Часть 1. Анатомия вторжения
Ключ в замке повернулся с тяжелым, маслянистым щелчком. Семён толкнул дверь, мечтая лишь об одном: стащить с себя этот день, словно пропитанный антисептиком и чужой болью халат. Двенадцать часов в операционной, три «экстренных» и один спасённый, которого собирали по частям, выжали из него все соки.
В прихожей пахло не ужином и не привычной свежестью кондиционера. Пахло душными духами «Красная Москва» и старой кожей чемоданов. Три огромных баула перегородили проход, напоминая баррикады.
На кухне звякнула посуда. Семён, не разуваясь, прошел по коридору. За столом, по-хозяйски отодвинув вазу с фруктами, сидела его мать, Галина Сергеевна. Она намазывала толстый слой масла на кусок хлеба, а перед ней дымилась его, Семёна, любимая большая кружка.
— О, явился, — пробурчала она с набитым ртом, даже не взглянув на сына. — А у вас хлеб какой-то ватный. В магазине берете эту химию.
Семён замер. Усталость моментально испарилась, уступив место холодному, липкому недоумению. Он посмотрел на чемоданы в коридоре, потом снова на мать.
— Мам? А ты какими судьбами? Ты же должна быть в Сызрани, у Лариски. Вы же переезд планировали месяц назад.
Галина Сергеевна откусила еще кусок, тщательно прожевала.
— Планировали, — неохотно согласилась она. — Только планы меняются. Ларисе сейчас не до гостей.
— Гостей? — Семён прислонился к косяку. — Мать, ты продала свою трехкомнатную квартиру. Ты выписалась. Ты отправила контейнер с мебелью. Ты не гость, ты к ней на ПМЖ ехала.
— Ехала, ехала, да не доехала, — она махнула рукой, словно муху отгоняла. — У Ларочки обстоятельства. Нервы, дети, новый мужик на горизонте маячит. Куда я ей там? В двушку? На голову?
Семён медленно выдохнул. Логика начинала ускользать.
— Подожди. — Он прошел на кухню и сел напротив. — Давай по порядку. Ты продала квартиру. Деньги у тебя были на руках. Сестра обещала добавить маткапитал и купить большой дом на две семьи. Так?
Галина Сергеевна отвела взгляд, начав крошить хлебный мякиш по столу.
— Ну, дом… Дом это сложно. Ларисе надо было долги мужа бывшего закрыть, чтобы коллекторы не бегали. Потом машину обновили, старая-то рассыпалась, детей возить страшно. Ну и так, по мелочи… ремонт, одежда пацанам.
Семён почувствовал, как немеет затылок.
— Какая машина? Какие долги? Мать, это были деньги от твоей квартиры. Пять миллионов. Где они?
— У сестры твоей! — вдруг взвизгнула мать, хлопнув ладонью по столу. — Что ты мне допрос устраиваешь? Да, отдала! Ей нужнее! Она одна с двумя оглоедами, муж сбежал, алиментов ноль. А ты? Ты врач, хирург, деньги лопатой гребешь. У тебя жена вон, на лошадях катается, тоже не бедствуете. А Ларочке помочь надо было. Я мать, я сердцем чую, кому плохо!
Семён смотрел на неё и видел не родного человека, а чужую, наглую женщину, которая только что призналась в безумии.
— Дом ты продала, деньги отдала сестре, а теперь пришла ко мне жить? — удивлённо спросил Семён у матери.
— А куда мне идти? — Галина Сергеевна выпятила нижнюю губу. — На вокзал? Я тебя вырастила, выучила, ночей не спала. Теперь твой черед долги отдавать. Поживу у вас. Комната вон та, дальняя, все равно пустует, детей-то вы не нажили. Вот и пригодится мать.
Часть 2. Финансовая патология
Зоя вернулась через час. Она вошла, как всегда, пружинистой походкой, принося с собой запах опилок, кожи и осеннего ветра. Увидев баррикаду из сумок, она застыла. Её тренированный взгляд, привыкший замечать малейшую хромоту у лошади, мгновенно считал напряжение в квартире.
Семён сидел в гостиной, глядя в выключенный телевизор. Галина Сергеевна уже хозяйничала в ванной, шум воды перекрывал гул машин за окном.
— Сёма? — Зоя тихо положила руку ему на плечо. — Что происходит?
Он поднял на неё взгляд, полный муки.
— Мать переехала. К нам.
Зоя медленно села рядом, не снимая куртки. Семён пересказал ей всё: продажу квартиры, широкой души жест в сторону Ларисы, пустые карманы матери и требование комнаты. Зоя слушала молча, её лицо, обычно открытое и смешливое, каменело.
