Лента транспортера скрипела, выматывая душу. Этот звук — смесь резины, пластика и обреченности — к концу двенадцатичасовой смены въедался в подкорку, пульсировал в висках тупой, ноющей болью.
Нина давно перестала смотреть людям в глаза. Зачем? Там либо пустота, либо раздражение, либо торопливая жадность. Она смотрела на руки.
Руки в дорогих кожаных перчатках швыряли деньги небрежно. Руки работяг с въевшимся мазутом отсчитывали купюры аккуратно, разглаживая уголки. Руки детей тянули шоколадки.
Сейчас перед ней лежали руки особенные. Сухие, пергаментные, в старческой «гречке», дрожащие мелкой, предательской дробью. Они выкладывали на черную резиновую ленту монеты.
Десятирублевые, двойки, потемневшие от времени рубли, какие-то совсем уж старые копейки.
— С вас сорок три пятьдесят, — механически произнесла Нина, поправляя бейдж, который больно врезался в грудь.
Она знала, чьи это руки. Мария Ильинична. Появляется в их «Пятерочке» строго по вторникам и пятницам, в одно и то же время.
Всегда берет половинку «Дарницкого» (обязательно вчерашнего, он дешевле по уценке) и пакет самого простого кефира.
Старушка суетилась. Артритные пальцы не слушались, монеты выскальзывали, со звоном закатывались под кассовый аппарат, прятались в щелях.
— Сейчас, деточка, сейчас… — бормотала она, и голос у неё шелестел, как сухая листва. — У меня было, я всё посчитала дома… На столе лежало…
Очередь за спиной Марии Ильиничны заворочалась, зашипела, как разбуженный, недовольный зверь.
Вечерний час пик. Самое страшное время. Люди шли с работы — злые, выжатые, пахнущие сырым метро, мокрым снегом и ненавистью ко всему живому. Им хотелось домой, к телевизору и котлетам, а не смотреть на чужую немощь.
— Женщина, вы долго там копаться будете? — гулкий бас откуда-то с хвоста очереди ударил по ушам. — У нас дома не кормлены, а вы тут нумизматику развели!
— Можно побыстрее? — подхватила дама в бежевом кашемировом пальто, нервно постукивая острым, хищным ногтем по экрану смартфона. — Девушка, позовите администратора! Откройте другую кассу! Почему работает только одна?
Нина на секунду подняла глаза. Мария Ильинична сжалась, став еще меньше, еще тоньше.
Ее старое драповое пальто с вытертым воротником из искусственного меха, казалось, хотело втянуть хозяйку внутрь, спрятать от этого гула недовольства, от этих колючих взглядов.
Она высыпала на пластиковую тарелочку всё, что нашлось в недрах потрепанного кошелька.
Нина быстрым, профессиональным взглядом оценила горку мелочи. Тридцать восемь рублей. Не хватает.
— Я, наверное, кефир не буду, — тихо, почти неслышно сказала старушка, и её нижняя губа, покрытая сеткой морщинок, дрогнула. — Оставьте только хлебушек. Простите, ради Бога.
Очередь выдохнула с отчетливым раздражением.
Это значило — отмена, нужно звать Галю с ключом, ждать, пока она соизволит прийти со склада, пока система перезагрузится. Мужчина сзади громко, демонстративно цокнул языком.
Нина молча сунула руку в карман своей форменной жилетки.
Там, среди старых чеков, скрепок и фантиков от дешевых карамелек, всегда лежала «дежурная» мелочь. На всякий случай. Она выгребла всё, не считая, и с звоном бросила в кассу.
— Всё хватает, Мария Ильинична. Не переживайте. Акция у нас сегодня внутренняя. Пенсионерам скидка на молочную продукцию.
Она быстро пробила чек, сунула хлеб и кефир в пакет-майку.
— Идите, Мария Ильинична. Только осторожнее на крыльце, там дворники наледь не сбили, скользко очень.
Старушка замерла. Она подняла на Нину глаза — выцветшие, водянистые, но удивительно ясные. Она всё поняла. Никакой акции не было. В этом магазине акции были только на просрочку и паленую водку.
— Спасибо, доченька, — шепнула она. В этом «спасибо» было столько боли и благодарности, что у Нины защемило сердце. — Дай тебе Бог здоровья.
