В мастерской пахло едкой химией, сухими травами и, едва уловимо, старой древесиной. Для неподготовленного гостя этот запах мог показаться тошнотворным, но для Игоря и Карины это был аромат их жизни, их странного, но прочного симбиоза.
Карина, женщина с формами, которые художники эпохи Возрождения воспевали бы в масле, но современные глянцевые журналы назвали бы «плюс-сайз», склонилась над столом. В её руках, крепких и уверенных, блестел скальпель — единственный инструмент, который она доверяла только себе. Она не была врачом. Она была таксидермистом, одним из лучших в области. Музеи стояли в очереди, чтобы Карина восстановила облик редкого исчезнувшего вида или законсервировала трофей для частной коллекции.
— Ты слишком сильно натягиваешь кожу на шее, — заметил Игорь, не отрываясь от своего занятия.
Он сидел в углу, где свет падал под особым углом, освещая деку будущей скрипки. Игорь был лютье. Он создавал инструменты, которые пели голосами ангелов, хотя сам создатель чаще всего молчал.
— Если я ослаблю, он будет выглядеть как унылый спаниель, а это, между прочим, степной волк, — парировала Карина, ловко орудуя иглой. — Он должен внушать СТРАХ, а не жалость.
— Сегодня ужин, — напомнил он, и воздух в мастерской сразу стал тяжелее.
— Я помню. Твоя мама, её подруга-сирена Лариса и ведро яда на десерт. Я надела броню.
— Карин…
— Нет, Игорь, честно. Я устала быть вежливой. Если она снова начнет намекать, что я «проедаю» твой талант, я за себя не ручаюсь.
— Я не дам тебя в обиду.
— Ты всегда так говоришь. Но когда она начинает свою арию «страдалицы», ты превращаешься в мальчика-скрипача, который боится фальшивой ноты.
Игорь отложил стамеску. Древесина клёна, теплая и гладкая, холодила пальцы. Он знал, что жена права. Его мать, Валентина, всю жизнь играла роль великомученицы, положившей карьеру (которой особо и не было, она работала администратором в филармонии) на алтарь воспитания сына. Этот «алтарь» требовал ежедневных жертвоприношений. Финансовых и моральных.
— Сегодня всё будет иначе, — тихо сказал Игорь. — У меня для неё сюрприз.
— Надеюсь, не очередная путевка в санаторий, которую она обхает?
— Нет. Кое-что поинтереснее.
***
Квартира Валентины Георгиевны напоминала музей китча. Тяжелые портьеры, позолоченные рамы с репродукциями картин, которые никто не рассматривал, и бесчисленные фарфоровые статуэтки, собирающие пыль. Всё здесь кричало о претензии на аристократизм, который разбивался о мещанскую жадность.
За столом уже сидела Лариса — женщина-громкоговоритель, чья дочь сбежала на Сахалин, лишь бы не слышать маминых советов по устройству личной жизни. Лариса занималась разведением карликовых шпицев, и, казалось, переняла от своих питомцев привычку визгливо облаивать всё, что ей не нравилось.
— О, появились! — Лариса махнула рукой, на которой сверкнули безвкусные кольца. — А мы уж думали, вы в пробке застряли. Или Кариночка опять в дверной проём не проходила?
Лариса захохотала, довольная своей шуткой. Валентина Георгиевна лишь хищно улыбнулась, поправляя прическу.
— Ну зачем ты так, Лара? Карина у нас… фактурная. Садись, деточка, стул крепкий, я проверяла.
Игорь сжал челюсти так, что желваки заходили ходуном, но промолчал, выдвигая стул для жены. Карина села с грацией королевы, игнорируя колкость.
— Мама, ты прекрасно выглядишь, — сухо сказал Игорь.
— Стараюсь, сынок, стараюсь. Для кого мне ещё жить? Отец твой, земля ему пухом, не видит, какая я стала. А ты… ты весь в работе. Кстати, как там твоя мастерская? Документы, о которых мы говорили… ты принес?
Глаза Валентины блеснули алчным огнем.
— Принес, — Игорь похлопал по нагрудному карману. — Но сначала ужин.
Стол был накрыт богато, но без души. Салаты, купленные в кулинарии и переложенные в хрусталь, нарезка, которая уже начала заветриваться.
— Кушай, Карина, кушай, — елейным голосом запела свекровь. — Тебе диеты уже не помогут, так хоть удовольствие получишь.