В ипотечной квартире, за которую они платили уже шестой год, отказывая себе в нормальном отпуске, каждый метр был выстрадан. Зоя работала по десять часов на манеже, в пыли и холоде, выезжая сложных, порой опасных жеребцов. Семён сутками кромсал и сшивал людей, чтобы закрыть очередной платеж. А Лариса… Лариса просто получила всё.
— Она отдала всё Ларисе, — повторила Зоя, словно пробуя фразу на вкус. — И Лариса её не пустила?
— Сказала, места мало.
— А у нас, значит, много? — Зоя встала. В её позе появилась та жесткость, которую боялись даже самые строптивые кони. — Семён, это не просто наглость. Это захват.
Дверь ванной открылась. Галина Сергеевна вышла, распаренная, в халате Зои, который был ей мал и расходился на груди.
— О, явилась, — вместо приветствия бросила свекровь. — Шампунь у тебя, конечно, дрянь. Волосы как солома. Купи нормальный завтра. И полотенца жесткие.
Зоя медленно повернулась.
— Галина Сергеевна, это мой халат. Снимите.
— Что? — свекровь поперхнулась воздухом. — Мне что, голышом ходить? Мои вещи в чемоданах, я еще не разбирала. Ты бы лучше помогла матери, чем халат жалеть. Мелочная ты, Зойка. Вся в свою породу.
— Снимите. Мой. Халат. — Зоя чеканила слова. — И одевайтесь в своё. Нам надо поговорить.
— Ишь ты, поговорить, — фыркнула Галина, но под ледяным взглядом невестки попятилась в комнату.
Когда она вернулась, одетая в растянутый спортивный костюм, Семён и Зоя ждали её на кухне.
— Галина Сергеевна, — начал Семён, стараясь говорить тоном, которым сообщают родственникам диагноз. — Мы не можем вас принять. У нас евродвушку. Здесь нет места для третьего человека.
— Для матери место всегда есть! — взвилась Галина. — На диване посплю! Или вы меня на улицу выгоните? Своего родного человека?
— Вы продали свое жилье, — жестко сказала Зоя. — Вы сделали выбор. Вы отдали деньги Ларисе. Значит, Лариса обязана обеспечить вас жильем. Снимать вам квартиру, брать к себе — это её проблема.
— Ларочку не трожь! — Галина ударила кулаком по столу. — Ей тяжело! А вы жируете! Я видела, сколько у тебя сапог в коридоре стоит! Пять пар! А сестре помочь жалко?
— Это сапоги для верховой езды, это моя спецодежда, — голос Зои стал опасно тихим. — И заработала на них я сама. Семён, скажи ей.
Семён потер лицо. Ему казалось, что он находится в дурном сне.
— Мама, ты не будешь здесь жить. Мы дадим тебе денег на билет до Ларисы. Или на гостиницу на пару дней. Но жить здесь — НЕТ.
— Выгоняешь? — Галина Сергеевна театрально схватилась за сердце, хотя Семён как врач прекрасно знал, что её кардиограмме позавидует космонавт. — Родную мать? Подкаблучник! Это всё она, змея эта, тебе нашептала! Сама бесплодная, так и тебя от семьи отвадить хочет!
Часть 3. Стратегия выжженной земли
Следующие два дня превратились в ад. Галина Сергеевна отказалась уезжать. Она забаррикадировалась в гостиной, оккупировав диван. Когда Зоя и Семён уходили на работу, она проводила ревизию шкафов.
Вернувшись однажды вечером, Зоя обнаружила, что её дорогие профессиональные крема для лица вымазаны или стоят открытыми, а в её ящике с бельем «наведен порядок». Но хуже всего было другое. Галина Сергеевна добралась до документов.
— Я тут нашла ваши бумажки по ипотеке, — заявила она за ужином, ковыряясь вилкой в приготовленном Зоей рагу. — Вы платите грабительские проценты. Я позвонила Ларисе, она сказала, что можно переоформить как-то, или продать эту квартиру, купить побольше, чтобы и мне комната была. Мы уже с риелтором поговорили.
Зоя выронила вилку.
— Вы… что сделали? — шепотом спросила она.
— Позвонила риелтору. Завтра придет оценивать. Я тут хозяйка теперь тоже, я мать хозяина. Имею право голоса. Тем более, я тут жить собираюсь, мне тесно.
Семён медленно поднялся. Его лицо стало серым.
