— Ты собираешься брать трубку? Или мы будем слушать эту мелодию до утра?
Марина застыла с кисточкой в руке, не донеся её до фарфорового личика куклы. Вопрос прозвучал не столько с упрёком, сколько с усталой обречённостью. Виктор сидел над чертежом, сжимая в руке цанговый карандаш. Он не поднимал головы, хотя настойчивая трель телефона вибрировала, казалось, даже в столешнице.
— Я знаю, кто это, — тихо ответил он, аккуратно проводя линию будущего фасада. — И ты знаешь.
— Именно поэтому и нужно ответить, Витя. Нельзя прятать голову в песок вечно.
Виктор отложил инструмент. В его движениях не было резкости, только тяжесть. Он смотрел на экран смартфона, где высвечивалось одно короткое имя, вызывающее у него нервный тик. Елена. Сестра. Человек, который умел превращать любой спокойный вечер в катастрофу.
Он нажал на зелёную кнопку, сразу отодвигая трубку от уха.
— Витя! Ну почему ты вечно не отвечаешь?! — голос сестры был пронзительным, визгливым, требующим немедленного внимания. — У меня новости! Я еду к вам!
— Лена, сейчас десять вечера, — Виктор старался говорить ровно, хотя внутри уже начинала закипать привычная горечь. — Куда ты едешь? Зачем?
— Как это — зачем? К брату! Я уже в такси. Встречай, через двадцать минут буду. И приготовьте поесть, я с утра крошки во рту не держала, всё на нервах, всё на нервах!
Связь оборвалась. Виктор медленно положил телефон на край стола, покрытого слоем древесной пыли и обрезками картона. Он посмотрел на Марину. В её глазах читалось понимание, смешанное с тоской. Их маленький, уютный мир, который они строили годами, снова был под угрозой.
— Она едет, — констатировал он.
— Надолго? — спросила жена, возвращаясь к росписи кукольных глаз.
— Лена никогда не приезжает ненадолго, Марина. Она приезжает, пока не выпьет всё до дна.
Виктор создавал архитектурные макеты. Это была работа для людей с бесконечным терпением: вырезать крошечные окна из пластика, клеить миниатюрные деревья, возводить города, которые умещались на одном столе. В его мастерской всегда царил запах клея «Момент» и свежей стружки. Здесь было тихо. Марина, занимавшая соседнюю комнату, делала коллекционных кукол. Их квартира напоминала музей тишины и кропотливого труда.
Елена была ураганом, который влетал в этот музей и сносил экспонаты.
Она появилась через полчаса, внося с собой запах тяжёлых, сладких духов и уличной сырости. Два огромных чемодана на колёсиках с грохотом переехали порог. Елена, полная, рыхлая женщина тридцати пяти лет, с ярким, плохо наложенным макияжем, скинула пальто прямо на пол прихожей.
— Господи, какой этаж, пока доберёшься — состаришься! — выпалила она вместо приветствия, чмокнув Виктора в щеку влажными губами. — Маринка, привет! Ты всё со своими страшилищами возишься?
Марина вышла из комнаты, вытирая руки тряпкой. Она была полной противоположностью золовке: худенькая, собранная, немногословная.
— Здравствуй, Лена. У кукол есть имена, и это не страшилища, а коллекционные экземпляры.
— Ой, да брось ты, жуть одна, глаза как у покойников, — отмахнулась гостья, проходя в кухню не разуваясь. Грязь с её ботинок тут же отпечаталась на светлом ламинате. — Витя, ставь чайник! И что там у вас поесть? Я же говорила, голодная как волк.
Виктор молча поднял пальто сестры, повесил его на вешалку. Затем взял тряпку и вытер следы обуви. Это было привычное действие: убирать за ней. Он делал это всю жизнь. Сначала убирал разбросанные игрушки, потом решал проблемы с учителями, потом оплачивал её кредиты.
Родители вложили в Елену всё, что у них было, и даже то, чего не было. Она была поздним ребёнком, «солнышком», которому позволялось всё. Виктор, старше её на десять лет, был для родителей скорее ресурсом, помощником, вторым отцом, но никак не объектом такой же слепой любви. Когда родителей не стало, эта эстафета перешла к нему автоматически. «Не бросай Леночку, она пропадёт», — шептала мать в гериатрическом отделении, сжимая его ладонь сухой, горячей рукой. И он обещал.
На кухне Елена уже хозяйничала в холодильнике.
— Слушайте, у вас шаром покати! — возмутилась она, доставая банку с домашним паштетом. — Одни овощи да какие-то баночки. Нормальной колбасы нет?
— Мы не едим колбасу, — спокойно ответил Виктор, входя следом. — Лена, давай сразу к делу. Почему ты с чемоданами?
