Зал гудел. Дорогой, но душный банкетный зал, который Галина Викторовна Орлова выбрала лично, давил позолотой и тяжелым бархатом.
Свадьба ее единственного сына, Андрея, была катастрофой.
И Галина Викторовна, хозяйка самой успешной в городе кондитерской «Гала», делала все, чтобы каждый гость это понял.
— …и конечно, мы желаем молодым… понимания.
Она подняла бокал, глядя прямо на невесту, Машу.
— Андрей у нас человек порывистый. Эмоциональный. Умеет у-ди-влять.
Слово «удивлять» она выплюнула, как косточку.
— Его выбор… — она сделала паузу, — …неожиданный.
Гости вежливо кашлянули. Все в этом небольшом городе знали, что Андрей Орлов женился на уборщице.
Буквально. На девушке, которая мыла полы в его загородном доме.
«Назло матери», — шипели кумушки за столами.
Маша сидела с прямой спиной. Ей было двадцать лет. Дешевое (по меркам Орловых) свадебное платье казалось на ней чужим.
Андрей, красивый, злой и уже заметно пьяный, сжал ее руку под столом.
— Терпи. Она просто бесится. Это наш день.
Маша кивнула. Она не смотрела на мужа. Она смотрела на свекровь.
Галина Викторовна тем временем продолжала, растягивая слова:
— Машенька у нас девочка… простая. Но, как говорится, сердцу не прикажешь. Даже если оно временно ослепло. За молодых!
Гости неловко зааплодировали.
Ведущий, чувствуя, как атмосфера накаляется, бросился к микрофону.
— Какое проникновенное поздравление! А теперь… слово невесте! Машенька, скажите нам, как вы покорили сердце нашего завидного жениха?
Наступила тишина. Галина Викторовна села, отпивая шампанское, с лицом победительницы. Она ждала, что эта серая мышь сейчас расплачется или начнет мямлить благодарности.
Маша медленно встала.
Она взяла свой бокал с водой. Руки слегка дрожали, но голос, когда она заговорила, был чистым и холодным.
— Спасибо, Галина Викторовна. За такие теплые слова.
Она обвела взглядом притихших гостей.
— Вы правы. Я простой человек. Я знаю, что такое работать руками. Знаю, почем хлеб.
Она посмотрела на Андрея.
— И я знаю, что Андрей женился на мне вам назло. Это правда. Часть правды.
Андрей напрягся. «Маша, что ты…»
— Пожалуйста, дай мне сказать.
Она снова повернулась к свекрови.
— Вы думаете, я охотница за деньгами. Вы думаете, я случайность. Ошибка.
Галина Викторовна лениво улыбнулась: «Девочка моя, я ничего не думаю…»
— «Извините, но я здесь не случайно», — голос Маши окреп. — «Двадцать лет назад…»
При этих словах Пётр Алексеевич, отец Андрея, бледный и тихий человек, сидевший рядом с женой, вздрогнул. Он перестал жевать.
— …двадцать лет назад, — продолжала Маша, — в городском роддоме номер пять, одна женщина написала отказ от ребенка.
Зал замер. Музыка, игравшая фоном, стихла.
— Родилась девочка. Здоровая. Но она была не нужна. Той женщине очень нужен был мальчик. Наследник.
Галина Викторовна перестала улыбаться. Она медленно поставила бокал на стол.
— Что ты несешь?
— Я та девочка.
Тишина в зале стала оглушительной. Кто-то уронил вилку, и звон прозвучал, как выстрел.
— Вы отказались от меня, — Маша смотрела прямо в глаза Галине Викторовне. — Выбросили. Потому что муж ждал сына.
— Это ложь! — взвизгнула Галина. — Охрана! Выведите!
— Это правда, — тихо сказал Пётр Алексеевич, глядя в скатерть.
Галина посмотрела на мужа так, словно он ее ударил. — Петя?!
— Я… я знал, Галя. Я догадывался. А через год… я нашел бумаги об отказе. Я… я молчал. Ты сказала, что она умерла, я… я знал, что ты лжешь, но я молчал.