Старушка прижала пакет к груди, как величайшую драгоценность, и, шаркая стоптанными ботиками, посеменила к выходу.
Очередь дернулась вперед, заполняя освободившееся пространство. Нина снова опустила голову, прячась за монитор. Руки, руки, руки. Писк сканера. Пакет нужен? Карта магазина есть? Наклейки собираете?
Смена закончилась, когда на город уже навалилась плотная, липкая, ноябрьская тьма. Фонари горели через один, освещая грязные сугробы и серые стены панелек.
Нина вышла через служебный вход, с наслаждением закуривая дешевую сигарету. Дым драл горло, но немного успокаивал нервы. Ноги гудели так, будто она прошла пешком до Владивостока и обратно.
Сапоги, купленные три года назад на распродаже «Всё по 1000», жали в подъеме — к вечеру ноги всегда отекали, вены вздувались синими узлами. Варикоз — профессиональная болезнь, медаль за выслугу лет.
У мусорных баков ветер гонял пустую пластиковую бутылку. Скрежет пластика об асфальт был единственным звуком в переулке, не считая далекого, ровного гула проспекта.
Она поправила тяжелую сумку на плече — удалось урвать по акции куриных спинок на суп и немного творога с истекающим сроком годности — и шагнула в темноту двора.
Дома ждал пустой холодильник и кот Васька, который орал так, будто его не кормили неделю.
Сын, Димка, звонил вчера из части, просил денег на карту — «на сигареты и хлеб». Надо было завтра отправить перевод, а до аванса еще неделя.
У черного входа, перегородив узкий, расчищенный лопатой тротуар, стояла машина. Огромная, черная, хищная, похожая на лакированный броневик. Двигатель работал тихо, едва слышно урчал, выпуская облака густого белого пара в морозный воздух.
Нина поморщилась. «Понаставили танков, буржуи, простому человеку не пройти».
Она хотела обогнуть машину по сугробу, рискуя набрать снега в сапоги, но задняя дверь мягко, с тяжелым, дорогим чавканьем открылась.
Из машины вышел мужчина. Высокий, в расстегнутом кашемировом пальто, под которым виднелся безупречный костюм, но без галстука. Рубашка была расстегнута на две пуговицы, открывая усталую шею.
Вид у него был такой, будто он не спал неделю. Красные прожилки в глазах, землистая кожа, и какая-то общая помятость, которая бывает у людей, живущих в самолетах, офисах и бесконечном стрессе.
— Нина Сергеевна? — спросил он. Голос был хриплый, низкий, прокуренный.
Нина напряглась, перехватила сумку поудобнее, готовая, если что, врезать этим пакетом с куриными спинками. Жизнь научила: если тебя ждут у черного входа на джипе — добра не жди.
— Ну я. А вы кто? Коллекторы? Так я всё плачу по графику, у меня чеки есть! Или по поводу Димки? Что с ним?!
У неё внутри всё похолодело.
Мужчина слабо улыбнулся, устало потирая переносицу. Жест был таким человеческим, таким беззащитным, что Нина чуть расслабилась.
— Нет-нет, с сыном всё в порядке. И я не коллектор. Я сын Марии Ильиничны. Той бабушки, которой вы сегодня… «акцию» устроили.
Нина шумно выдохнула, облачко пара вырвалось изо рта. Но настороженности не убавила.
— И что? Вернуть пришли пять рублей? Не надо. Я не обеднею. Езжайте, мужчина. У меня автобус через десять минут, последний. Опоздаю — пешком пилить три остановки.
— Не пять рублей, — он шагнул к ней, но не угрожающе, а как-то обреченно. — Я всё видел. Я сидел в машине, на парковке. Мама… она не разрешает мне ходить с ней в магазин.
Говорит, я её позорю своим «барством», что я цены не знаю, и что меня обманут. У неё… свои причуды. Деменция начинается, врачи говорят. Я обычно просто жду, контролирую по GPS-трекеру в пальто, чтобы не упала, не заблудилась.
Он замолчал, глядя на грязный, истоптанный снег под ногами.
— Я видел, как на неё орали. Как эта баба в бежевом визжала. Я хотел выйти, разнести там всё… Но мама бы не простила. Она гордая. И я видел, как вы заплатили. Молча. Не унижая.