— Валентина Георгиевна, — Карина улыбнулась, и эта улыбка напоминала оскал волка, которого она недавно набивала. — Ваша забота так трогательна. Прямо как у паучихи, которая пеленает муху. Но я не муха. И аппетит у меня отличный, потому что я работаю, а не сплетничаю.
Лариса поперхнулась вином.
— Какая дерзость! Валя, ты слышишь? Это вот так она с матерью мужа?
— Молодость нынче такая, неблагодарная, — вздохнула Валентина. — Игорь нас содержит, а она пользуется. Сидит там дохлых зверей потрошит, тьфу, мерзость какая. Нормальная женщина должна уют создавать, а не в кишках ковыряться.
— Таксидермия — это искусство, мама, — спокойно возразил Игорь. — И Карина зарабатывает не меньше меня.
— Ой, не смеши! — фыркнула Лариса. — Кому нужны эти чучела? Пылесборники.
Ужин продолжался в том же духе. Уколы, намеки, прямые оскорбления, прикрытые маской «родственной заботы». Игорь ел мало, внимательно наблюдая за матерью. Он видел, как она переглядывается с Ларисой, как нервно теребит салфетку, ожидая момента, чтобы заполучить заветные бумаги. Она была уверена, что сын подпишет ей доверенность на управление его загородной недвижимостью — старым домом, который Игорь планировал переделать под большую мастерскую. Валентина же планировала этот дом продать, чтобы вложиться в «верное дело» подруги Ларисы — какую-то аферу с элитными собаками.
***
— Игорь, сынок, у нас вино закончилось, — Валентина демонстративно перевернула пустую бутылку. — Сходи в машину, у тебя там вроде был ящик французского, что клиенты подарили?
— Конечно, сейчас принесу.
Игорь встал и вышел в прихожую. Громко хлопнул входной дверью, но не вышел. Он остался стоять в тамбуре, бесшумно прикрыв замок. Снял ботинки и на носочках прокрался обратно к двери в гостиную, которая была приоткрыта.
Ему нужно было услышать это. Убедиться окончательно. Последняя капля сомнения должна была испариться.
В комнате воцарилась тишина, а потом началось.
— Ну что, ушел твой тюфяк? — голос Ларисы стал еще противнее.
— Ушел. Сейчас притащит ящик, напьемся, и я подсуну ему бумаги. Скажу, что это для налоговой. Он даже читать не будет, — ответила Валентина.
— А с этой что делать будешь? — Лариса кивнула в сторону Карины, словно та была мебелью.
Карина сидела прямо, впившись взглядом в свекровь. Она не ела.
— А что с ней делать? — Валентина рассмеялась, и смех этот был похож на скрежет металла. — Пусть сидит. Пока терплю. Но как только Игорь дом на меня перепишет, а потом я его уговорю и мастерскую продать… зачем ему мастерская? Пусть на заводе работает, стабильнее будет. Вот тогда я эту… выживу.
Валентина повернулась к невестке. Она была уверена, что сын не вернется ещё минут десять.
— Что вылупилась? Думаешь, я не вижу, как ты на шее у него сидишь? Красавица нашлась. Да на тебя без слез не взглянешь. Жирная, неуклюжая, руки в какой-то гадости постоянно.
— Валентина Георгиевна… — начала Карина, но её голос был тихим, предупреждающим.
— МОЛЧАТЬ! — рявкнула свекровь. — В моём доме рот не открывай. Ты, девочка, никто. Игорь тебя подобрал из жалости. Он мне сам говорил, мол, «мама, она страшненькая, зато тёплая».
Это была ложь. Грязная, наглая ложь. Карина знала, что Игорь никогда бы так не сказал. Но яд проникал под кожу.
— Ты просто страшилище, — бросила свекровь невестке, не подозревая, как поступит сын, стоящий за дверью. — Чучело огородное. Я его женю на дочке Ларисы, на Светочке. Вот там девка — огонь, худенькая, звонкая. А ты… твое место на помойке, рядом с твоими дохлыми лисами!
Лариса поддакнула:
— Точно! Светка как раз развелась, ей муж нужен. А Игорь, если его правильно направлять, золото, а не мужик. Уберем эту тумбочку, и заживем!
Игорь за дверью сжал кулак. Кожа на пальцах побелела от напряжения, но он не ворвался внутрь. Рано. Он ждал реакции жены. Он знал, что Карина — не жертва. Он знал, что в ней дремлет вулкан.
***
Карина медленно положила вилку. Она встала. Её фигура, обычно мягкая и уютная, вдруг стала монументальной, угрожающей.