Елена плюхнулась на стул, который жалобно скрипнул под её весом, и вскрыла банку паштета, даже не спросив разрешения.
— А я квартиру сдала, — заявила она с набитым ртом. — На год. Деньги мне нужны, Витя. Долги, знаешь ли. Кредит за шубу, помнишь? Ну и на жизнь не хватает. Работы нормальной нет, везде требуют пахать как лошадь, а платят копейки.
Виктор и Марина переглянулись.
— И где ты планируешь жить этот год? — осторожно спросила Марина, хотя ответ был очевиден.
— Ну как где? У вас! — Елена искренне удивилась вопросу. — Места много, детей у вас всё равно нет, комната пустует. Будем жить одной семьёй! Весело же!
Виктор почувствовал, как внутри начинает нарастать холодный ком.
— Лена, мы обсуждали это, — твёрдо сказал он. — Ты не можешь просто так переехать к нам. У нас работа, нам нужна тишина. Ты могла хотя бы спросить.
— Спросить? У родного брата? — Елена отложила вилку, её лицо скривилось в гримасе обиды. — Вот так, да? Мать в могиле перевернулась бы, если бы слышала! Ты меня выгоняешь? На улицу?
Это был её коронный приём. Манипуляция мёртвыми. Виктор знал этот сценарий наизусть, но каждый раз он пробивал брешь в его защите.
— Никто тебя не выгоняет прямо сейчас, — устало сказал он. — Но год — это невозможно. Неделя. Пока не найдёшь комнату.
— Неделя?! — возмутила Елена. — Да ты с ума сошёл! Я деньги жильцов уже потратила, я долги раздала! Мне не на что снимать!
*
Прошел месяц. Это был месяц ада.
Тишина покинула дом Виктора и Марины. Елена вставала поздно, в час дня, и сразу включала телевизор. Она смотрела бесконечные ток-шоу, где люди орали друг на друга, и комментировала происходящее вслух, перекрикивая ведущих.
Она не мыла за собой посуду. В раковине постоянно громоздились горы грязных тарелок с засохшими остатками еды. Она пользовалась дорогой косметикой Марины без спроса, оставляя открытые тюбики и баночки в ванной, где они засыхали и портились.
Но хуже всего было её отношение к их труду.
Однажды Виктор зашёл в мастерскую и увидел, что Елена положила свой мокрый зонт прямо на макет жилого комплекса, над которым он работал три недели. Картон размок, линии поплыли. Макет был испорчен.
— Лена! — его крик тогда впервые за долгие годы сотряс стены. — Ты что наделала?!
— Ой, ну подумаешь, картонки, — фыркнула она, даже не оторвавшись от телефона. — Склеешь новые. Чего орать-то? Нервный ты стал, Витя. Это всё от твоей работы сидячей.
Марина старалась не вмешиваться, чтобы не провоцировать конфликты, но Елена словно специально искала повод задеть невестку.
— Ты бы хоть накрасилась, — говорила она Марине за завтраком, разглядывая её лицо без косметики. — А то Витька скоро на молодых заглядываться начнёт. Мужики любят глазами. А ты вся серая какая-то, молью прибитая.
— Мне нравится, как выглядит моя жена, — резко отвечал Виктор.
— Ой, да вы два сапога пара, унылые. Скучно с вами.
В тот вечер, когда терпение Виктора дало окончательную трещину, Елена привела гостью. Это была её новая подруга, Лариса — женщина с громким голосом и цепким взглядом, одетая в леопардовую блузку. Они сидели на кухне, пили вино, которое Виктор хранил для годовщины свадьбы, и громко смеялись.
Было уже за полночь. Виктору нужно было сдавать срочный заказ утром, он не спал вторые сутки, пытаясь восстановить испорченный макет. Марина, измученная головной болью, лежала в спальне, накрыв голову подушкой.
Виктор вошёл на кухню. Вид пустой бутылки коллекционного вина на столе стал первой каплей. Второй каплей стал пепел от сигарет, который женщины стряхивали прямо в блюдце из старинного сервиза Марины.
— Праздник окончен, — сказал Виктор. Его голос был тихим, но в нём звучала вибрация натянутой струны. — Лена, твоей подруге пора домой.
— Чего? — сестра повернула к нему красное, одутловатое лицо. — Витя, не будь занудой! Мы только начали общаться! Лариска, не слушай его, он у меня подкаблучник. Это всё его грымза настроила.
Лариса хихикнула, оценивающе оглядывая Виктора.
— Витя, ну посиди с нами, расслабься, — протянула она.
— ВОН, — произнёс Виктор.
