нужны были красивые слова и новые вещи.
Того, что просто было. Как старая вилка в ящике. Как пятно на обоях. Как жизнь.
ЭПИЛОГ
Подъезд матери встречал запахом, который не менялся с восьмидесятых. Смесь мокрого бетона, чьей-то жареной рыбы и сладковатого духа старых газет из почтовых ящиков.
Лифт, как всегда, не работал — на первом этаже стояла табличка «Ремонт», написанная от руки фломастером на куске картона.
Поднимались молча. Витя шел впереди, неся пакет с вареньем и хлебом так бережно, словно там был хрусталь.
Его дыхание на лестничных пролетах становилось тяжелым, свистящим.
Галина шла следом, глядя на его пятки, вытертые до белизны на джинсах.
Она вдруг заметила, что он прихрамывает на левую ногу. Раньше не замечала. Или он скрывал?
Дверь открыла Надежда Ивановна.
Она была в своем «парадном» халате — синем, с крупными желтыми цветами, который Галина подарила ей три года назад. Мама берегла его «для врачей и гостей».
— Ой, — мама всплеснула руками. Руки у нее были темные, жилистые, с узловатыми пальцами.
— А я и не ждала двоих-то. Витенька только звонил…
— Привет, мам, — Галина шагнула через порог, стараясь не задеть вешалку, которая всегда падала, если на нее дыхнуть.
— Мы вот… варенье привезли. И кефир твой.
Квартира матери была как музей времени, в котором остановились часы. Сервант с чешским стеклом, которое никогда не доставали.
Ковер на стене с оленями, поеденный молью в углу. Запах валерьянки и сушеной мяты был таким плотным, что его можно было резать ножом.
Прошли на кухню. Витя сразу, по-хозяйски, сел на свое место у окна — там, где дуло меньше всего.
Мама засуетилась, доставая чашки. Не те, «гостевые», а простые, с отбитыми ручками.
— Чайник-то горячий, только вскипел, — бормотала она, гремя крышкой сахарницы. Сахар в ней был комковатый, слежавшийся.
— Галочка, ты печенье будешь? «Юбилейное», свежее, я утром брала.
— Буду, мам.
Галина смотрела, как они двигаются по тесной кухне. Они не сталкивались.
Витя протянул руку за заваркой именно в тот момент, когда мама потянулась за кипятком. Они существовали в каком-то странном, слаженном ритме.
Этот ритм был недоступен ей, дочери и жене.
Витя знал, что под стол нужно подложить картонку, чтобы он не шатался. Мама знала, что Вите нужно класть два куска сахара, но не размешивать сразу.
Галина почувствовала себя гостьей. Случайной попутчицей, которую подвезли до станции.
— Гал, — Витя отхлебнул чай, громко, с причмокиванием, чего дома она ему никогда не позволяла. — Ты ключи от машины мне дай.
— Я там… в багажнике. Забыл кое-что.
— Что забыл? — удивилась Галина. — Мы же все забрали.
— Да там… по мелочи. Инструмент я хотел Сергеичу передать, а он, кажется, под сиденье закатился. Пойду гляну.
Он встал, тяжело опираясь на край стола.
Мама вдруг перестала жевать печенье и посмотрела на него. Взгляд у нее был острый, тревожный, но какой-то… сообщнический.
— Сходи, Витя, сходи, — сказала она быстро. — Только куртку накинь, продует.
Витя вышел. Хлопнула входная дверь.
Галина осталась с матерью. Разговор не клеился.
Обсудили погоду, цены на гречку, новую соседку снизу, которая «гуляет до утра».
Мама говорила, но все время косилась в коридор, прислушивалась к шагам на лестнице.
— Мам, у вас с ним… секреты какие-то? — спросила Галина, вертя в руках чашку. На дне чашки был темный ободок от чая, который не отмывался содой.
Надежда Ивановна вздохнула. Поправила воротник халата.
— Какие секреты, доча? Старость — вот наш секрет. Он понимает, и я понимаю.
— А ты… ты еще бежишь куда-то. Тебе надо, чтоб все правильно, чтоб по полочкам. А нам надо, чтоб просто не болело.
Дверь снова открылась.
Витя вошел не с пустыми руками. И не с инструментом.
В руке он держал большую спортивную сумку. Старую, синюю, с полустертой эмблемой спортивной фирмы.
Молния на сумке расходилась посередине, и оттуда торчал рукав его клетчатой рубашки. Той самой, которую Галина хотела выбросить еще весной, а он не дал.
Галина встала. Стул скрипнул, пронзительно и жалобно.
— Вить? — спросила она. Голос сел. — Это что? Ты на рыбалку собрался? На ночь глядя?
Витя поставил сумку на пол, прямо на потертый линолеум, где пузырилась краска.
Он не смотрел на жену. Он смотрел на тещу.
Надежда Ивановна сидела прямо, сложив руки на коленях, как школьница-отличница, ожидающая экзамена.