Она не заплакала. Её губы растянулись в широкой, безумной улыбке, от которой у Ларисы по спине пробежал холодок.
— Страшилище? — переспросила Карина. Голос её вибрировал, но не от обиды, а от клокочущей злости. — Значит, я чучело?
Она вдруг схватила со стола хрустальный салатник с оливье.
— А ВЫ КТО ТОГДА?! — гаркнула она так, что люстра под потолком звякнула. — ВЫ ДВЕ СТАРЫЕ, ОБЛЕЗЛЫЕ ГИЕНЫ, КОТОРЫЕ ГРЫЗУТ КОСТИ СОБСТВЕННЫХ ДЕТЕЙ!
— Ты… ты что себе позволяешь?! — Валентина вскочила, опрокинув бокал. Вино красным пятном расползлось по скатерти.
— Я ПОЗВОЛЯЮ?! ЭТО ВЫ СЕБЕ ПОЗВОЛИЛИ ДУМАТЬ, ЧТО Я БУДУ ТЕРПЕТЬ! — Карина швырнула салатник на пол. Салат разлетелся брызгами по «персидскому» ковру.
Карина подошла к свекрови вплотную.
— Ты думаешь, я не знаю, сколько денег Игорь тебе переводит каждый месяц? — процедила она. — Ты думаешь, я не вижу, как ты врешь про болезни, про дорогие лекарства, а сама спускаешь всё на тряпки и эту бабу Ларису?!
— Пошла вон! — взвизгнула Валентина. — Это мой дом!
— ТВОЙ ДОМ?! — Карина захохотала. — Твой дом? Ха! Ты даже коммуналку сама оплатить не можешь! Ты — паразит, Валентина! Жирный, раздутый от наглости клещ!
Лариса попыталась вступиться:
— Да как ты смеешь оскорблять заслуженную женщину…
— ЗАТКНИСЬ, СОБАЧНИЦА! — рявкнула на неё Карина, резко повернув голову. — Твоя дочь сбежала от тебя на край света, чтобы не слышать твоего голоса! Ты здесь никто! Пустое место!
Карина схватила со стола салфетку, скомкала её и швырнула в лицо свекрови.
— Я люблю Игоря. Я терплю тебя только ради него. Но ты… ты перешла черту. Ты назвала меня страшилищем? Посмотри в зеркало! Там ты увидишь настоящее чудовище! Душа у тебя гнилая, как у моих экспонатов до обработки! Только их я могу спасти, а тебя — НЕТ! Ты безнадежна!
Злость дала Карине силу, которую свекровь не ожидала. Валентина привыкла, что невестки плачут, убегают, жалуются мужьям. Она не ожидала атаки. Она попятилась, ударившись бедром о комод.
— Психопатка… — прошептала она. — Игорь! ИГОРЬ!
В этот момент дверь распахнулась. Игорь вошел в комнату. Спокойным, размеренным шагом. В руках у него не было вина.
— Я здесь, мам, — сказал он. Голос его был ровным, холодным, как зимний ветер.
Валентина кинулась к нему, изображая припадок:
— Сынок! Она… она напала на меня! Она сумасшедшая! Она крушила всё! Посмотри на неё!
Игорь посмотрел на раскрасневшуюся, тяжело дышащую Карину. Потом перевел взгляд на мать.
— Я всё слышал, — произнес он.
Эти три слова упали в тишину, как камни в колодец.
— Что?.. — Валентина замерла.
— Я не выходил из квартиры. Я стоял за дверью. Я слышал каждое твое слово, мама. Про «страшилище». Про «жирную». Про то, как ты хочешь продать мою мастерскую. Про то, что я для тебя лишь кошелек и инструмент.
Лицо Валентины посерело.
— Ты не так понял… Это шутка… Мы с Ларисой…
— ХВАТИТ! — Игорь не кричал, но его тон заставил обеих женщин вжаться в стулья. — Хватит врать. Всю жизнь. Всю мою жизнь ты врала. Ты манипулировала отцом, теперь мной. Но сегодня концерт окончен.
Он достал из кармана конверт.
— Ты хотела документы? Вот они.
Глаза Валентины снова зажглись надеждой. Она подумала, что он всё равно сломался, что привычка подчиняться сильнее.
— О, сынок, ты мудрый мальчик…
Игорь бросил конверт на стол.
— Открой.
Валентина дрожащими руками разорвала бумагу. Достала лист. Пробежала глазами. Её руки затряслись так, что лист выпал.
