Часть 1. Иллюзия стабильности
Ощущение собственного дома для Маргариты всегда было сродни чувству идеально выверенной композиции в макете — каждый элемент на своем месте, ничего лишнего, абсолютная гармония. Двухкомнатная квартира в новостройке, приобретённая ею за два года до знакомства с Эдуардом, являлась именно таким пространством. Здесь пахло не «домашним уютом» в мещанском понимании, а свежестью, дорогим минимализмом и свободой.
Четвертый год брака протекал гладко, словно скольжение курсора по глянцевому экрану. Эдуард, офтальмолог с репутацией педантичного специалиста, казалось, идеально вписался в интерьеры, созданные женой. Он ценил чистоту, не разбрасывал вещи и исправно пополнял семейный бюджет, хотя основные финансовые рывки, позволявшие им путешествовать и обновлять технику, делала все же Маргарита. Впрочем, никто не вел подсчетов. До определенного момента.
Трещина в фундаменте их идиллии появилась не изнутри, а извне. Эдуард вернулся с дежурства мрачнее грозовой тучи. Он долго мыл руки, тщательно вытирал их, разглядывая собственное отражение в зеркале, словно искал там признаки болезни.
— Паша разводится, — произнес он за ужином, ковыряя вилкой стейк.
— Жаль, — отозвалась Маргарита, не отрываясь от планшета. — Надеюсь, мирно?
— Какое там мирно, — Эдуард криво усмехнулся. — Жена выставила его на улицу. Буквально. Сменила замки, вещи курьером отправила. А он, между прочим, в том ремонте жил пять лет, душу вкладывал, плитку сам выбирал. И теперь он бомж. Ночует в ординаторской.
Книги автора на ЛитРес
Маргарита пожала плечами:
— Не думаю, что все так однозначно. Квартира чья была?
— Её, — буркнул муж. — Но это же не повод выкидывать человека как собаку.
— Если человек вел себя по-свински, то повод. Просто так замки не меняют.
Эдуард замолчал. Он обвел взглядом кухню Маргариты: стильные фасады, которые она заказывала по собственным эскизам, сложную систему освещения, за которую платила она. Внезапно стены, которые он привык считать своими, показались ему зыбкими декорациями. Страх, липкий и иррациональный, зашевелился где-то под ложечкой. Он вспомнил, как сам прикручивал полку в прихожей и менял смеситель в ванной. Неужели, если завтра Маргарите что-то не понравится, его труд пропадет, а сам он окажется с чемоданом на скамейке у подъезда, как Паша?
Всю следующую неделю Эдуард ходил сам не свой. Он придирался к мелочам, выспрашивал у Маргариты о ценах на недвижимость, делал странные намеки. Ему казалось, что он здесь — временный постоялец, которого терпят до первого промаха. Эта мысль, подкрепленная рассказом друга, разрасталась в голове, как злокачественная опухоль, вытесняя здравый смысл. Ему нужны были гарантии.
Часть 2. Яд в уши
В выходные Эдуард поехал к матери. Людмила Ивановна жила в просторной трешке, доставшейся ей потом и кровью, сложными разменами и годами экономии. Она, как никто другой, знала цену квадратным метрам. Женщина встретила сына пирожками с капустой и цепким, сканирующим взглядом.
— Ты спал плохо? — спросила она, разливая чай. — Лицо серое.
— Нормально, — отмахнулся Эдуард, но после второй чашки чая его прорвало. Он рассказал про Пашу, про свои страхи и про то, как неуютно чувствует себя в квартире, где ему не принадлежит даже гвоздь.
Людмила Ивановна нахмурилась. Она помешивала ложечкой в чашке, хотя сахар давно растворился. Ей совсем не улыбалась перспектива, что в случае развода сын вернется к ней. Сейчас одна из комнат в её квартире пустовала, но она уже привыкла к единоличному владению пространством. Да и дочь, Ирина, часто намекала, что неплохо бы эту комнату отдать её старшему сыну, когда тот поступит в институт. Возвращение сорокалетнего Эдуарда в планы матери не входило.
— Ситуация шаткая, сынок, — наконец произнесла она, поджав губы. — Женщины сейчас пошли ушлые. Пока любовь-морковь — всё общее, а как разлад — так сразу «мое, уходи». Ты там живешь, вкладываешься. Коммуналку платишь?