Андрей вскочил. Он был абсолютно трезв.
— Мама? Папа? О чем вы? Маша, что это?!
Маша повернулась к нему. В ее глазах стояли слезы, но это были злые слезы.
— Это еще не все.
Она снова посмотрела на Галину.
— Вы отказались от меня. А через месяц, чтобы муж ничего не заподозрил, чтобы «закрыть вопрос» с наследником… вы усыновили мальчика.
Теперь уже Андрей пошатнулся. Он смотрел то на Машу, то на мать.
— Что?
— Да, Андрей, — голос Маши смягчился. — Ты. Ты приемный.
Галина Викторовна вскочила.
— Замолчи! Замолчи, дрянь!
— Я ваша дочь, — спокойно сказала Маша. — А он — ваш приёмный сын. И мой муж.
Она сделала шаг к столу свекрови.
— Я узнала правду год назад. Когда моя приемная мама, единственная мама, которую я знала, умирала. Она рассказала. Дала мне ваше имя. Галина Орлова.
— Я искала вас. Я просто хотела посмотреть.
— Я устроилась уборщицей в твой дом, — она кивнула Андрею. — Я увидела тебя. И увидела ее.
— Я видела, как она, моя родная мать, обращается с тобой. Как она попрекает тебя каждым куском, хотя ты и есть тот, кто держит на плаву ее кондитерскую.
— Я слышала, как она, когда думала, что никто не слышит, называла тебя «приемышем».
Андрей закрыл лицо руками.
— И я поняла. Мы оба — ее жертвы. Она бросила меня. И она сломала тебя.
— Ты хотел отомстить ей, женившись на «уборщице». А я хотела справедливости. Я хотела посмотреть ей в глаза в день, когда она не сможет меня выгнать.
Маша подняла свой бокал с водой.
— Я вернулась, мама.
Галина Викторовна смотрела на нее пустыми, стеклянными глазами.
— Так что, да, — Маша посмотрела на ошеломленных гостей. — Я простая. Я случайная. Но я — Орлова. По праву рождения.
Она повернулась к Андрею.
— Прости. Я должна была. Я люблю тебя. На самом деле. Не из мести. А потому что ты такой же, как я. Ты один.
Андрей молчал очень долго. Весь зал молчал.
Потом он медленно поднял голову. Он посмотрел на женщину, которая называла себя его матерью. На мужчину, который был ему отцом.
Потом он посмотрел на Машу.
Он подошел к ней. Взял ее руку.
— Ты права, — сказал он тихо. — Я один.
Он повернулся к Галине.
— Спасибо за все. За воспитание. Но, кажется, моя настоящая семья — вот она.
Он кивнул на Машу.
Он взял ее за руку и повел к выходу. Не оглядываясь.
Они прошли через весь зал, мимо ошеломленных гостей, мимо рыдающего Петра Алексеевича, мимо окаменевшей Галины Викторовны.
Дверь банкетного зала закрылась за ними с тихим щелчком.
Банкет был окончен.
Холодный ноябрьский воздух ударил в лицо, отрезвляя сильнее любого нашатыря.
Свадебное платье Маши тут же намокло от мелкого, противного дождя. Андрей был в одном пиджаке.
Они добежали до его машины. Молча сели.
Тишину в салоне нарушало только тиканье поворотника, который Андрей забыл выключить.
Он просто сидел, глядя перед собой. Его руки, лежавшие на руле, мелко дрожали.
— Куда? — наконец хрипло спросил он.
— Ко мне, — тихо ответила Маша. — Это съемная комната на окраине. Больше нам некуда.
Он кивнул. Машина тронулась.
Они ехали сквозь мокрый, темный город. Мимо огней, мимо чужой, нормальной жизни.
Маша смотрела на свое отражение в боковом стекле. На ней все еще была фата.
— Ты знала, — Андрей снова заговорил, не отрывая взгляда от дороги. — Ты знала, когда мы начали встречаться?