— Послушайте, — Нина перебила его, чувствуя, как холод пробирается под куртку, кусает колени. — Я ничего героического не сделала. Просто очередь была злая. У всех нервы, кредиты, ипотеки.
А у вашей мамы пальто, кстати, на рыбьем меху, продувает его насквозь. Вы бы лучше ей пуховик купили нормальный, чем за кассиршами следить.
Мужчина усмехнулся. Впервые его лицо стало живым, не маской с обложки «Forbes».
— Купил. Три штуки висят в шкафу. Канадские, теплые. Она носит это пальто, потому что в нём, видите ли, «пуговицы родные и карманы глубокие». Меня зовут Андрей Павлович. Нина Сергеевна, садитесь в машину. Пожалуйста. Я вас подброшу. Замерзнете ведь.
— Я на автобусе, — буркнула Нина, делая шаг назад. — Не положено мне по статусу в лимузинах кататься.
— Нина Сергеевна, — в его голосе прорезались металлические нотки привычки командовать, но тут же исчезли, сменившись мольбой. — Я хочу предложить вам работу. Не уборщицей, не сиделкой. Мне нужен… человек.
— Какой еще человек? — Нина подозрительно сощурилась. — В рабство, что ли?
— Вроде того, — Андрей вдруг рассмеялся, коротко и невесело. — В домашнее рабство к капризной старушке и её вечно отсутствующему сыну.
Плачу в три раза больше, чем вы здесь получаете. Плюс проживание и питание. Садитесь. Просто поговорим. Если нет — отвезу домой, слово даю.
Нина посмотрела на свои старые сапоги, потом на теплое нутро машины. Вспомнила про пустой холодильник и про то, что Димке нужны берцы.
— Ладно, — махнула она рукой. — Была не была. Только если приставать начнете — я кричать буду, у меня голос громкий, базарный.
Дом был большой и пустой, как музей современного искусства в санитарный день. Никакой позолоты и вензелей, чего Нина боялась (цыганское барокко она не переносила), но зато кругом было стекло, бетон и холодный серый камень.
«Хай-тек», — всплыло в голове модное слово. Воздух внутри был стерильным, мертвым. Пахло не жильем, не борщом, не пылью даже, а кондиционером для белья и дорогой кожей.
Мария Ильинична сидела в огромной гостиной на краешке дивана, который стоил, наверное, как вся Нинина «двушка» вместе с мебелью и соседями.
Она казалась здесь инородным телом, маленькой серой птичкой в стеклянной клетке. Перед ней на низком столике стояла чашка с нетронутым чаем.
Увидев вошедших, старушка всплеснула руками, уронив на пол очки:
— Ой, деточка! Кассирша наша! А тебя за что? Тоже выгнали? Андрюша, ты зачем её привел? Она же ни в чем не виновата, это я копуша!
— Никого не выгнали, мам, — Андрей вошел следом, бросил пальто на кресло, не глядя. — Нина Сергеевна теперь будет у нас… гостить. Помогать тебе.
— По какому такому хозяйству? — фыркнула Мария Ильинична, воинственно поправляя платок. — У тебя тут робот по полу ползает, жужжит, как сатана, кота мне пугает.
Пыль тряпкой не смахнуть — везде эти панели умные, тронешь — запищит. Скука смертная. И сиделка мне не нужна, я еще в своем уме! Вчерашнюю, Людмилу эту, я выгнала, и правильно сделала, она мне таблетки путала!
— Я не сиделка, — сразу предупредила Нина, снимая свою старую куртку и оглядываясь. — Уколы делать не умею, утки выносить — это вы медсестру нанимайте. И вообще, Андрей Павлович, зря вы это. Не уживемся мы.
— Утки не надо, — серьезно сказал Андрей, глядя на мать с какой-то безнадежной любовью. — Надо, чтобы в доме духом живым пахло. А то я прихожу — как в склеп.
Мама со мной не разговаривает, только ворчит. Персонал ходит на цыпочках, боятся слово сказать, в глаза заглядывают — «чего изволите». Мне нужен человек… нормальный. Который может и послать, если надо. И который знает, что такое очередь за хлебом.