— Иногда, — кивнул Эдуард. — Продукты покупаю.
— Вот. А это тоже деньги. Считай, ты её кормишь, а она свои деньги в кубышку или в стены эти вкладывает. Несправедливо. Тебе нужны гарантии.
— Думаешь? — Эдуард с надеждой посмотрел на мать.
— Уверена. Поговори с Марго. Только аккуратно, без наездов. Скажи, мол, для спокойствия семьи, для уверенности в завтрашнем дне. Пусть выделит тебе долю. Не половину, конечно, но хотя бы четверть. Это будет честно. Ты же муж, а не приживалка. Если она тебя любит, то поймет и согласится. А если откажет… — Людмила Ивановна многозначительно замолчала. — Значит, держит камень за пазухой и планирует пути отхода.
Эдуард ехал домой. Слова матери легли на благодатную почву его страхов. Ему казалось, что он просит не чего-то чужого, а восстанавливает мировую справедливость. Он ведь тоже часть этой «экосистемы», он тоже здесь живет!
Часть 3. Холод отчуждения
Разговор состоялся вечером того же дня. Маргарита сидела за компьютером, дорабатывая сложный интерфейс для банковского приложения. Она была уставшей, но довольной результатом.
— Марго, нам надо обсудить один момент, — начал Эдуард, присаживаясь на край дивана. Голос его звучал напряженно, неестественно.
Маргарита развернулась на кресле:
— Что случилось? Ты разбил машину?
— Нет. Речь о нас. О нашем будущем.
Он начал издалека, говорил путано, о доверии, о том, что семья — это единый организм. Маргарита слушала, слегка склонив голову, пытаясь уловить суть. И когда Эдуард наконец озвучил просьбу о дарении ему доли в её квартире «для душевного спокойствия», её лицо словно окаменело.
— Нет, — коротко отрезала она.
Эдуард поперхнулся заготовленными аргументами.
— В смысле — нет? Ты даже не подумаешь?
— Тут не о чем думать. Эту квартиру я купила на свои деньги. Это моя добрачная собственность. И менять этот статус я не собираюсь.
— То есть ты мне не доверяешь? — голос Эдуарда дрогнул от обиды. — Считаешь меня альфонсом, который хочет тебя обобрать?
— Я считаю, что имущественные вопросы должны быть прозрачными. У тебя есть возможность заработать на свою недвижимость, мы можем купить что-то общее в ипотеку. Но пилить мою квартиру я не дам.
— Перестань намекать на долю в моей квартире, она никому не достанется! — заявила Маргарита мужу, видя, как он набирает воздух для новых возражений. — Тема закрыта.
Она развернулась к монитору, давая понять, что разговор окончен. Эдуард сидел, оглушенный такой категоричностью. Никаких «давай обсудим», никаких попыток понять его чувства. Просто НЕТ.
С этого момента в доме поселился холод. Эдуард выбрал тактику бойкота. Он перестал разговаривать с женой. Приходя с работы, он молча переодевался, молча разогревал ужин (или ел то, что готовила она, не говоря спасибо), и часами лежал перед телевизором, уставившись в экран невидящим взглядом. Он спал, отвернувшись к стене, демонстрируя спиной всю мировую скорбь.
Маргарита сначала пыталась пробить эту стену. Спрашивала, как дела, предлагала пойти в кино, пыталась шутить. Но натыкалась лишь на ледяное молчание или односложное бурчание. Эдуард наказывал её. Он был уверен, что она не выдержит этого давления, почувствует вину за свою жадность и придет с извинениями, протягивая документы на долю.
Прошел месяц. Потом второй. Атмосфера в квартире стала невысказанно густой, вязкой, как болото. Маргарита перестала делать попытки примирения. Она наблюдала. И то, что она видела, пугало и отвращало её. Мужчина, которого она любила, на глазах превращался в капризного, злобного ребенка, требующего дорогую игрушку. Его лицо постоянно выражало брезгливость, движения стали резкими, дерганными. Он нарочито громко хлопал дверцами шкафов, но при этом продолжал пользоваться всеми благами, которые она создавала.
