Пар валил от посудомоечной машины, обдавая Катю горячим, влажным воздухом с привкусом моющего средства и кислых остатков пищи.
Ее мир был здесь, в гулком подсобном помещении, среди лязга тарелок и запаха хлорки.
По ту сторону маятниковой двери был другой мир.
Оттуда доносился смех, пахло дорогим парфюмом и чем-то невыносимо вкусным — жареным мясом, вином, трюфельным маслом.
Дверь распахнулась с такой силой, что ударилась о стену.
На пороге стоял хозяин ресторана, Андрей Петрович. Его лицо было багровым, а в руке он держал бокал для вина. Он был уже заметно пьян, и от него несло дорогим коньяком.
— Это что? — прошипел он.
Катя взяла бокал. На тонкой ножке, у самого основания, застыла крошечная капля. Не то жир, не то след от пальца.
— Я… я протру, Андрей Петрович.
— Протрешь? — взвизгнул он. — Ты понимаешь, КТО у меня в зале сидит?
Он схватил ее за мокрый рукав форменной робы. Хватка была стальной.
— Пойдем.
— Андрей Петрович, не надо, я сейчас…
— Я сказал, пойдем!
Он потащил ее через кухню. Шеф-повар Егор что-то яростно шинковал, он даже не поднял головы, делая вид, что не замечает. Официантка Света вжалась в стену.
Маятниковая дверь толкнула Катю в спину, и ее ослепил свет.
Зал. Хрустальные люстры, белые скатерти, приглушенные голоса.
Все взгляды мгновенно обратились на них: на лощеного, яростного хозяина и на женщину в резиновых сапогах и мокром фартуке, пахнущую отбросами.
Андрей Петрович подвел ее прямо к центральному столу, где сидела компания в дорогих костюмах.
— Посмотрите! — его голос гремел. Он пытался казаться остроумным, но пьяная ярость сквозила в каждом слове. — Мы боремся за высокий статус! Мы подаем лучшее! А эта…
Он брезгливо ткнул пальцем в Катю.
— Нищенка! Иди в зал! Полюбуйся на свою работу!
Он сунул ей под нос тот самый бокал.
Гости за столом замерли. Женщина в жемчуге отвела взгляд. Мужчина, сидевший во главе стола, с очень спокойными и умными глазами, медленно положил вилку и внимательно посмотрел на Андрея Петровича.
Этот взгляд привел хозяина в еще большее бешенство. Эти люди были его последней надеждой, он был должен им целое состояние, и этот вечер должен был быть идеальным.
Катя стояла неподвижно. Она смотрела не на бокал, а на узор на скатерти. Она привыкла терпеть. Она была стоиком по необходимости.
— Андрей Петрович, — тихо сказала она. — Вы привлекаете слишком много внимания. Пожалуйста, отпустите.
— Я?! — взревел он, окончательно теряя контроль. — Это ты позоришь меня! Вон отсюда!
Он отшвырнул ее руку.
Катя молча взяла бокал и скрылась за маятниковой дверью.
Лязг посуды возобновился. Но что-то изменилось. Воздух в ее маленьком мирке стал густым и тяжелым.
— Кать, прости, — Света проскользнула в мойку через несколько минут. Ее руки дрожали. — Это я, наверное, не доглядела, когда уносила… Он сегодня как бешеный. Говорят, этот Аксаков, что за главным столом, пришел забирать долги…
— Все в порядке, — ровно ответила Катя. — Бокал чистый?
— Кать… он же…
— Все в порядке, Света. Иди.
Но Андрей Петрович в тот вечер только начал. Он чувствовал, что гости остались недовольны сценой, и ему нужно было выместить злость.
Он снова ворвался в мойку.
— Ты почему так медленно работаешь? Тарелки копятся!
Катя молчала.
— Ты думаешь, я тебе плачу за то, что ты тут спишь?
Он пнул ногой мешок с мусором.
— Шевелись, лентяйка!
Егор, шеф-повар, стоявший рядом, демонстративно отвернулся и занялся соусом. Никто не хотел попасть под горячую руку.