Нина хмыкнула. Послать она могла. Школа районного супермаркета и жизнь с пьющим отчимом — это вам не институт благородных девиц.
— Ладно, — она решительно потерла руки, согреваясь. — Попробуем. Не понравится — уйду. Где у вас тут кухня? Чай-то у Марии Ильиничны совсем остыл, пленкой подернулся. Кто ж так гостей встречает? И вообще, вы сами-то ели, Андрей Павлович? Вид у вас, краше в гроб кладут.
Она прошла на кухню — сверкающий полигон из хрома и черного стекла. Открыла холодильник размером с шкаф. Он был забит деликатесами: нарезки в вакууме, икра, устрицы, какие-то заморские сыры с плесенью. А нормальной еды не было. Ни супа, ни каши, ни куска вареного мяса.
— Картошка есть в этом царстве Снежной Королевы? — крикнула она в глубину дома. — Или только устрицы?
— Найдем, — отозвался Андрей, и в его голосе прозвучало облегчение.
Через час в «склепе» запахло жареным луком, шкварками (Нина нашла кусок сала в морозилке) и настоящим чаем с мятой.
Мария Ильинична, забыв про «умные панели», сидела за кухонным столом и с аппетитом наворачивала картошку прямо со сковороды, которую Нина, наплевав на этикет и полировку стола, водрузила в центр на деревянную подставку.
— Вот это я понимаю, — приговаривала старушка, макая хлеб в масло. — А то всё суши да роллы, рис сырой жевать, тьфу. Андрюша, ты ешь, ешь. Смотри, какой худой, одни глаза остались. Жениться тебе надо, сынок.
Андрей сидел напротив, расслабив узел галстука, и ел. Молча, жадно, как голодный студент. Он смотрел на Нину, которая в это время хозяйским жестом протирала полотенцем дорогущую вазу, на которой заметила пятно.
— Салфетки у вас бумажные — дрянь, рвутся от одного взгляда, — заметила Нина, не оборачиваясь.
— Надо льняные достать, я там в ящике видела, новые, в упаковке лежат. Чего бережете? На смерть, что ли? И окно в гостиной сифонит. Я пледом подоконник заложила, а то Марию Ильиничну продует, у неё спина, я вижу, больная. Вызовите мастера, пусть резинки поменяет, не позорьтесь.
Андрей кивнул. Впервые за полгода у него не болела голова без таблеток.
Прошло полгода.
Дом изменился незаметно, но необратимо. Мебель осталась той же, дорогой и итальянской, но на диванах появились «неправильные», но уютные вязаные подушки, которые Нина притащила из своей квартиры («всё равно без дела лежат, моль кормят»).
На кухне поселились банки с соленьями — огурцы, помидоры, квашеная капуста, которую они шинковали вдвоем с Марией Ильиничной, переругиваясь из-за количества соли. В прихожей теперь пахло не стерильностью, а ванилью, стиркой и немного — корвалолом.
Нина не стала прислугой. Она стала домоправительницей в старом, забытом смысле этого слова. Она была здесь главной, и даже суровый начальник охраны на воротах уважительно кивал ей: «Доброе утро, Нина Сергеевна».
Она воевала с Марией Ильиничной за каждую невыпитую таблетку:
— Пейте, говорю, Мария Ильинична! А то давление скакнет, опять «Скорую» гонять будем, людей от работы отвлекать. Им и так тяжело.
Она отчитывала Андрея, когда тот возвращался за полночь, серый от усталости:
— Опять голодный? Язвы ждешь? Суп в холодильнике, грей сам, я не нанималась тебе в три ночи официантом работать. И телефон выключи, спать надо!
И Андрей, этот «акула бизнеса», который мог одним взглядом уволить топ-менеджера, покорно шел к холодильнику, грел рассольник и ел, прислушиваясь к мирному сопению матери в соседней комнате и шагам Нины на втором этаже.
В тот вечер за окном бушевала февральская вьюга. Снег лепил в панорамные окна, пытаясь заклеить этот слишком яркий, теплый мир внутри, отгородить его от холодной вселенной.
Нина сидела в гостиной, подшивая распустившийся край шторы. Очки сползли на нос. Она не любила сидеть без дела — руки, привыкшие к работе с четырнадцати лет, просили занятия.