— Да.
— Когда я сделал тебе предложение?
— Да, Андрей.
— И ты позволила. Это все было планом?
Он не злился. В его голосе была просто бездонная усталость.
— Сначала — да. Я пришла отомстить. Увидеть ее лицо. Но я не знала, что она так обращается с тобой.
— Я думала, ты золотой мальчик. Наследник. А ты был таким же.
Андрей горько усмехнулся.
— «Приемыш». Она любила это слово. Особенно когда думала, что я не слышу. Когда я делал что-то не так.
— «Я тебя из грязи вытащила, неблагодарный». «Родители от тебя отказались, а я подобрала».
Он резко ударил ладонью по рулю.
— Черт! Всю жизнь! Всю жизнь я пытался заслужить. Доказать. Что я настоящий. Что я достоин.
— Я расширял ее кондитерскую. Я находил новые рынки. Я пахал, как проклятый, пока она выбирала себе новые платья. А она…
— А она знала, что я не ее. И ненавидела меня за это.
— Не тебя, — сказала Маша. — Себя. Она ненавидела нас. Нас двоих.
Он посмотрел на нее. Впервые за весь вечер — по-настоящему.
— Нас?
— Меня — за то, что я родилась. И напомнила ей о том, что она сделала.
— А тебя — за то, что ты не ее. Ты — живое напоминание о ее лжи мужу.
Машина остановилась у старой, обшарпанной пятиэтажки.
Они поднялись в ее крохотную комнату. Стены в цветочек, старый диван, стол.
Маша сняла фату и бросила ее на стул. Она выглядела нелепо в этом белом платье посреди убогой обстановки.
— Ты проверяла… что мы не родственники? — вдруг спросил Андрей, глядя, как она пытается расстегнуть молнию на спине. — По крови.
— Я проверяла, — кивнула Маша. — Как только ты мне понравился. Я боялась.
— Я нашла документы. Твое дело об усыновлении. Ты из другого детдома. Ты родился на три месяца раньше, чем она «потеряла» меня.
— У нас нет ничего общего. Кроме нее.
Андрей подошел и помог ей с молнией. Платье упало к ее ногам. Она осталась в простой комбинации.
Он сел на диван, прямо в своем дорогом костюме.
— И что теперь?
Он выглядел потерянным. Как ребенок.
— У меня ничего нет. Машина — ее. Квартира, в которой я жил, — ее. Работа… — он засмеялся. — Ну, ты поняла.
— У меня есть… — Маша открыла ящик стола и достала старую жестяную коробку. — Вот. Десять тысяч. Моя приемная мама оставила. И я.
Она села рядом с ним.
— У нас есть мы.
Андрей долго смотрел на нее. На ее уставшее, бледное лицо. На ее решительные глаза.
— Ты чудовище, Маша, — сказал он тихо. — Ты разрушила все.
— Я? — она вскинула голову. — Я сказала правду.
— Ты сделала это на нашей свадьбе! На глазах у всех!
— А когда еще?! — взорвалась она. — Ты думал, она бы позволила мне сказать это? В тихой гостиной?
— Она бы съела меня живьем! Она давила меня с той секунды, как ты меня ей представил! «Уборщица». «Простушка».
— Она уже искала способ избавиться от меня. Аннулировать брак.
— Я знала, что у меня есть один шанс. Один выстрел. И я выстрелила.
Она встала и подошла к окну.
— Я не жалею. Ни о чем.
Андрей смотрел на ее спину.
— Я… — он сглотнул. — Я тоже.
В банкетном зале в это время начинался ад.
Гости разбежались, как тараканы, унося с собой главную сплетню года.
Пётр Алексеевич сидел, обхватив голову руками. К нему подошел официант.
— Счет, Петр Алексеевич…
— Уйди… — прохрипел он.
Галина Викторовна стояла у стола. Она была спокойна.
Она медленно, с наслаждением, допила свой бокал шампанского.
Потом она взяла свой телефон.