Катя чувствовала себя загнанной. Этот человек упивался своей властью над ней, своей возможностью растоптать ее.
Весь оставшийся вечер он находил поводы.
— Почему пол мокрый?
— Почему вилки лежат не той стороной?
Каждый его визит в мойку был маленьким актом публичного унижения, даже если зрителями были только повара.
Смена закончилась глубокой ночью.
Катя переодевалась в крошечной каморке. Она достала из шкафчика свой рюкзак, а из него — маленькую, потрепанную книгу. Стихи.
Она села на скамейку, просто чтобы перевести дух перед дорогой домой. Всего на минуту. Открыла книгу на случайной странице.
Дверь распахнулась без стука.
Андрей Петрович. Он, видимо, проверял помещение перед уходом. Он был еще пьянее, чем в начале вечера.
Его взгляд упал на книгу.
— А ты что тут устроила? — его голос сочился ядом.
Он шагнул вперед.
— Читаешь? У нас тут не библиотека.
Он выхватил книгу из ее рук. Катя инстинктивно дернулась, но было поздно.
— «Поэзия серебряного века», — прочитал он с издевкой. — Интеллигенция нашлась. На мойке.
Катя медленно подняла на него глаза.
В ее взгляде не было страха. Только что-то очень холодное и тяжелое.
— Отдайте.
— Что? — он ухмыльнулся, наслаждаясь моментом.
— Отдайте, пожалуйста, книгу.
Она не повышала голоса, но говорила так, что Андрей Петрович на мгновение растерялся.
Он швырнул книгу ей на колени.
— Чтобы я этого больше не видел. Умников мне тут не хватало.
Он вышел, хлопнув дверью так, что со стен осыпалась штукатурка.
Катя долго сидела, глядя на помятую обложку. Это была единственная вещь, оставшаяся от матери.
Следующая смена началась с новой издержки.
На доске объявлений в кухне, где Егор обычно вывешивал стоп-лист, криво висел листок.
«ТРЕБУЮТСЯ МОЙЩИКИ ПОСУДЫ. ОБРАЗОВАНИЕ НЕ ТРЕБУЕТСЯ. УМНЫХ ПРОСЬБА НЕ БЕСПОКОИТЬ».
Повара, пришедшие утром, хмыкали, но быстро отводили глаза. Все всё понимали.
Андрей Петрович нашел ее слабое место. Не грязные бокалы. Не медлительность. А эта дурацкая книга.
Он нашел то, чем она дорожила — свое достоинство.
День тянулся мучительно. Хозяин несколько раз заходил на кухню и каждый раз находил повод уколоть ее.
— Ну что, Катерина, — громко, чтобы слышал Егор, говорил он, — как там дела у Цветаевой? Тарелки мыть помогает?
Егор, резавший мясо, только сильнее хмурился. Ему была неприятна эта сцена, но он был таким же наемным работником.
— Андрей Петрович, у меня запара, — буркнул он.
— А ты помолчи, Егор! Я с персоналом общаюсь. Провожу, так сказать, аттестацию.
Он повернулся к Кате, которая загружала новую партию посуды в машину.
— Ты почему в резиновых сапогах? У нас тут не ферма.
— Вы сами их выдали, — ровно ответила Катя.
— Не язвить мне! — заорал он. — Я тебя спрашиваю, ты почему мне дерзишь? Потому что книжек начиталась?
Он схватил со стола поварешку и погрозил ей.
— Ты тут никто! Поняла? Ноль! И звать тебя никак!
Катя смотрела на него. Ее лицо было непроницаемым. Она просто ждала, когда он закончит.
Вечером Света снова заскочила в мойку, на этот раз вся в слезах.
— Кать, ты представляешь, он опять… Он вычел из зарплаты за тот бокал. Тройную цену! Сказал, что это «ущерб репутации». У меня денег до аванса не осталось…
Она уткнулась Кате в плечо.
Катя молча гладила ее по спине.
Чуть позже в мойку влетел Егор. Он был белый от злости и швырнул в раковину лоток с рыбой.