— Не на рыбалку, Гал, — сказал Витя тихо.
Он начал расстегивать куртку, но пальцы не слушались, путались в замке.
— А куда? — Галина шагнула к нему. Внутри начала подниматься та самая горячая волна, что и утром, только теперь она была смешана с паникой.
— Витя, ты что, уходишь? От меня? К кому?!
Она огляделась. Тесная кухня, запах корвалола, старая женщина в халате с цветами.
— К ней? — Галина ткнула пальцем в сторону матери. Палец дрожал. — Ты что, с ума сошел? Она же тебя поедом ест!
— Не ест, — перебил Витя. Он наконец справился с молнией куртки.
Снял ее и повесил на гвоздик у двери. Привычным жестом. Словно вешал туда одежду каждый день.
— Здесь тихо, Гал.
— Тихо? — Галина задохнулась. — У нас дома громко?
— У нас дома… — Витя посмотрел ей в глаза.
Взгляд у него был усталый, бесконечно усталый. Как у человека, который прошел пешком через всю страну и наконец увидел скамейку.
— У нас дома я виноват. Всегда. Что не так сел, не так встал, не так зарплату получил.
— Я там… мебель, Гал. Которую переставлять неудобно. А здесь…
Он подошел к мойке и открыл кран. Вода потекла тонкой струйкой.
Он взял ключ, лежавший на подоконнике (откуда он знал, что он там?), и подкрутил гайку. Вода перестала капать.
— Здесь я нужен, — сказал он просто. — У Надежды Ивановны ноги не ходят.
— Ей в магазин надо. Ванну помыть. Поговорить вечером.
— Я могу нанять сиделку! — выкрикнула Галина. — Мы можем забрать ее к себе!
— Нет! — в один голос сказали Витя и Надежда Ивановна.
Они переглянулись.
— Не уживемся мы все вместе, Галя, — сказала мама твердо. — Ты меня загрызешь своими правилами, а я тебя — своими.
— А с Витей… нам спокойно. Он храпит, я кашляю. Никто никому спать не мешает.
— Витя, поехали домой, — сказала Галина. Она чувствовала, как земля уходит из-под ног.
Рассольник с почками. Завтрашний рассольник. Он же обещал.
— Витя, ну хватит спектакля. Ну, хочешь, живи в гараже по выходным. Хочешь, я этот ковер выкину. Поехали.
Витя сел на табуретку. Ту самую, с подклеенной ножкой, которую он чинил.
— Я не поеду, Гал. Я вещи собрал еще в четверг. В гараже лежали.
— В четверг? — прошептала Галина. — Ты… ты планировал?
— Мы планировали, — поправила мама.
Галина смотрела на них. Они сидели рядом за маленьким кухонным столом, покрытым клеенкой в подсолнухах.
Двое пожилых людей, нашедших друг в друге спасение от одиночества. Одиночества, которое, как оказалось, бывает даже в браке.
Спасение от нее. От ее любви, которая душила, как слишком тугой шарф.
— А как же я? — спросила Галина. Вопрос повис в воздухе, глупый, детский.
Витя полез в карман джинсов. Достал связку ключей.
Отцепил один — длинный, желтый, от верхнего замка их квартиры.
Положил его на клеенку. Ключ звякнул, как выстрел.
— А ты, Гал… ты отдохни. От нас. От меня. Поживи для себя.
— Ты же всегда говорила, что я тебе всю молодость загубил. Ну вот. Возвращаю остаток.
Он пододвинул ключ к ней.
— Забирай. И рассольник… свари себе сама. Или не вари. Как хочешь.
Галина стояла, глядя на желтый металл ключа.
В коридоре зазвонил городской телефон — резкий, дребезжащий звонок, от которого всегда вздрагиваешь. Никто не пошевелился, чтобы взять трубку.
— Витя, — сказала она очень тихо. — Если ты сейчас не встанешь… я больше никогда…
— Я знаю, Гал, — перебил он.
И отвернулся к окну, за которым начинал падать мокрый ноябрьский снег, первый в этом году.
Галина схватила сумку, развернулась и выбежала из квартиры.
Дверь захлопнулась за ней сама, с тяжелым, окончательным щелчком, отрезав запах валерьянки и жареного лука.
Она бежала по лестнице вниз, перепрыгивая через ступеньки, как девчонка.
Выскочила на улицу. Холодный воздух ожег легкие.
Она подбежала к машине. Дернула ручку.
Заперто.
Ключи от машины остались у Вити. В кармане той самой куртки, что висела на гвоздике.
Галина стояла под снегом, прижимая сумку к груди.
Сверху, с пятого этажа, светилось окно кухни. Там двигались две тени. Одна наливала чай, другая нарезала хлеб.
В кармане завибрировал телефон.
Она достала его не глядя. На экране светилось имя. Одно слово.
Любимая.
Галина занесла палец над зеленой кнопкой ответа и нажала ее.