Андрей вошел тихо, как тень. Сел в кресло напротив. Он просто смотрел на неё. На её руки, огрубевшие от работы, с короткими, чистыми ногтями. На глубокую морщинку меж бровей.
На прядь седых волос, выбившуюся из прически. Ей было пятьдесят два, ему — сорок пять. Разница небольшая, но пропасть в жизненном опыте — огромная.
— Нина, — позвал он тихо.
Она подняла голову, откусила нитку.
— Чего? Рубашку погладить на завтра? Так она висит уже в гардеробной, голубая.
— Нет. Я хотел спросить… Вы счастливы? Здесь, с нами?
Нина удивленно вскинула брови, отложила иголку.
— Счастлива? Ну, ноги не гудят, как раньше, вены меньше болят. Димке берцы отправила хорошие, денег перевела, он доволен. Мария Ильинична сегодня кроссворд сама разгадала, не капризничала, про таблетки не спорила. Зарплату ты платишь исправно. Чего еще надо бабе в моем возрасте?
— А если… не про зарплату?
Он встал, подошел к окну, глядя в темноту. Отражение в стекле было прозрачным, призрачным.
— Я привык, что всем от меня что-то нужно. Деньги, связи, подписи, решения. Женщинам нужны подарки и статус. Маме нужно внимание, которого у меня вечно не хватает, я же всё работаю, как проклятый. А вы… Вы просто есть. И когда вы есть — всё как-то… собирается в кучу. Перестает разваливаться на куски.
Он резко повернулся к ней.
— Оставайтесь.
— Так я и так здесь, — не поняла Нина, пожав плечами. — У меня контракт на год, еще полгода работать.
— Я не про контракт, Нина. Оставайтесь совсем. Не как работник. Будьте… хозяйкой. Женой.
В комнате повисла тяжелая, звенящая пауза. Было слышно только, как гудит ветер в каминной трубе и как щелкает остывающая батарея. Нина медленно свернула штору, положила её на колени. Ей вдруг стало жарко, душно. Сердце забилось где-то в горле.
— Андрей Павлович, — начала она своим строгим тоном, который включала, когда ловила в магазине мелких воришек.
— Вы устали. У вас стресс, кризис среднего возраста. Я — тетка с прошлым, с взрослым сыном, с характером не сахар. А вы — завидный жених с обложки, олигарх. У нас разные орбиты. Идите спать. Утро вечера мудренее. Не смешите людей.
Он подошел к ней, присел на корточки возле её кресла, оказавшись чуть ниже её уровня. Взял её ладонь — ту самую, которая когда-то выгребала мелочь из кармана жилетки, спасая его мать от позора. Его рука была горячей, сухой.
— Мне не нужна обложка, Нина. Мне плевать на орбиты. Мне нужно, чтобы кто-то заставлял меня есть суп и ворчал про сквозняки.
Мне нужно, чтобы дома пахло домом, а не деньгами. Без вас здесь снова станет просто бетонная коробка, в которой мы с мамой тихо сойдем с ума.
Нина смотрела на него и видела не «хозяина жизни», а просто очень одинокого мужчину, у которого, может, и были миллионы на счетах, но не было никого, кто бы просто так, без просьбы и выгоды, зашил ему пуговицу на пальто. А она зашила. Еще в первый день.
— Чай будешь? — спросила она тихо, не отнимая руки, чувствуя, как дрожат его пальцы. — Я с чабрецом заварила, свежий.
Андрей выдохнул, и плечи его опустились, будто он сбросил тяжелый, невидимый рюкзак с камнями.
— Буду.
— Иди тогда на кухню. Я сейчас. Только иголку уберу в игольницу, а то потеряется — не найдешь потом, вопьется в ногу, беды не оберешь.
Она встала, привычно оправила юбку. Посмотрела на спину уходящего Андрея. И впервые за тридцать лет почувствовала, что ей не хочется никуда бежать, не хочется ничего считать, экономить, выживать.
В этом доме было много дорогих вещей, но самым дорогим теперь было то, что нельзя купить ни за какие биткоины. Ощущение, что ты — на своем месте.
Нина подошла к окну. Там, во тьме, кружила метель, заметая следы, но здесь, за двойным стеклопакетом, было тихо и тепло.