— Ты посмотри! Оно воняет! Он заставил меня это взять у поставщика! «Реанимируй», говорит! Да я сяду, если гостя отравлю!
Он ударил кулаком по стальному столу.
— И все из-за этого Аксакова. Хочет показать, что у него все под контролем, а сам ресторан в трубу загоняет…
Катя слушала. Она впитывала всю эту боль и несправедливость, как губка.
Пик загрузки. Ресторан был полон. Лязг посуды, крики поваров, звонки официантов.
Именно в этот момент в мойку снова вошел Андрей Петрович.
Он был бледный, потный, и его трясло. Видимо, разговор с Аксаковым прошел плохо.
Ему нужно было сорвать злость.
— Ты! — он ткнул пальцем в Катю.
Его взгляд метнулся по крошечному помещению и остановился на ее шкафчике. Он знал, что искал.
Он подошел и резко дернул дверцу.
— Что мы тут прячем?
Он запустил руку под куртку и вытащил ее. Книгу.
— А вот и она! — взвизгнул он. — Наша реликвия!
Катя выпрямилась. Она выключила воду. Гул машины стих, и в мойке стало непривычно пусто.
— Андрей Петрович. Положите.
— Опять ты мне указываешь?
Он открыл книгу. Перелистал несколько страниц.
— «Я научилась просто, мудро жить…» — издевательски протянул он. — Ну, так и жила бы мудро! Зачем в ресторан полезла?
Он держал книгу над мусорным баком, где плавали очистки и жирная вода.
— Не надо, — сказала Катя. Ее голос был едва слышен, но Егор и Света, застывшие в дверях кухни, его расслышали.
— Что, «не надо»? — ухмыльнулся он. — Жалко?
И он разжал пальцы.
Книга в мягкой обложке шлепнулась прямо в жижу.
Андрей Петрович засмеялся.
Света ахнула. Егор отвернулся, сжав кулаки.
Катя смотрела на ведро. На ее лице не дрогнул ни один мускул.
Она медленно сняла резиновые перчатки. Бросила их в раковину.
Потом развязала тесемки мокрого фартука и дала ему упасть на пол.
— Ты что делаешь? — смех застрял в горле у хозяина. — Я тебя уволил, не слышала?
Катя молчала. Она шагнула к ведру.
Она брезгливо, двумя пальцами, отодвинула картофельные очистки и погрузила руку в ледяную, жирную воду.
Она вытащила книгу. С нее текло.
Не обращая внимания на капли, падающие на ее чистую форменную рубашку, она пошла к выходу из мойки.
— Ты куда, грязнуля! — заорал Андрей Петрович. — Ты мне сейчас весь зал…
Но она уже толкнула маятниковую дверь.
И снова вышла в зал.
Гул голосов моментально стих. Официант замер с подносом.
Катя, в промокшей рубашке, с мокрыми волосами, держа перед собой разбухшую от отбросов книгу, шла прямо к центральному столу.
К тем самым гостям.
Андрей Петрович вылетел за ней, багровый от ярости.
— Охрана! Уберите ее! Живо!
Два охранника двинулись к Кате, но мужчина за столиком, Сергей Николаевич Аксаков, поднял руку.
— Подождите.
Его голос был тихим, но охранники остановились как вкопанные.
Катя подошла к столу. Она не плакала. Ее глаза были сухими и горели.
Она посмотрела не на гостей. Она посмотрела прямо на Андрея Петровича.
И она начала говорить.
Ее голос, чистый и сильный, разнесся по залу.
— Вы назвали меня нищенкой.
Андрей Петрович дернулся, чтобы заткнуть ее, но взгляд Аксакова пригвоздил его к месту.
— Вы решили, что имеете право унижать меня перед всеми, потому что я мою посуду. Потому что я молчала.
Она подняла книгу.
— А это — единственное, что осталось от моей матери. Вы выбросили это в помои.
Женщина за столом ахнула и прижала руки к груди.
— Вы думаете, ваш ресторан — это ‘высокий статус’? — Катя говорила все громче, и в ее голосе звенела сталь.
