— Ты уверен, что она поверит? — женский шепот был едва слышен за шумом воды в ванной.
— Поверит. Галка гордая. Если я скажу, что встретил другую или просто устал — она и бровью не поведет, выставит чемодан и дверь закроет на два замка. Главное — не сорваться самому. Смотри, не проболтайся ей потом, когда меня в больницу упекут.
— Не учи учёную. Всё будет шито-крыто. Лишь бы деньги на лечение остались.
— Деньги у матер. Я о вас позаботился.
Часть 1. Ледяной сквозняк в прихожей
Праздничная мишура, развешанная по стенам, казалась теперь насмешкой. Запах мандаринов и хвои, который еще утром первого января дарил ощущение уюта, к вечеру стал приторным и удушливым, словно в комнате распылили дешевый освежитель воздуха. Галина стояла посреди гостиной, не снимая пальто. Снег на воротнике таял, превращаясь в темные капли, впитывающиеся в шерсть, но холода она не чувствовала. Холод исходил не от улицы, а от человека, сидевшего в кресле напротив.
Виктор не смотрел на нее. Его руки, широкие ладони слесаря-инструментальщика, привыкшие чувствовать микронные допуски металла, сейчас нервно теребили подлокотник, выдирая из велюровой обивки невидимые нитки. На полу стояла спортивная сумка. Не чемодан, а именно сумка — словно он бежал, спасаясь от пожара, прихватив лишь самое необходимое.
— Всё взвесил? Своего решения ты точно не изменишь? — спокойно поинтересовалась Галина у мужа. Её голос не дрогнул, и это удивило её саму.
Виктор поднял голову. Лицо его было серым, словно припорошенным металлической пылью, глаза впали. Галина списала это на тяжелое похмелье после визита к ее родителям, где стол ломился от пищи, а тесть то и дело подливал коньяк.
— Не изменю, Галь, — глухо ответил он. — Я устал. Понимаешь? Просто устал. Мы чужие люди. Я полгода уже сам не свой, всё думал, как сказать. Вот, новый год — новая жизнь. Не хочу врать ни тебе, ни себе.
— Уходишь к кому-то? — спросил она, снимая перчатки. Движения были плавными, отточенными годами у доски, когда каждое движение мелом выверено.
— Нет. В никуда. К матери пока перееду, — он поморщился. — Ты не ищи причин во мне или в себе. Просто… батарейка села. Любовь кончилась.
Галина посмотрела на елку, весело мигающую разноцветными огнями. Под ней все еще лежали распакованные коробки с подарками, которыми они обменялись вчера. Он подарил ей духи, она ему — набор профессиональных резцов, о которых он мечтал. Теперь эти вещи казались артефактами исчезнувшей цивилизации.
— Хорошо, — она кивнула. — Квартира моя, так что делить нам, по сути, нечего, кроме накоплений.
Виктор дернулся, его взгляд метнулся в сторону.
— Накопления я… я забрал. Половину. Ну, как положено. С карты снял еще тридцатого.
Галина чуть прищурилась. Со счета пропала не половина, а почти всё, уведомление пришло еще вчера, но в предновогодней суете она решила, что это какой-то сбой или Виктор готовит грандиозный сюрприз. Оказалось — сюрприз, но иного рода.
— Тридцатого? — переспросила она. — Значит, пока мы ели салаты, пока мы чокались шампанским и загадывали желания под бой курантов, ты уже сидел с деньгами в кармане и знал, что через сутки бросишь меня?
— Галя, не начинай, — он встал, подхватил сумку. — Я тебе всё оставил. Бытовую технику, мебель. Считай это компенсацией. Мне пора.
Он прошел мимо нее, стараясь не задеть плечом, словно она была заражена чумой. Хлопнула дверь. Щелкнул замок. Галина осталась стоять в тишине. Она подошла к окну и смотрела, как фигура мужа выходит из подъезда, садится в такси и уезжает. Не было слез, не было крика. Только где-то в груди, в самом центре солнечного сплетения, начал формироваться тяжелый, черный камень. Обида, смешанная с презрением.
— Bon voyage, lâche, — тихо произнесла она по-французски. Счастливого пути, трус.