— Что ты сказал? — Елена встала, уперев руки в бока. — Ты кого гонишь? Это мой дом тоже! Я здесь прописана была когда-то!
— Ты выписалась пятнадцать лет назад, когда получала квартиру родителей, — напомнил Виктор. — Лена, я прошу по-хорошему. Пусть она уйдёт. И выключи музыку. Марина пытается уснуть.
— Ах, Марина! — Елена всплеснула руками. — Святая Марина! Царица, блин, недоделанная! Да кому она нужна, твоя Марина? Пустоцвет! Детей родить не может, сидит со своими куклами, впала в детство! Ты бы лучше себе нормальную бабу нашёл, а не эту выдру сушёную!
*
Что-то щёлкнуло в голове Виктора. Это был не звук, а ощущение — будто лопнул трос, удерживающий огромный груз. Он не почувстЭто была ледяная ясность.
Он шагнул к сестре. В его глазах не было больше той братской мягкости, которой она помыкала десятилетиями.
— Что ты сказала? — переспросил он почти шёпотом.
— Что слышал! — Елена, почувствовав кураж перед подругой, решила идти до конца. — Жена твоя — убожество! Она тебя из семьи увела, настроила против меня! Если бы не она, ты бы мне денег дал, и я бы здесь не торчала! Это всё она, стерва бесплодная…
Виктор действовал рефлекторно, быстро и страшно. Он не стал больше говорить. Он схватил со столешницы тяжелую пластиковую разделочную доску — первое, что попалось под руку — и с грохотом ударил ею плашмя о стол, прямо перед носом Ларисы. Та взвизгнула и подпрыгнула.
— ВОН отсюда! — заорал Виктор. — Обе! Считаю до трёх!
— Ты что, больной? — Елена попятилась, впервые испугавшись взгляда брата. — Ты на кого орёшь? Я твоя сестра!
— Ты мне не сестра! — Виктор швырнул доску в раковину. Он схватил Елену за плечо, его пальцы, привыкшие к тонкой работе, стиснули её руку как стальные клещи. — Ты паразит! Ты пила кроь из родителей, теперь пьёшь из меня! Хватит!
Он потащил её в коридор. Елена упиралась, пытаясь ударить его свободной рукой, верещала:
— Убери руки! Маньяк! Помогите! Лариса, звони в полицию!
Марина вышла из спальни, бледная, испуганная, но не проронившая ни слова. Она видела лицо мужа и понимала: останавливать его нельзя.
Виктор втолкнул Елену в прихожую. Она споткнулась о собственные ботинки.
— Ты никто! Тряпка! — визжала Елена, брызгая слюной. — Подстилка Маринина! Я тебя засужу! Ты мне должен! Мать говорила…
Звук пощёчины был сухим и коротким. Голова Елены мотнулась в сторону. Она замолчала, открыв рот, хватая воздух. Это было немыслимо. Витя — и ударил?
— Не смей. Упоминать. Мать. — Виктор чеканил слова, тяжело дыша. — Одевайся.
Елена опомнилась и бросилась на него с кулаками, пытаясь вцепиться в лицо длинными ногтями.
— Ах ты, тварь! Да я тебя…
Виктор перехватил её руки. Он не был бойцом, но он был мужчиной, который занимался конструированием каркасов. Силы в его руках было достаточно. Он встряхнул её так, что у неё клацнули зубы.
— Я сказал — ВОН! — Он толкнул её к двери, затем схватил один чемодан и просто вышвырнул его на лестничную площадку.
Половина вещей вывалилась: трусы, кофты, косметика покатились по бетонным ступеням. Лариса, прижав сумочку к груди, мышью проскользнула мимо Виктора в открытую дверь, боясь, что следующим полетит не чемодан, а она сама.
Виктор вытащил второй чемодан, открыл его, сгреб с вешалки пальто сестры, запихал внутрь как попало и вышвырнул следом.
— И чтобы духу твоего здесь не было, — рявкнул он и захлопнул дверь.
Он стоял в коридоре, глядя на закрытый замок. Его грудь ходила ходуном. Руки, которые создавали шедевры архитектуры, теперь болели от напряжения.
За дверью слышались вопли Елены. Она колотила в дверь ногами, проклинала их род, обещала сжечь квартиру. Потом голоса стали удаляться.
Марина подошла к мужу и молча обняла его сзади, прижавшись щекой к его спине.
Елена сидела на краешке стула в маленькой кофейне, размазывая тушь по щекам. Рядом сидела Лариса, нервно поглядывая на часы.
— Ты представляешь? — рыдала Елена. — Родную сестру! Ударил! Выгнал как собаку! Это всё она, эта ведьма! Околдовала его!