— Ты не имеешь никакого права, — процедил он. — Квартира в долевой собственности. У меня и у Зои. Ты здесь никто. Гостья, которая засиделась. Ты отменяешь риелтора. Сейчас же.
— И не подумаю! — Галина Сергеевна скрестила руки на груди, торжествующе глядя на сына. — Я всё решила. Лариса сказала, что так будет справедливо. Раз она деньги взяла, то вы должны меня жильем обеспечить. Семейная взаимовыручка!
Зоя встала из-за стола. Внутри неё, там, где обычно жила железная дисциплина спорта, поднималась горячая, темная волна. Это была не просто бытовая ссора. Это было вторжение варвара, который не понимает языка цивилизации, но понимает язык силы.
— ПОШЛА ВОН, — тихо сказала Зоя.
Галина Сергеевна поперхнулась.
— Что?
— Я сказала: ПОШЛА ВОН ИЗ МОЕГО ДОМА. — Зоя не кричала, но её голос вибрировал от сдерживаемой злости. — Ты, старая жадная эгоистка. Ты продала всё, чтобы угодить своей любимой дочке, а теперь пришла паразитировать на нас? Ты трогала мои вещи. Ты лезла в мои документы. Ты оскорбляешь меня в моем же доме.
— Сёма! — Галина взвизгнула, ища защиты. — Ты слышишь, как она с матерью разговаривает? Уйми свою шавку!
Часть 4. Скальпель и хлыст
Семён молчал. Он смотрел на мать и видел опухоль. Злокачественное образование, которое пустило метастазы в их жизнь, отравляя каждый час существования.
— Не смей называть её шавкой, — глухо сказал он.
— Ах так?! — Галина Сергеевна поднялась. Её лицо пошло красными пятнами. — Ты выбираешь эту… эту кобылу вместо матери? Да я тебя грудью кормила! Я ночей не спала!
Она рванулась к Зое, замахиваясь тяжелой рукой. Это было движение, отработанное годами воспитания детей — оплеуха, призванная унизить и подчинить.
Зоя перехватила руку. Рефлексы тренера сработали быстрее мысли. Она сжала запястье свекрови так, что та взвыла.
— Не. Смей. Меня. Трогать. — Зоя отшвырнула руку свекрови и шагнула вперед.
И тут её прорвало. Семён ожидал слёз, ожидал, что жена убежит в ванную.
— Ты думаешь, я буду это терпеть? Ради чего? Ради твоего статуса «святой матери»? ТЫ НИЧТОЖЕСТВО! Ты предала сына, ты обокрала его, отдав наследство сестре, а теперь требуешь любви? ЛЮБВИ? Здесь нет любви! Здесь есть только твой эгоизм и твоя тупость!
Галина Сергеевна опешила. Она ожидала покорности, ожидала, что невестка будет мямлить и оправдываться, боясь разрушить семью. Она не ожидала этой фурии, которая смотрела на неё с презрением и ледяной ненавистью.
— Ты… ты истеричка… — пробормотала Галина, пятясь.
— ДА, Я ИСТЕРИЧКА! — заорала Зоя, наступая на неё. — И эта истеричка сейчас выкинет тебя за шкирку, если ты не уберешься сама! Я вызову полицию! Я скажу, что ты воровка! Ты украла наш покой! УБИРАЙСЯ!
Свекровь, не выдержав напора, замахнулась второй рукой и, изловчившись, ударила Зою по щеке. Звонкий шлепок повис в воздухе.
Время остановилось. Зоя замерла, её глаза сузились.
Семён шагнул вперед. Он не кричал. Он действовал так, как действовал в операционной, когда открывалось артериальное кровотечение. Быстро. Жестко. Без эмоций.
Он взял мать за плечи, развернул её и с силой толкнул в сторону коридора.
— Собирай вещи. У тебя пять минут.
— Сынок? — Галина смотрела на него, не веря. — Ты что? Она же орала! Она ненормальная!
— Пять минут, — голос Семёна был ровным, как линия на мониторе у трупа. — Или вещи полетят на лестницу. А следом пойдешь ты.
— Я никуда не пойду!
Семён подошел к груде чемоданов, до сих пор стоящих в углу гостиной (мать так и не разобрала их до конца, чувствуя шаткость положения), схватил самый большой и выволок его на лестничную площадку. Вернулся за вторым.
— Что ты делаешь?! — завопила Галина, бросаясь к сумкам.
— Выношу мусор, — отрезал Семён. — Твое время истекло.
Он схватил с вешалки её пальто и швырнул ей в лицо.
— Одевайся.