Часть 2. Царство пыльных гардин
Через неделю Галина стояла у двери квартиры свекрови. Она не собиралась устраивать сцен, не собиралась просить Виктора вернуться. Ей нужны были документы на машину — второй комплект ключей и ПТС лежали у Виктора в барсетке, которую он, по рассеянности, прихватил с собой.
Дверь открыла Зинаида Петровна. Женщина грузная, с вечно поджатыми губами и цепким взглядом. Она никогда не любила Галину, считая «учителку» слишком рафинированной для её рукастого, рабочего сына.
— А, это ты, — сухо произнесла свекровь, не отходя в сторону, чтобы пропустить гостью. — Чего надо? Вити нет.
— Я знаю, что он здесь живет, Зинаида Петровна. Мне нужны документы на машину. Он по ошибке забрал.
— Ничего он не забирал по ошибке, — отрезала женщина, подбоченившись. — Машина на семейные деньги куплена была? Семейные. А раз семьи нет, то и имущество спорное.
— Машина куплена на деньги, которые я получила в наследство от деда, — голос Галины стал жестче. — Виктор в нее ни копейки не вложил, только ремонтировал. Верните документы, или я подам заявление об угоне.
Из глубины квартиры послышался кашель. Глухой, надрывный, лающий. Галина замерла. Это был кашель Виктора, но какой-то… больной, старческий.
— Кто там, мам? — голос мужа звучал слабо.
— Никто, Вить, ошиблись дверью! — крикнула Зинаида вглубь коридора и, понизив голос, прошипела Галине: — Уходи отсюда. Не трави душу парню. Ишь, явилась, королева. Бросил он тебя, смирись. Не пара ты ему была, сразу говорила. Всю кровь из мужика выпила своей интеллигентностью, вот он и сбежал.
— Я выпила? — Галина усмехнулась. — Это вы, Зинаида Петровна, всю жизнь его к юбке пришивали. Теперь радуйтесь, получили обратно свою игрушку. Документы передайте через курьера. Сегодня. Иначе завтра я буду разговаривать с вами на другом языке. И это будет не французский.
Она развернулась и пошла вниз по лестнице, четко печатая шаг каблуками. Злость была хорошим топливом. На этом топливе можно было уехать далеко, гораздо дальше, чем на жалости к себе. Она слышала, как за спиной закрылась дверь, отсекая кашель и ворчание свекрови.
В тот момент Галина пообещала себе: она не пропадет. Она вычеркнет Виктора из жизни так же легко, как исправляет красной ручкой ошибку в тетради нерадивого ученика.
Часть 3. Глянцевый фасад «L’Avenir»
Частная школа «L’Avenir» располагалась в старинном особняке за высоким кованым забором. Здесь пахло парфюмом, кофе и деньгами. Родители учеников приезжали на автомобилях стоимостью в три годовые зарплаты Виктора. Здесь не терпели слабости, здесь платили за результат и безупречный фасад.
Галина вписалась идеально. После развода (который оформили быстро и заочно, Виктор даже не пришел, прислав представителя), она уволилась из обычной гимназии. Ей нужно было занять себя, загрузить мозг работой так, чтобы не оставалось времени на мысли.
Она стала жестче. Если раньше она могла простить ученику невыученный урок, сославшись на его плохое настроение, то теперь требовала безукоризненного знания грамматики. И, странное дело, её начали уважать еще больше. «Железная леди с французским акцентом» — так её называли за глаза старшеклассники.
Прошел почти год. Галина сидела в учительской, проверяя эссе. Окно выходило в сад, где ноябрьский ветер срывал последние листья.
— Галина Сергеевна, к вам можно? — в дверь заглянула полная женщина в норковом манто, мать одной из учениц, Лизы. Это была Тамара Игоревна, жена известного в городе онколога.
— Конечно, проходите. У Лизы проблемы с сослагательным наклонением?
— Нет-нет, с Лизой все хорошо, вы чудо-педагог, — женщина замялась. — Я по личному вопросу. Не сочтите за бестактность… Я знаю, что вы в разводе, но… Вы знаете про Виктора?
Ручка в пальцах Галины замерла.
— Про бывшего мужа? Нет, мы не общаемся. Что-то случилось?
— Он лежит в отделении у моего супруга. Уже полгода. Рак легких. Тяжелая стадия, но… — Тамара Игоревна понизила голос, — произошло чудо. Новая терапия, экспериментальная, сработала. Он идет на поправку. Ремиссия стойкая.