Она улыбнулась своему отражению — усталой, но красивой женщине — и пошла на кухню. Чайник уже начинал шуметь.
ЭПИЛОГ
Снег в этом году сошел рано, в начале апреля, обнажив прошлогоднюю жухлую траву и черную, жирную землю, готовую рожать новую жизнь.
Нина стояла на веранде, вытирая мокрые руки о передник. Два года. Прошло уже два года. Они расписались тихо, без помпы, в районном ЗАГСе, чем шокировали всю светскую хронику города. Нина настояла: «Нечего людей смешить белым платьем на старости лет».
Дом «оброс» жизнью окончательно. На идеальном английском газоне, который раньше стригли под линейку наемные рабочие, теперь бесстыдно торчали кусты смородины и крыжовника — Мария Ильинична настояла.
«Я не коза, чтобы на траву смотреть, мне ягода нужна, варенье варить будем!» — заявила она безапелляционно. И Андрей, смеясь, лично копал лунки в дорогом черноземе, испортив итальянские туфли.
Теперь эти кусты, еще голые, растопырили ветки, как пальцы, требуя весеннего тепла.
В доме пахло сдобным тестом — Нина поставила опару на пироги. Сын, Дима, обещал приехать с невестой.
Он вернулся со службы, повзрослевший, серьезный, и Андрей помог ему устроиться в службу безопасности своей фирмы. «Пусть с низов начинает, — сказал он тогда Нине. — Мужиком будет». И Нина была благодарна.
Она вернулась в кухню. Там, за огромным дубовым столом, сидела Мария Ильинична и перебирала гречку. Это было её любимое занятие — медитация, успокоение.
— Глаза ломаете только, мама, — мягко пожурила Нина, ставя перед свекровью чашку с теплым отваром шиповника. — Сейчас гречка чистая идет, элитная, не то что при Советах, камней нет.
— Чистая, — фыркнула старушка, цепко выуживая черное зернышко и победно поднимая его вверх. — Доверяй, но проверяй. Камень попадется — зуб сломаешь, а импланты эти твои ставить — полмашины стоит. Андрюше деньги нужны, бизнес этот его… нервный. Вон, опять цены на нефть скачут.
Андрей был в кабинете. Слышалось, как он говорит по телефону — голос ровный, тяжелый, уверенный. Но Нина знала: через десять минут он выйдет, взъерошит волосы, обнимет её сзади и спросит: «Нин, а пироги с капустой будут?».
Жизнь вошла в колею. Глубокую, надежную, смазанную маслом благополучия. Нина даже перестала прятать мелочь по карманам «на черный день» и вздрагивать от звонка телефона. Прошлое отступило, растворилось в тумане.
Зажужжал видеодомофон. Резкий, противный звук, разрезавший уютный гул дома, как ножом.
Нина нахмурилась. Гостей не ждали, Дима должен был приехать только к вечеру. Курьеры обычно звонили охране на КПП поселка.
Она вытерла руки полотенцем и подошла к панели у двери. На черно-белом экране, искаженном помехами (камера барахлила после вчерашнего ливня), стояла фигура. Маленькая, сгорбленная, закутанная в какой-то бесформенный, грязный платок.
— Кто там? — спросила Нина, нажимая кнопку связи. Сердце почему-то пропустило удар.
— Доставка, — прохрипел динамик. Голос был женский, надтреснутый, прокуренный, будто простуженный насквозь. — Вам посылка. Лично в руки хозяйке.
Нина пожала плечами. Может, Андрей что-то заказал сюрпризом?
Она накинула на плечи стеганую жилетку мужа — она была ей велика, но грела лучше любой шали — и вышла во двор. Охрана на воротах, видимо, пропустила «курьера», раз та прошла к самому дому.
Воздух был сырой, пах талой водой и бензином. Калитка щелкнула, открываясь.
Женщина стояла, прижав к груди объемную, потертую сумку «челнока» — клетчатую, дешевую, китайскую, какие были в ходу в голодные девяностые. Из-под грязного пухового платка выбивались крашеные хной, жесткие, как пакля, волосы.
Лицо было исчерчено глубокими морщинами, как карта оврагов, нос покраснел от холода и, видимо, от алкоголя. Но губы, ярко накрашенные дешевой морковной помадой, кривились в знакомой, до боли знакомой ухмылке.