— Я прокляну тебя! — шипела мать, судорожно натягивая рукава, потому что в глазах сына она увидела то, чего никогда не видела раньше — абсолютное, брезгливое равнодушие. Он смотрел на неё как на биоматериал, подлежащий утилизации. — Ты сдохнешь под забором с этой тварью! Лариса была права, ты эгоист!
— Вон, — Семён открыл входную дверь настежь.
Галина Сергеевна, подхватив сумки, выкатилась на площадку, продолжая выкрикивать проклятия. Семён посмотрел на неё последний раз.
— Ключи, — потребовал он.
Она швырнула связку.
— Подавись! Знать тебя не хочу!
Семён поднял ключи, шагнул назад и закрыл дверь. Повернул замок на два оборота. Щелк. Щелк.
Часть 5. Эпикриз одиночества
В квартире стало тихо. Зоя сидела на кухне прижимая ладонь к краснеющей щеке. Её плечи еще вздрагивали от пережитого адреналинового шторма, но взгляд был ясным.
Семён подошел к ней, сел рядом, не обращая внимания на соус на полу.
— Прости, — сказал он. — Надо было сделать это сразу. В первый же вечер.
— Надо было, — согласилась Зоя. — Но мы хотели быть людьми.
— С паразитами нельзя быть людьми, — Семён взял её руку и поцеловал ладонь. — Ты была великолепна. Я никогда не видел тебя такой… страшной.
— Я сама себя испугалась, — призналась Зоя. — Но я поняла одно: если бы я промолчала, если бы попыталась сгладить углы, она бы сожрала нас. Она бы разрушила наш брак, нашу жизнь, и всё равно осталась бы недовольна.
Они сидели на полу, и впервые за неделю воздух в квартире стал чистым. Тяжесть ушла.
***
На скамейке холодного осеннего парка, в двух кварталах от дома сына, сидела Галина Сергеевна. Рядом громоздились чемоданы. Она куталась в пальто, дрожа от вечерней сырости.
В руке она сжимала телефон. Гудки в трубке шли долго, тягуче.
— Алло? — раздался недовольный голос Ларисы. — Мам, ну что еще? Я же просила не звонить вечером, я детей укладываю.
— Ларочка… — голос Галины дрогнул. — Сёма… он выгнал меня. Представляешь? Выставил родную мать на улицу! Ночью!
В трубке помолчали.
— И что ты хочешь, мам?
— Доченька, мне некуда идти. Я приеду к тебе? Хоть на коврике, хоть в кухне… У меня же деньги остались, немного, с пенсии накопила, я тебе отдам…
— Мам, ну ты опять начинаешь, — голос Ларисы стал жестким. — Я же тебе русским языком объяснила: у меня мужик в доме. У нас отношения строятся. Куда я тебя дену? В одну комнату с детьми? Они уроки учат, им покой нужен. Ты храпишь, ты будешь мешать. Сними комнату в общаге какой-нибудь.
— Но я же тебе всё отдала… Квартиру… — Галина заплакала, размазывая тушь. — Я же ради тебя…
— Мам, не начинай давить на жалость, — перебила Лариса. — Квартира — это твой вклад в будущее внуков. Ты же сама так говорила. А теперь попрекаешь? Некрасиво, мама. Я занята. Не звони пока.
Гудки. Короткие, безжалостные.
Галина Сергеевна медленно опустила телефон. Холод пробирал до костей. Она осталась одна. Посреди чужого района, с тремя чемоданами ненужных вещей.
— Твари, — прошептала она, глядя в темноту. — Какие же они все твари.
Но в её мыслях не было Ларисы, которая наслаждалась жизнью на её деньги. Не было и её самой, принявшей глупое решение. Перед её глазами стояло лицо Зои. Наглое, смеющееся лицо невестки, которая посмела сказать ей «нет».
— Это она виновата, — убежденно прошептала Галина, чувствуя, как ненависть согревает её лучше любого пальто. — Это она настроила Семёна. Она околдовала его. Ведьма. Змея. Если бы не она, я бы сейчас пила чай в тепле… Если бы не она, Лариса бы меня приняла, потому что Семён бы дал денег… Всё из-за неё.
Она сидела и проклинала невестку, искренне веря в свою правоту. Наказание настигло её не в раскаянии, а в полной, беспросветной слепоте. Одиночество обняло её за плечи ледяными руками, но даже оно не могло пробиться сквозь броню её собственной правоты и глупости. Она была наказана тем, что осталась наедине с самым токсичным человеком в своей жизни — с самой собой.