— Что это? — прохрипела она. — Уведомление о расторжении? О выселении? Игорь, что это значит?!
— Это значит, мам, что квартира, в которой мы сейчас находимся, принадлежит мне. Ты забыла? Отец оформил её на меня перед смертью, чтобы ты не проиграла её в долги или не подарила очередным «подругам». Я разрешал тебе здесь жить. Я оплачивал счета. Я давал тебе деньги.
Игорь подошел к Карине и взял её за руку. Его пальцы были теплыми.
— Но в этом документе сказано, что я продаю эту квартиру. Сделка уже зарегистрирована. Новые владельцы въезжают через неделю.
— Ты… ты выгоняешь родную мать на улицу?! — взвизгнула Лариса.
— Нет, — спокойно ответил Игорь. — У матери есть своя «однушка» на окраине, которую она сдает квартирантам и деньги кладет себе в карман, скрывая это от меня. Вот туда она и переедет. Квартирантов я уже предупредил, они съезжают завтра.
Валентина осела на стул, хватаясь за сердце, но Игорь даже не дернулся.
— Спектакль с сердцем не пройдет.
— Игорь, сынок, ты не можешь… Из-за этой?! — она ткнула пальцем в Карину.
— Не смей называть её «этой». Это — моя жена. Моя семья. А ты… ты просто токсичная родственница, которая потеряла право называться матерью.
Игорь повернулся к Ларисе:
— А вам, гражданка, лучше проваливать. Прямо сейчас. Иначе я вспомню про тот долг, который вы брали у моего отца десять лет назад и «забыли» отдать. Расписка у меня сохранилась, сума накопилась приличная, отрабатывать будете вечно.
Лариса схватила сумочку и, не прощаясь, выскочила из квартиры.
***
Прошло три месяца.
Район на окраине города был серым и унылым. Здесь не было ресторанов, только «наливайки» и сетевые магазины эконом-класса. В однокомнатной квартире на первом этаже, где пахло сыростью и жареным луком от соседей, сидела Валентина.
Она постарела лет на десять. Роскошная укладка сменилась неряшливым пучком. Дорогой халат — застиранной футболкой.
Телефон молчал. Вернее, он работал, но никто не звонил. Лариса испарилась, как только поняла, что с Валентины больше нечего взять. Другие «подруги» тоже отсеялись, когда узнали, что «богатый сынок» перекрыл кран.
Валентина подошла к окну. Вид на мусорные баки.
Она пыталась звонить Игорю. Сначала требовала, угрожала судом (хотя идти было не с чем), потом умоляла, давила на жалость.
Ответ был один: черный список.
Она пыталась прийти в мастерскую. Там стояла новая, стальная дверь и камеры. Охранник вежливо, но твердо выпроводил её, сказав:
— Игорь Сергеевич распорядился посторонних не пускать.
— Я МАТЬ! — кричала она.
— У Игоря Сергеевича на сколько я знаю нет матери, — ответил охранник. — У него есть семья: жена и сестра. Кстати, они ждут ребенка.
Это добило её. Жанна? Её дочь Жанна, которая жила в другом городе и редко общалась, теперь, оказывается, была в курсе всего и поддержала брата. А внук… она даже не узнает его имени.
Валентина села на скрипучий диван.
«Ты просто страшилище», — эхом прозвучали её собственные слова в голове.
Она поняла, что страшилище — это она сама. Она своими руками, своей жадностью и злобой уничтожила всё светлое, что было в её жизни.
В дверь позвонили. Валентина встрепенулась. Может, Игорь? Может, он одумался? Приполз с извинениями? Принес денег?
Она бросилась к двери, распахнула её.
На пороге стояла тучная женщина в грязном фартуке — соседка сверху.
— Слышь, соседка, у тебя сотка до получки не будет? Трубы горят.
Валентина посмотрела на неё, потом на свою обшарпанную прихожую.
— НЕТ! — заорала она и захлопнула дверь.
Игоря не будет. Никто не придет. Вердикт был вынесен и приведен в исполнение. Её наказание — это она сама, наедине со своей желчью, в четырех стенах, до самого конца.
А в другом конце города, в теплой, пропахшей деревом и лаком мастерской, Игорь бережно покрывал лаком деку новой виолончели. Рядом сидела Карина, поглаживая округлившийся живот, и с улыбкой наблюдала, как муж работает. Они были счастливы. И в этом счастье не было места ни страху, ни предательству.