— Але, Слава? — сказала она в трубку ледяным голосом. — У меня небольшая проблема. С моими активами. Да. «Приемыш» решил, что он взрослый. И эта…
Она посмотрела на брошенный Машей букет невесты.
— …и эта дрянь. Нужно их проучить.
Первая брачная ночь была нелепой.
Андрей спал на полу, на кипе старых одеял, которые Маша вытащила из шкафа. Он не снял ни пиджака, ни брюк, только ослабил узел галстука.
Маша лежала на диване, свернувшись калачиком, все еще в комбинации.
Они оба не спали. Они слушали, как за стеной ругаются соседи, как капает вода в раковине на общей кухне.
— Так, — подал голос Андрей в темноту. — Мы бездомные. Безработные. И женатые. Отличный старт.
— И свободные, — тихо добавила Маша.
— Свободные? — он усмехнулся. — Ты правда в это веришь?
— Я — да.
— Ну, а я — в розыске.
Утром это стало очевидно.
Телефон Андрея разрывался. Но не от гневных звонков «матери».
«Андрей, твои карты заблокированы».
«Андрей, владелец квартиры просит тебя съехать. До вечера».
«Господин Орлов, вам нужно вернуть автомобиль, он числится на фирме».
Он посмотрел на Машу, которая варила растворимый кофе в треснувшей кружке.
— Она быстрая. Она очень быстрая.
— Что?
— Она отрезала меня. От всего. Квартира, карты, машина — все было ее. Записано на нее, на «Галу».
Андрей сел на диван, закрыв лицо руками.
— Она ведь не просто владелица. Все контракты, все поставщики в городе завязаны на нее лично. На ее имя. Я был просто управляющим. Мальчиком на побегушках с красивой должностью.
Он посмотрел на Машу.
— У нас нет ничего. Даже машина во дворе — уже не моя.
— Значит, ее заберут, — спокойно сказала Маша, протягивая ему кружку.
— Ты не понимаешь! — он вскочил. — Нас вышвырнут! Она обзвонит всех, мы даже комнату не снимем!
В дверь постучали.
Они замерли.
Андрей посмотрел на Машу с ужасом: «Она нас нашла?»
Стук повторился. Тихий, нерешительный.
Маша подошла к двери и посмотрела в глазок.
— Это… — она удивленно обернулась. — Это отец. Твой.
Андрей сам открыл дверь.
На пороге стоял Пётр Алексеевич. Помятый, с красными глазами. Вчерашний костюм висел на нем мешком.
Он пах коньяком.
— Папа? — Андрей не знал, что сказать.
Пётр Алексеевич не смотрел на него. Он смотрел на Машу.
Он долго смотрел на нее, а потом его губы дрогнули.
— Глаза… — прошептал он. — Глаза… как у Евдокии. Моей бабушки.
Он шагнул в комнату, оглядывая убогую обстановку.
— Так вы живете?
— Мы… — начала Маша.
— Молчи, Галя! — вдруг рявкнул он. И Маша поняла, что он обращается к ней, как к жене. — Молчи всегда…
Он тряхнул головой.
— Простите. Я…
Он посмотрел на Андрея.
— Я трус, сынок. Я всю жизнь был трусом.
— Я знал, что она отказалась. Я нашел бумаги. Через год. Я думал, она умерла, а потом нашел.
— И я молчал. Потому что бизнес. Потому что ты. Я боялся, что она и тебя отнимет.
Он тяжело дышал.
— Я не мог ее остановить. Она как танк. А я…
Он вдруг сунул руку за пазуху и вытащил старый, потертый кожаный портфель.
— Вот.
Андрей непонимающе посмотрел на него.
— Это мое. Мое «до Галины». Я копил. Я откладывал. С каждого ее «подачка».
Он протянул портфель Андрею.
— Тут не много. Но она про них не знает.
— И вот еще.
Он вытащил из портфеля толстую, засаленную тетрадь.
— Это рецепты. Настоящие. Моей бабушки Евдокии. То, с чего мы начинали.