Галина медленно положила ручку на стол. Памятка из прошлого, этот серый, кашляющий призрак, внезапно обрела плоть. Картинка сложилась. Январь. Его серый цвет лица. «Я устал». «Батарейка села». Снятые деньги. Дарственная, о которой она узнала позже — он переписал свою долю в даче на мать.
— Он… умирал? — тихо спросила Галина.
— Да. Мой муж говорил, что шансов почти не было. Но Виктор боролся как лев. Всё повторял, что должен выжить, чтобы что-то исправить. Он очень страдал, Галина Сергеевна. И физически, и морально.
Вместо сочувствия Галина почувствовала, как внутри лопается струна. То, что должно было звучать как героическая баллада о самопожертвовании, в её ушах звучало как гимн трусости и недоверию.
— Значит, он решил меня не беспокоить? — усмешка искривила её губы. — Решил, что я слишком слаба, чтобы выносить судно? Или побоялся, что я начну делить наследство?
Тамара Игоревна растерялась.
— Ну зачем вы так… Он, наверное, хотел вас уберечь…
— Уберечь, — эхом повторила Галина. — Спасибо, Тамара Игоревна. Вы мне очень помогли.
Часть 4. Скамейка под голыми липами
Территория реабилитационного центра была ухоженной, но сейчас, поздней осенью, навевала тоску. Черные стволы деревьев, мокрые дорожки. Виктор сидел на скамейке, укутанный в плед. Он похудел еще сильнее, стал похож на подростка, но в глазах появился живой блеск. Смерть отступила, и он снова чувствовал вкус жизни.
Он ждал мать, но по дорожке к нему шла Галина.
Она выглядела иначе. Дороже. Стильное пальто цвета верблюжьей шерсти, высокие сапоги, уверенная походка. Это была не та домашняя Галя, которую он оставил среди оливье и мишуры. Эта женщина пугала и притягивала одновременно.
Виктор попытался встать, но она жестом остановила его.
— Сиди. Тебе вредно напрягаться.
— Галя… Ты знаешь? — его голос дрогнул. — Мама сказала?
— Мир тесен, Витя. Я знаю. Рак. Четвертая стадия. Чудесное исцеление.
— Прости меня, — он потянулся к её руке, но она не подала её, спрятав в карман. — Я сделал это ради тебя. Я не мог позволить, чтобы ты превратилась в сиделку. Я хотел, чтобы ты запомнила меня сильным. А потом… когда стало лучше… я хотел вернуться, но боялся.
— Боялся чего?
— Что ты не простишь, что я сбежал. Но теперь… Галя, я всё понял. Жизнь дала мне второй шанс. Нам дала. Я здоров, врачи подтвердили. Я вернусь домой. Мы начнем всё сначала. Я куплю тебе новую машину, я заработаю, руки-то помнят…
Он говорил быстро, сбивчиво, его глаза лихорадочно блестели надеждой. Он верил в свой сценарий: герой уходит в тень, чтобы спасти любимую от боли, побеждает дракона (болезнь) и возвращается победителем, ожидая награды.
Галина слушала молча. Она смотрела на него и понимала, что ничего не чувствует. Ни любви, ни жалости. Только брезгливость. Словно перед ней сидел чужой, неприятный человек, который пытается продать ей сломанный пылесос.
— Ты закончил? — спросила она, когда он замолчал, ожидая её слёз и объятий.
— Галя? — он осекся.
— А теперь послушай меня, Виктор. Внимательно. — Её голос был ровным. — Ты говоришь, что ушел, чтобы спасти меня. Ложь. Ты ушел, чтобы спасти свое эго. Ты не хотел видеть в моих глазах жалость. Ты думал только о себе. О том, как ты будешь выглядеть.
— Это не так!
— Это так. Но это еще полбеды. Хуже другое. Ты обокрал меня. Не только сняв деньги со счетов — плевать на деньги, я заработала больше. Ты украл у меня год жизни. Ты украл у меня право выбора — быть с тобой в горе или нет. Ты решил за меня, как за безмозглую куклу.
— Я думал о твоем благе!