Она повернулась к гостям, но продолжала обращаться к нему.
— Этот ‘высокий статус’ — это просроченный лосось, который шеф-повар Егор вынужден ‘реанимировать’ лимоном, потому что вы экономите на закупках?
Егор, бледный, застыл в проеме кухни.
— Этот ‘статус’ — это зарплата Светы, из которой вы вычитаете за разбитый бокал тройную цену?
Света, стоявшая за спиной Егора, закрыла рот рукой.
— Это ваша ‘стерильность’, при которой вы заставляете персонал работать без перчаток, экономя на расходниках?
— Это экономия на моющих средствах, из-за которой машина не отмывает жир, а я получаю нагоняй за грязные бокалы?
Катя сделала шаг к нему.
— Вы — нищий, Андрей Петрович.
Она говорила не громко, но каждое слово било как хлыст.
— Вы нищий духом. Вы нищий сердцем. Ваша единственная радость — растоптать того, кто слабее. Вы трус, который прикрывается дорогим костюмом. Ваше заведение — это не храм еды. Это гнилая декорация для вашего убогого эго.
Она замолчала.
В зале стояла такая пустота, что было слышно, как капает вода с ее книги на дорогой ковер.
Андрей Петрович был не просто красный. Он был белый. Он не мог вымолвить ни слова.
И тут Сергей Николаевич Аксаков медленно начал хлопать.
Один хлопок. Второй.
Его спутница тут же подхватила.
Через секунду мужчина за соседним столиком встал и тоже зааплодировал.
И вдруг, как по команде, весь зал — все эти богатые, сытые, холеные люди — встал и взорвался овациями.
Они аплодировали не ей. Они аплодировали правде. Они аплодировали казни. Это было не сочувствие, это было наслаждение крахом того, кто так отчаянно пытался им понравиться и так жалко провалился.
Андрей Петрович смотрел на это с ужасом. Его мир, его «статус», его репутация — все рушилось в эту секунду под аплодисменты его же клиентов.
Он развернулся и, растолкав застывших Егора и Свету, скрылся на кухне.
Аплодисменты стихли.
Катя стояла, все еще держа перед собой мокрую книгу. Она сделала то, что должна была. Теперь можно было уходить.
Она развернулась к выходу.
— Подождите, — сказал Аксаков. Он поднялся из-за стола.
Катя остановилась.
Мужчина подошел к ней.
— Я прошу прощения за то, что вы стали свидетельницей… и участницей этой отвратительной сцены.
Катя только кивнула.
— Меня восхитило ваше самообладание. И ваша речь.
Он посмотрел на книгу.
— Вы, должно быть, филолог?
— Была, — тихо ответила Катя.
— Бывших не бывает, — мягко улыбнулся он. — Вы очень точно подбираете слова.
Он протянул ей визитную карточку.
— У меня небольшой семейный бизнес. Сеть кондитерских. Никаких империй, боже упаси. Все очень по-домашнему.
Катя непонимающе смотрела на визитку.
— У меня вечная проблема с персоналом и поставщиками. Все пытаются что-то утаить, обмануть, недоговорить.
Он посмотрел ей прямо в глаза.
— А вы, как я погляжу, умеете говорить с людьми. Вы умеете говорить правду так, что вам верят.
Катя молчала, переводя взгляд с визитки на него.
— Мне не нужен филолог. Мне нужен человек, который будет… медиатором. Который сможет решать конфликты до того, как они превратятся в цирк, который мы видели сегодня.
— Я… я не знаю, — прошептала Катя. — Я просто мыла посуду.
— Вы мыли посуду, потому что вам нужны были деньги. Но ваше настоящее умение — это вот это. — Он коснулся пальцем ее виска. — И вот это. — Он кивнул на ее грудь.
— Позвоните мне, когда будете готовы. Мы найдем, как применить ваш талант. Пожалуйста.
Катя взяла картонный прямоугольник.
Она посмотрела на женщину в жемчуге, которая ободряюще ей улыбалась.
— Спасибо.
Она пошла к выходу.