— То, что Галина «улучшила». Заменила масло на маргарин. Сгущенку на «продукт».
Он посмотрел на Машу.
— Ты настоящая. По крови. А он, — он кивнул на Андрея, — настоящий по духу.
— Она сломала мое. Но вы не дайте сломать ваше.
Он развернулся и, не оглядываясь, вышел из комнаты.
Андрей и Маша остались стоять посреди комнаты.
Андрей медленно открыл портфель.
Внутри, поверх пачек с наличными, лежала тетрадь.
Андрей открыл ее.
Знакомый, убористый бабушкин почерк.
— «Торт ‘Птичье молоко’. На агаре. Настоящем», — прочел он вслух.
Он поднял глаза на Машу. Адреналин ночи ушел. Но появилось что-то другое.
— Она думает, что победила.
— Она думает, что отняла у меня все.
Он посмотрел на старую тетрадь в своих руках.
— Но она оставила нам самое главное.
Маша посмотрела на него. На его горящие глаза.
— Что?
— Секрет. Настоящий семейный секрет.
Он захлопнул тетрадь.
— Нам нужна кухня.
«Кухня» оказалась бывшей столовой обанкротившегося завода на самой окраине промзоны.
Сырой, пахнущий плесенью подвал. Кафель, отвалившийся пластами. Ржавые стеллажи.
— Это все, на что нам хватает, — сказал Андрей, проводя рукой по грязной стене.
Он был в ярости. Последние три дня превратились в унизительный марафон.
Деньги из портфеля отца были приличной суммой. Но, как оказалось, в городе не было ни одного места, которое бы им сдали.
— «Извините, уже забронировано».
— «Ой, а мы передумали».
— «Нам не нужны проблемы».
Андрей сжал кулаки.
— Она обзвонила всех. Всех! Каждого риелтора. Каждого владельца помещения.
Он пнул ржавый стол.
— Она хочет, чтобы мы уползли отсюда. С позором.
Маша, в резиновых перчатках и старом халате, которые она купила на рынке, молча оттирала жир с плиты.
— Значит, — сказала она, не оборачиваясь, — уползать не будем.
— Маша, ты видишь это?! — он обвел рукой помещение. — Это не «кухня». Это морг!
— Здесь нет оборудования. Печи не работают. Проводка сгнила!
Маша выпрямилась. Она была вся в мыльной пене.
— Я работала уборщицей, Андрей. Я мыла и похуже.
Она подошла к нему.
— Ты привык, что все готовое. Что «мальчик на побегушках» красиво руководит.
Он отшатнулся, как от пощечины. — Что?
— А я привыкла работать. Руками.
Она протянула ему вторую пару перчаток.
— Хватит ныть. Ты теперь не «приемыш». Ты теперь муж. Мой.
Он смотрел на перчатки. На ее злые, уставшие глаза.
— У нас есть деньги отца. У нас есть рецепты бабушки. И у нас есть вот это.
Она кивнула на подвал.
— Это наше. Первое настоящее наше.
Андрей медленно взял перчатки.
Следующие две недели они не жили. Они выживали.
Они спали по три часа. В той же комнате, на том же диване, только теперь по-настоящему вместе.
Днем они драили подвал.
Андрей, который никогда в жизни не держал в руках ничего тяжелее ручки «Паркер», учился штукатурить.
Он менял проводку, пользуясь видео из интернета.
Он чинил старые советские печи, которые нашел на свалке металлолома.
Маша красила. Шкурила. Отмывала.
Вечерами они сидели на кухне в своей комнате. И пробовали.
На маленькой электрической плитке они пытались воссоздать рецепты.
— «Агар-агар замочить на четыре часа…» — читал Андрей.
— Это не то, — морщилась Маша, пробуя суфле. — Оно «резиновое».
— «Масло восемьдесят два и пять…» — он смотрел на дешевый брикет из магазина. — «Не оно. Бабушка писала про «рыночное», «сливочное»…»
Они были на грани.
Деньги таяли.
На аренду. На цемент. На муку. На яйца.