Часть 4. Катарсис через яд
Развязка наступила в обычный вторник. Маргарита вернулась с важной презентации, уставшая и взвинченная. Заказчик был сложным, правки — идиотскими. Ей хотелось тепла, поддержки, или хотя бы простого человеческого вопроса: «Как прошел день?».
Вместо этого она увидела Эдуарда, который сидел на кухне и с трагическим видом ел заказанную пиццу, даже не предложив ей куска. На столе высилась гора грязной посуды, которую он демонстративно не мыл уже три дня.
— Долго мы будем играть в молчанку? — спросила она, бросая сумку на стул.
Эдуард медленно пережевал кусок, проглотил и, не глядя на неё, ответил:
— Пока ты не поймешь, что семья строится на доверии, а не на жадности.
Усталость испарилась, уступив место ледяной, кристально чистой ярости. Маргарита вдруг увидела мужа без фильтров любви и привычки. Мелочный, надутый, шантажирующий её молчанием ради квадратных метров.
— Жадности? — переспросила она очень тихо. — Ты живешь в моей квартире четыре года. Ты не платишь ипотеку, ты не вложил в ремонт ни копейки. Ты ездишь на машине, кредит за которую мы гасили в основном с моих премий. И ты смеешь называть меня жадной?
Эдуард поднялся. Его лицо пошло красными пятнами. Маска мученика слетела, обнажив уродливую гримасу злобы.
— Да кто ты без меня?! — заорал он, брызгая слюной. — Дизайнеришка! Рисуешь свои картинки! Я врач! Я людей лечу! А ты — эгоистичное ничтожество! Ты думаешь, твоя халупа делает тебя королевой? Да я терпел твой скверный характер только из жалости! Ты же пустая! Тебе только деньги важны! Жадная стерва!
Он орал, перечисляя надуманные обиды, припоминал каждый купленный им пакет молока, каждое «не так» сказанное слово. Он ждал, что она испугается, заплачет, начнет оправдываться.
Но Маргарита начала смеяться. Она хохотала, глядя на него широко раскрытыми сухими глазам.
— Ты закончил? — спросила она, резко оборвав смех. Её голос стал похож на скальпель — холодный и острый. — А теперь слушай меня. Я давала тебе шанс. Я терпела твое скотское поведение два месяца. Я думала, у тебя кризис. А ты просто обнаглел.
Она подошла к шкафу в прихожей и достала большие черные мешки для мусора.
— УБИРАЙСЯ. Сейчас же.
— Что? — Эдуард опешил. Он не ожидал такого поворота. — Ты не имеешь права…
— Я имею все права. Это мой дом. А ты здесь больше никто. Вон!
Она начала скидывать его куртки с вешалки прямо на пол.
— Ты пожалеешь! — крикнул Эдуард, пытаясь схватить её за руку.
Маргарита оттолкнула его с неожиданной силой.
— ТРОНЕШЬ МЕНЯ — позову соседу. У тебя пятнадцать минут. Всё, что не соберешь, полетит в мусоропровод.
В её действиях была пугающая методичность. Она не рыдала, не заламывала руки. Она вычищала свою жизнь от паразита с той же тщательностью, с какой удаляла «битые» пиксели. Эдуард, задыхаясь от возмущения и страха (он никогда не видел её такой), начал судорожно пихать вещи в сумки.
— Ты приползешь! — кричал он, уже стоя в дверях с тюками в руках. — Ты поймешь, что потеряла! Ты останешься одна, никому не нужная со своими стенами!
— Ключи, — Маргарита протянула ладонь.
Он швырнул связку на стол.
— Подавись своей квартирой!
Дверь захлопнулась. Маргарита закрыла её на верхний замок, на щеколду, затем прислонилась лбом к холодному металлу. И только тогда позволила себе выдохнуть. Воздух в квартире стал чище.
Часть 5. Крах иллюзий
Эдуард приехал к матери за полночь. Взвинченный, злой, он ожидал поддержки и сочувствия. Людмила Ивановна, увидев сына с чемоданами, помрачнела, но впустила.
— Выгнала? — сухо спросила она.
— Она сумасшедшая! — Эдуард мерил шагами кухню. — Истеричка! Из-за пустяка устроила скандал. Я ей все сказал, что думаю. Ничего, мама, она через пару дней остынет. Позвонит, будет умолять вернуться. А я еще подумаю, прощать ли.