— Лен, успокойся, — Лариса говорила сухо, без прежней теплоты. — Ты же говорила, что у него свой бизнес, что он богатый. А он какой-то психопат.
— Да у него денег куры не клюют! Просто он жмот! Слушай, Ларис, — Елена вытерла нос салфеткой, — мне сегодня переночевать негде. Поехали к тебе? Я на пару дней, пока с квартирантами разберусь.
Лариса отвела взгляд.
— Ой, Лен, ты знаешь… У меня же муж возвращается завтра из рейса. Он не любит гостей. И мама болеет, приезжает на обследование… Вообще никак. Извини.
Елена опешила.
— Но мы же подруги! Куда мне идти? Ночь на дворе!
— Ну, ты же говорила, у тебя квартира есть, — Лариса встала, закидывая сумочку на плечо. — Вот езжай туда. Разберёшься. Всё, давай, мне бежать надо.
Лариса ушла, даже не оплатив свой кофе. Елена осталась одна. Обида жгла внутренности раскалённым железом. Все они — предатели. И Витька, и Лариска.
«Ничего, — зло подумала Елена. — Я вам устрою. Я сейчас поеду к себе. Вышвырну этих арендаторов к чёртовой матери. Скажу, форс-мажор. Имею право, я собственница!»
Она вызвала такси, потратив последние деньги с карты. Два чемодана, из которых торчали рукава блузок, с трудом влезли в багажник.
Подъехав к своему дому — старой панельной девятиэтажке — она почувствовала прилив уверенности. Это были её стены. Здесь она будет диктовать условия.
Она поднялась на лифте, таща чемоданы. Подошла к двери, вставила ключ. Ключ вошёл в скважину, но не повернулся. Елена надавила — бесполезно. Она подергала ручку. Закрыто.
Елена нажала на звонок и держала палец, не отпуская.
Через минуту дверь распахнулась. На пороге стоял огромный, квадратный мужчина в майке. За его спиной виднелась такая же крупная женщина и двое детей-подростков.
— Чего надо? — басом спросил мужчина.
— Это моя квартира! — взвизгнула Елена. — Открывайте! Я хозяйка! У меня ключи не подходят! Вы что, замки сменили?!
— А, хозяйка, — мужчина усмехнулся, не делая попытки пропустить её. — Да, сменили. Предыдущий замок заедал.
— Я требую, чтобы вы немедленно съехали! — Елена попыталась протиснуться мимо него, но наткнулась на живую скалу. — У меня обстоятельства! Я расторгаю договор!
Мужчина достал из тумбочки, что стояла в коридоре сложенный лист бумаги.
— Ничего ты не расторгаешь, гражданочка. Мы договор подписывали? Подписывали. Там пункт есть — без права досрочного выселения со стороны арендодателя в течение года. Штраф — возврат двойной суммы. Деньги есть?
Елена застыла. Денег не было. Она спустила предоплату за год на погашение кредитов, новую одежду и гулянки, рассчитывая прожить у брата на всём готовом.
— У меня нет денег, но мне негде жить! — закричала она, переходя на истерику. — Пустите меня в мою комнату! Я просто поживу с вами!
— Еще чего, — фыркнула женщина за спиной мужика. — У нас двое детей, нам сумасшедшие соседки не нужны. Иди отсюда. У нас всё по закону, договор нотариальный, ты сама настояла.
— Пустите! — Елена бросилась на мужчину, пытаясь расцарапать ему лицо, как недавно брату.
Мужчина просто выставил вперёд огромную ладонь, упёрся ей Елене в лоб и легонько толкнул. Елена отлетела к противоположной стене подъезда, больно ударившись спиной.
— Вали отсюда, — спокойно сказал мужчина. — Ещё раз придешь — с лестницы спущу. Вместе с барахлом.
Дверь захлопнулась. Щёлкнул замок.
Елена осталась стоять в грязном подъезде. Мимо пробежала кошка. Где-то этажом выше плакал ребёнок. Она села на свой растерзанный чемодан.
Она достала телефон. Набрала Виктора — «Абонент недоступен». Набрала Марину — «Аппарат абонента выключен». Набрала Ларису — длинный гудок, сброс, потом «Занято». Её заблокировали. Елена сидела в полумраке, вдыхая запах чужой жареной картошки и старой известки. Она была одна. Впервые в жизни ей некому было звонить, не на кого кричать и некого обвинять, кроме закрытой железной двери. Но даже сейчас, дрожа от холода, она думала не о том, что натворила, а о том, как несправедлив к ней мир и как жестоко с ней обошлась судьба в лице ненавистной Марины.
Она не была раскаявшейся грешницей. Она была просто злой, одинокой женщиной на чемодане в чужом подъезде собственного дома.