Охранники, которые час назад готовы были ее вышвырнуть, опустили глаза.
Катя толкнула тяжелую входную дверь и вышла в холодную ночную улицу.
Она достала из рюкзака сухую салфетку и бережно промокнула страницы мокрой книги.
Она не знала, позвонит ли она этому Сергею Николаевичу. Она не знала, кем будет работать завтра.
Но когда она вдохнула морозный воздух, она впервые за долгие месяцы почувствовала, что дышит полной грудью.
Ее достоинство больше не помещалось в маленькой, душной мойке.
Эпилог
Два дня Катя сушила книгу. Страницы покоробились, но буквы остались.
Два дня она смотрела на визитку. «Сергей Николаевич Аксаков. Сеть кондитерских ‘Сладкий Май'».
Она знала, что у нее нет выбора. Возвращаться было некуда, а деньги были нужны отчаянно.
На третий день она позвонила.
Ее пригласили в офис на следующий же день.
Офис не был похож на ресторан. Он был светлый, пах ванилью и свежим кофе. Никаких подсобных помещений.
Сергей Николаевич встретил ее не как хозяин, а как наставник.
— Екатерина, — он сразу перешел на «вы» и полное имя. — Рад, что вы решились.
Он представил ее как «специалиста по коммуникациям».
Работа была непыльной, но требовала того, что у нее получалось лучше всего — слушать и говорить.
В первый же день она решала спор между старым кондитером Верой Ивановной, которая не хотела менять рецептуру, и молодым бариста Олегом, который жаловался, что ее пирожные слишком «советские».
Катя выслушала обоих. Она говорила с Верой Ивановной о традициях, а с Олегом — об инновациях.
Через час она предложила решение: ввести «классическую» и «новую» линейку десертов.
Оба ушли довольные.
Катя чувствовала эйфорию. Она была на своем месте. Ее ценили. Ей платили — в первый же день выдали аванс, который покрыл ее месячную зарплату на мойке.
Вечером она зашла в кабинет к Сергею Николаевичу с отчетом.
— Я слышал, вы блестяще справились, — он улыбнулся, отрываясь от бумаг.
— Я просто поговорила с ними.
— Вы именно «поговорили». Как я и ожидал.
Он встал из-за стола и подошел к окну. Кабинет был на втором этаже, с видом на тихую, красивую улицу.
— Знаете, Екатерина… тот вечер в ресторане. Это было впечатляюще.
— Я стараюсь не вспоминать об этом, Сергей Николаевич.
— А зря, — он обернулся. Его улыбка была такой же отеческой, но глаза… глаза были те же, что и в ресторане. Внимательные, оценивающие. — Это было ваше лучшее собеседование.
Воздух в комнате вдруг стал плотным.
— Я не совсем понимаю.
— Я позвонил Андрею на следующий день. Вы его почти разорили. Один вечер — и конец репутации.
— Он это заслужил.
— Безусловно. Он был должен мне крупную сумму. За аренду. Он был в панике.
Катя замерла.
— Но у него, как оказалось, был один интересный актив. Точнее, пассив. Долговое обязательство.
— При чем здесь это?
— Как мне объяснил Андрей, пару месяцев назад он выдал вам очень крупный заём. На лечение… кажется, матери?
Катя почувствовала, как пол уходит из-под ног. Это была правда. Тот аванс, который она взяла, когда мать слегла.
— Он был готов отдать мне этот долг, чтобы я дал ему отсрочку по аренде. И я согласился. Я выкупил ваш долг, Екатерина.
— Вы… выкупили меня?
— Это грубое слово. — Он мягко коснулся ее плеча, но рука легла тяжело, по-хозяйски. — Я инвестировал в ценный актив. Вы уничтожили человека словом перед полным залом. Это редкий талант.
Он смотрел ей прямо в глаза. Улыбка исчезла.
— Я не могу позволить такому таланту просто ходить по улице. Тем более, когда он мне должен. Ты нужна мне здесь.
Он наклонил голову, его голос стал тихим, почти интимным.
— Теперь ты моя собственность.