Но прошел день, два, неделя. Телефон Эдуарда молчал. Маргарита не звонила, не писала, не искала встреч в соцсетях. Эдуард злился, потом начал нервничать. Жизнь с матерью оказалась далека от комфорта. Людмила Ивановна уже на третий день начала указывать сыну на то, что он слишком долго занимает ванную, что он крошит хлеб и что ему пора бы внести деньги за квартплату.
В выходные приехала сестра Эдуарда, Ирина, с мужем Олегом. Увидев брата, развалившегося на диване, Ирина язвительно хмыкнула:
— Что, стратег, отвоевал квадратные метры?
— Не твое дело, — огрызнулся Эдуард.
— Ну конечно. Мама рассказала, какой ты «умный» совет послушал. Только вот теперь ты здесь, на голове у матери, а твоя Маргарита, небось, шампанское пьет.
— Он сам все испортил, — неожиданно жестко сказал Олег, муж сестры. — У тебя, Эд, была золотая жена. Не пилила, зарабатывала, дом держала. А ты захотел халявы. Жадность фраера сгубила.
Эти слова больно резали самолюбие, но Эдуард продолжал верить, что это лишь воспитательный процесс со стороны жены. Он гордо не отвечал на редкие звонки общих знакомых, уверенный, что Маргарита страдает.
Развязка наступила через месяц. Людмила Ивановна, вернувшись с почты, молча положила перед сыном плотный конверт.
— Тебе, — сказала она и вышла из комнаты.
Эдуард вскрыл конверт. Внутри лежало исковое заявление о расторжении брака. Никаких писем с извинениями, никаких просьб вернуться. Сухой юридический язык.
В этот момент его мир рухнул. Он вдруг осознал, что игры кончились. Что НИКТО не ждет его возвращения. Паника накрыла его ледяной волной.
Он схватил телефон, начал звонить Маргарите. Гудки шли, но трубку никто не брал. Он выбежал из дома, поймал такси и помчался к ней.
Маргарита открыла дверь не сразу. Она выглядела потрясающе: новая прическа, спокойный взгляд. Она даже не впустила его на порог.
— Рита, я получил бумагу… Это ошибка? Зачем так сразу? Мы же можем поговорить! — Эдуард лепетал, пытаясь заглянуть ей в глаза.
— Это не ошибка, — её голос был ровным, безэмоциональным. — Я не живу с посторонними людьми.
— Я не посторонний! Я твой муж! Я погорячился, я был не прав, давай все забудем! Я больше слова не скажу про долю!
— Поздно, — она грустно улыбнулась. — Понимаешь, Эдик, когда ты просил долю — я еще любила, хоть и злилась. Но когда ты превратился в чудовище, когда ты пытался меня сломать игнором, когда оскорблял… Я поняла одну вещь. Ты любил не меня. Ты любил уровень жизни, который я тебе давала.
— НЕТ! Я люблю тебя!
— Нет. Ты любишь себя. Уходи.
— Но куда мне идти? Мать меня пилит, Ирка смеется… Рита, не делай этого!
— Это твои проблемы. Ты взрослый мальчик. Решай их сам.
Она закрыла дверь. Эдуард слышал, как щелкнул замок. Он стоял на лестничной клетке, в том самом подъезде, который еще недавно считал своим домом, и понимал, что проиграл всё. Он потерял комфорт, статус, любимую женщину. И самое страшное — он потерял уважение собственной родни.
Вечером, когда он вернулся к матери, Людмила Ивановна встретила его в коридоре.
— Поговорили? — спросила она.
— Она подает на развод.
Мать тяжело вздохнула, но в её взгляде не было жалости, только раздражение.
— Значит так, сын. Месяц тебе на то, чтобы найти жилье. Съемное или какое еще — меня не волнует. Иринка беременна вторым, ей помощь нужна, мы решили, что она старшего ко мне переселит в твою комнату. Так что, давай, шевелись. Взрослый мужик, а ума как у воробушка.
Эдуард сел на пуфик в прихожей и закрыл лицо руками. Холодный расчет, о котором он так мечтал, сработал. Только рассчитали и вычеркнули из уравнения жизни именно его.