— Мы не справимся, — сказал Андрей в одну из таких ночей.
Он сидел на полу, обхватив голову руками. От него пахло краской и потом.
— Она победила. Мы даже не открылись. А уже банкроты.
Маша молча встала.
Она взяла остатки денег. Пошла на рынок. Рано утром.
Она вернулась с бидоном настоящего молока. С желтым домашним маслом. С тремя десятками яиц.
— Делай, — сказала она.
— Маша, это последние…
— Делай!
И он сделал.
Он колдовал над этой кастрюлькой весь день. Он взбивал белки вручную венчиком, потому что миксер сгорел.
Он варил сироп по тетрадке, боясь передержать хоть на секунду.
К вечеру в их комнате стоял торт.
Настоящий. «Птичье молоко».
Он пах ванилью. И шоколадом. И детством, которого у них обоих не было.
Они разрезали его.
Маша поднесла ложку ко рту.
И заплакала.
— Это оно, — прошептала она. — Андрюша… это оно.
Андрей попробовал сам.
Это был не вкус «успеха». Не вкус «бизнеса».
Это был вкус правды.
Он был идеальным.
— Мы сделаем это, — сказал он. — Мы сделаем один. Но такой.
Он посмотрел на нее.
— «Настоящая кондитерская Орловых». По рецептам Евдокии.
На следующей неделе они открылись.
Без вывески. Без рекламы. С одним столом и двумя стульями в их отмытом подвале.
Они испекли пять тортов.
На витрине написали мелом: «Птичье молоко. Как у бабушки».
И стали ждать.
Никто не пришел.
Ни в первый день. Ни во второй.
К вечеру третьего дня Андрей сидел и смотрел на эти пять тортов.
— Я говорил тебе, — сказал он тихо. — Никому это не нужно. Всем нужен маргарин и «продукт».
Дверь скрипнула.
В подвал заглянула старушка. Божий одуванчик из соседнего дома.
— Милок, а что это у вас тут так пахнет вкусно?
Андрей посмотрел на Машу.
— Это… — сказала Маша, улыбнувшись. — Это правда, бабушка.
На следующей неделе у них кончились деньги. Совсем.
И в дверь их подвала постучали.
На пороге стоял не Пётр Алексеевич.
На пороге стоял Слава. В дорогом костюме и с папкой в руках. Тот самый «управляющий» Галины.
— Андрей Орлов? — он улыбнулся. — И… Мария Орлова?
Он брезгливо оглядел подвал.
— У моей клиентки есть к вам предложение.
— Мы не слушаем, — сказал Андрей, вставая между ним и Машей.
— Галина Викторовна — человек незлой. Она готова вас простить.
Он открыл папку.
— Вы закрываете… это. Не позорите фамилию. Галина Викторовна открывает новый филиал. В… Усть-Кузьминске. За триста километров.
— Ты, Андрей, поедешь туда управляющим. Девочка… — он кивнул на Машу, — …может работать на кассе.
— И… — он достал лист бумаги. — Она должна будет написать публичное опровержение. Что… на свадьбе… была… не в себе. Переволновалась.
Андрей засмеялся.
— Передай Галине Викторовне…
— Нет, — сказала Маша, отстранив мужа.
Она подошла к Славе.
— Передай Галине Викторовне, — она взяла кусок торта с витрины и протянула ему, — что мы… не продаемся. Угощайтесь. Настоящим.
Слава посмотрел на торт, как на змею.
— Вы… пожалеете. Вы… сгниете… в… этом… подвале. Вы не сможете отказаться!
— Мы… уже, — сказал Андрей.
Слава с хлопком закрыл папку и вышел.
Эпилог. Десять лет спустя.
Теплая, залитая светом кухня пахла ванилью, шоколадом и покоем.
Это был уже не подвал.
«Настоящая Кондитерская Орловых» так и не стала «империей». Она стала легендой.
Маленькое, уютное кафе на тихой улочке. Куда записывались за месяц. Чтобы попробовать тот самый торт.