— Нет. Ты думал о безопасности своих активов. Я знаю про дарственную на мать. Ты переписал всё на нее перед «уходом». Ты боялся, что если умрешь, я получу квартиру и дачу, и, не дай бог, приведу туда кого-то другого. Твоя «жертва» была пропитана жадностью и страхом. Ты подстраховался, Витя. Ты подготовил всё так, чтобы я осталась ни с чем, пока ты играешь в благородного умирающего лебедя.
Виктор побледнел. Пятна румянца исчезли с его щек.
— Важно то, что за этот год я тебя похоронила. Для меня Виктор, мой муж, умер первого января. Тот человек, что сидит передо мной — это трусливый, расчетливый незнакомец, который слушает свою мамочку. У меня нет к тебе ненависти. У меня к тебе — пустота.
Часть 5. Столик на одного в «Жемчужине»
Ресторан «Жемчужина» был выбран Виктором не случайно для этой последней встречи, на которой он надеялся всё уладить. Он все еще не верил, что Галина говорит серьезно. Он думал, это женская обида, которая пройдет, стоит только показать ей широту жеста. Он заказал столик, цветы, вино (хотя ему было нельзя). Он ждал.
Галина пришла вовремя. Она села напротив, не снимая пальто.
— Я заказал твой любимый салат с тунцом, — улыбнулся Виктор, пытаясь скроить лицо победителя. — И давай забудем тот разговор в парке. Я понимаю, ты была на эмоциях. Мама готова переписать квартиру обратно на нас… ну, на меня, а значит, и на нас. Мы семья.
Галина посмотрела на него долгим, изучающим взглядом.
— Виктор, ты правда не понимаешь? — спросила она тем тоном, каким объясняла ученикам разницу между savoir и connaître. — Я не вернусь. Никогда. Я подаю на раздел имущества через суд. Того, что было нажито в браке и что ты так ловко спрятал. Мой адвокат доказал, что сделки были фиктивными, совершенными с целью сокрытия средств от супруги. Мы заберем половину всего, что ты переписал на мать. И деньги, которые ты «потратил на лечение», тоже учтем — у нас есть выписки, что лечение покрывалось квотой.
Виктор выронил вилку.
— Ты… ты хочешь меня разорить? Я же только выкарабкался!
— Я хочу справедливости, — спокойно ответила Галина. — Ты хотел «обезопасить» имущество от меня? Теперь ты потеряешь ровно то, за что так трясся. Это плата за предательство.
— Но я люблю тебя! — выкрикнул он, привлекая внимание других посетителей. — Я выжил ради тебя!
— Ты выжил, потому что медицина хорошая, — цинично отрезала она. — А любовь… Ты убил её не болезнью. Ты убил её недоверием. Знаешь, что самое страшное? Если бы ты тогда, год назад, пришел ко мне и сказал: «Галя, мне страшно, я умираю», я бы землю грызла, я бы спала у твоей койки, я бы продала всё, чтобы тебя спасти. И мы были бы вместе сейчас. Но ты выбрал маму и деньги. Вот и живи теперь с мамой и деньгами. Точнее, с их остатками.
Она встала.
— Не приходи ко мне. Не пиши. Для меня ты — прошедшее время. Passé composé. Действие завершено, и результат налицо.
Галина развернулась и пошла к выходу. Виктор смотрел ей вслед. В его голове не укладывалось происходящее. Он был уверен, что его страдания — это индульгенция. Что его «подвиг» молчания автоматически делает его святым. Но вместо пьедестала он оказался в яме, которую выкопал сам.
Он достал телефон. На экране высветилось сообщение от матери: «Ну что, помирились? Когда она вещи перевезет?»
Виктор посмотрел на бокал с водой. В отражении он увидел не героя, победившего рак. Он увидел маленького, испуганного человека, который в попытке перехитрить судьбу, перехитрил самого себя. Страх потерять имущество заставил его потерять единственного человека, которому он был по-настоящему нужен.
Его холодный расчет встретился с её ледяной злостью. И он проиграл. Она не унизилась, не заплакала. Она просто вычеркнула его, предварительно выставив счет.
Виктор закрыл лицо руками. Он был жив, да. Но впереди была долгая, пустая жизнь в квартире с матерью, среди пыльных гардин и страха, что она, как всегда, окажется права. Он понял, что наказан. Наказан жизнью, которую так отчаянно спасал для себя одного.