Нина замерла на нижней ступеньке крыльца. Жилетка сползла с одного плеча. Холод, которого она не чувствовала минуту назад, вдруг ударил под дых, ледяной волной прошел по позвоночнику, сковал ноги.
— Ну здравствуй, доча, — сказала женщина, переступая с ноги на ногу. На ней были стоптанные мужские ботинки, один шнурок развязан и волочился по грязи. — Хорошо живешь. Богата. Забор — хоть в тюрьме ставь, не перелезешь. Еле нашла.
Нина не могла вздохнуть. Горло перехватило, как будто кто-то затянул на шее невидимую удавку из колючей проволоки.
Это была Зоя. Мать.
Которую она не видела тридцать пять лет. Которая бросила семнадцатилетнюю Нину с умирающим отцом и долгами, продав всё ценное из дома, и уехала «на юга» с каким-то заезжим дальнобойщиком искать лучшей жизни.
Которую Нина похоронила в своей голове, чтобы выжить, чтобы не сойти с ума от обиды.
— Ты… — выдохнула Нина. Голос сорвался на писк. — Ты откуда? Тебя же… говорили, ты умерла под Ростовом.
Зоя по-хозяйски шагнула внутрь двора, оттесняя Нину плечом. От неё пахло застарелым потом, немытым телом, дешевым табаком и сладким, тошнотворным перегаром. Запах беды.
— Не дождетесь, — бодро каркнула она, оглядывая фасад дома с профессиональной оценкой опытного ломбардщика. — Живучая я. Адресок твой люди добрые подсказали.
Сказали: Нинка-то твоя в дамки вышла. За олигарха выскочила. А мать, значит, родная мать, которая ночей не спала, в гнилой коммуналке подыхать должна? Не по-христиански это, доча.
На крыльцо вышел Андрей. В домашнем свитере, с телефоном в руке. Он услышал чужой голос.
— Нина? Кто это? — он прищурился, глядя на странную, неприятную гостью. — Охрана почему пропустила?
Зоя мгновенно преобразилась. Это был талант, пропитый, но не утраченный. Плечи опустились, лицо приняло выражение скорбной мученицы, даже сумка в её руках вдруг стала казаться непосильной ношей страданий.
— Зятек… — протянула она елейным, дрожащим голосом, делая неуверенный шаг к Андрею. — Андрюша, да? А я вот приехала… Посмотреть, как кровиночка моя устроилась. Внуков понянчить. Старая я стала, одинокая…
Она резко повернулась к Нине, стоявшей белым соляным столбом, и в её глазах, выцветших, но цепких, как у крысы, блеснул злой, торжествующий огонек. Она понизила голос, чтобы слышала только дочь:
— И должок забрать, Нинка. Ты же помнишь? Не деньги, нет. Помнишь, как ты в кассе районного магазина недостачу перекрыла, когда мне на карты не хватало? Тогда дело замяли, пожалели малолетку, условку дали. А бумажки-то остались. В архивах. Я узнавала.
Она улыбнулась, обнажив ряд дешевых металлических коронок.
— А муженек твой знает, что у его благородной жены судимость за воровство была? Что ты — уголовница? Он ведь человек серьезный, репутацию бережет. Служба безопасности у него, поди, лютая. А если узнают, что ты деньги воровала? Вышвырнет ведь, как котенка.
Нина почувствовала, как земля уходит из-под ног. Мир покачнулся. Андрей смотрел на неё — не на тещу, а на неё. В его взгляде застыл вопрос и тревога.
Зоя громко, нарочито весело поставила грязную сумку на идеально чистую итальянскую плитку крыльца, оставляя мокрый след.
— Ну, что стоим на морозе? Зови маму в хоромы. Чайку нальешь? Или сразу будем… договариваться?
Андрей перевел тяжелый взгляд на грязную сумку, потом на бледное, как мел, лицо жены. Он сделал шаг вперед.
— Нина? — спросил он тихо, но в тишине двора это прозвучало как выстрел. — О чем она говорит? Ты её знаешь?
Нина открыла рот, чтобы ответить, но слова застряли в горле. Прошлое не просто вернулось. Оно пришло, чтобы уничтожить её будущее.