Маша, которой теперь было тридцать, стояла у стола. Все та же решительная спина. Но в глазах больше не было войны.
Она украшала свадебный торт.
Андрей, с серебром на висках и морщинками у глаз, сидел за конторкой у окна.
Он считал что-то в той самой бабушкиной тетради. Они так и не завели компьютер для заказов.
— Пап, а ты опять ошибся? — раздался звонкий голос.
За столом для гостей сидел мальчик. Лет девяти.
Алеша.
Он был копией Андрея. Но глаза у него были Машины.
— Я не ошибся, — проворчал Андрей, не поднимая головы. — Я проверяю поставку агара.
— А бабушка Галя злая? — вдруг спросил мальчик.
Он лепил фигурки из обрезков мастики.
Маша и Андрей переглянулись.
Они никогда не врали сыну. Он знал историю. В общих чертах.
— Она не злая, Леш, — тихо сказала Маша, выравнивая крем. — Она просто очень одинокая.
— И потерянная, — добавил Андрей.
— А дедушка Петя?
Андрей вздохнул.
— А дедушка Петя иногда приходит. К школе. Посмотреть на тебя.
— Я видел, — серьезно сказал Алеша. — Он плакал.
Маша подошла к сыну и поцеловала его в макушку.
— Он плачет потому, что ты у нас такой замечательный.
…
В это же время, в огромном холодном особняке на другом конце города, Галина Викторовна смотрела в окно.
Она постарела. Ее «империя» на маргарине и «продукте» трещала по швам.
Люди узнали правду. «Сарафанное радио» оказалось сильнее рекламных бюджетов.
Все хотели «как у Орловых настоящих».
На столе перед ней лежала фотография.
Алеша.
Ее внук.
Настоящая кровь Орловых. От ее дочери.
— Он должен быть здесь, — прошипела она.
Пётр Алексеевич, совсем седой и сгорбленный, вздрогнул в кресле.
— Галя… не надо… Они счастливы… Оставь их…
— Счастливы?! — взвизгнула она. — В своей конуре?! В муке и сахаре?!
— Он мой наследник! Он единственный, кто несет мою кровь!
— Галя, он ребенок…
— Он исправит все! — ее глаза загорелись фанатичным огнем. — Он вернет то, что этот «приемыш» и эта дрянь у меня отняли.
— Петя, — ее голос стал вкрадчивым. — Он… наша… кровь. Наша… последняя… надежда. Ты… поможешь… мне…
Пётр Алексеевич посмотрел на нее… и… медленно… кивнул.
— Он будет моим. Я воспитаю его правильно.
…
Вечер. В кондитерской пахло кофе и усталостью.
Алеша сидел в маленькой подсобке на диванчике и читал книгу, ожидая родителей.
— Я только вынесу мусор, Андрей, и закрываемся, — сказала Маша.
— Я помогу, — Андрей взял один из мешков.
Они вышли через заднюю дверь во двор. Буквально на две минуты.
Тихий щелчок входной двери кафе они даже не услышали.
Они вернулись, смеясь какой-то своей шутке.
— Алеша? — позвала Маша. — Мы готовы!
Тишина.
Андрей почему-то сразу побелел.
Он бросился в подсобку.
Дверь была открыта.
На диване лежала раскрытая книга.
На маленьком столике рядом лежал один леденец на палочке. В дорогой блестящей обертке.
Такие в их городе продавались только в фирменных магазинах Галины Орловой.
А поверх книги лежал конверт из дорогой тисненой бумаги.
Маша дрожащей рукой открыла его.
Внутри было написано крупным, но уже дрожащим почерком Галины всего несколько слов.
«Хватит с вас счастья. Я забираю свое. На воспитание».
Маша без звука осела на пол.
Андрей выбежал на пустынную улицу.
Уже стемнело.
В воздухе еще стоял слабый запах чужих, дорогих духов, смешанный с вечным запахом ванили из их пекарни.
Он смотрел в темноту на удаляющиеся красные огни машины в конце улицы.
— Она забрала его.
