Ника хохотала так, что заваливалась набок прямо на ковре, и приходилось ловить её за круглый живот. Юля щёлкнула застёжкой комбинезона, поймала вторую ножку, поймала третью — нет, третьей не было, просто ребёнок вертелся как заводной. Часы на стене показывали половину седьмого.
— Ника, мы идём гулять или мы идём бороться? — спросила Юля, придерживая дочь за пятку.
— Гуять! — сообщила Ника и лягнулась.
— Гулять так гулять. Только сначала шапка, потом слава.
Вечер был расписан по минутам, как партитура: ужин, сборы, сорок минут по кругу вдоль тополей, ванна, книжка, сон. Сергей появится ближе к девяти, а если у брата затянется — то и позже. Так было последние полгода, и Юля давно перестала греть ужин к семи.
Она заглянула в гостевую комнату, где на стремянке лежал шпатель. Половину стены она уже вывела в ровный тёплый песок, вторая ждала своей очереди. Ремонт этот Юля начала одна, потому что Сергей однажды сказал: «Некогда».
— Некогда — это очень удобное слово, — сказала она вслух Нике. — Короткое, а закрывает собой целую жизнь.
— Ва-ва, — согласилась Ника.
Звонок в дверь раздался, когда Юля уже надевала куртку. На пороге стояла Тамара Петровна — в пальто, с пакетом, с лицом человека, который приехал не просто так. Отношения у них были нормальные: пару лет назад спорили из-за прогулок и режима, но спор давно выдохся.
— Юленька, я на минуточку! Гуляете? Я вам печенье привезла, детское, без сахара.
— Проходите. Ника, кто пришёл?
— Баба! — заорала Ника и обняла ботинок.
Тамара Петровна села в кресло, не снимая пальто, и начала издалека — с погоды, с цен, с того, что Артём похудел на восемь килограммов.
— Ребята выдохлись, Юль. Заказов набрали, а рук нет. Дашка на объекте с утра до ночи, я сама клиентов ищу — представляешь, я, в моём возрасте, по телефону уговариваю людей!
— Представляю. Это, кстати, тяжелее, чем таскать мешки.
— Вот! Вот ты понимаешь! А ты же умеешь. Ты ж у нас язык подвешен, ты же людям что угодно объяснишь красиво. И в интерьерах разбираешься.
— Тамара Петровна, вы сейчас будете хвалить меня ещё минуты три, а потом скажете главное. Давайте сэкономим три минуты.
Тамара Петровна засмеялась смущённо и поправила ремешок сумки.
— Нам бы тебя. Хоть на полдня. Ты бы клиентов вела, а мы бы дышать начали.
— А Ника в это время где дышит?
— Ну… придумали бы что-нибудь.
— «Придумали бы» — это не план, это гороскоп. У меня дочь, а не хомяк, которого можно на неделю оставить с полной поилкой.
— Юль, я же по-хорошему.
— И я по-хорошему. Просто по-хорошему и с «нет».
Тамара Петровна вздохнула, потрепала Нику по макушке, забрала пустой пакет и ушла. В подъезде было слышно, как она долго нащупывает ногой ступеньку.
Юля вывела коляску и сорок минут катила её вдоль тополей, считая фонари. Ника тыкала пальцем в каждую собаку. Разговор не выходил из головы, но паники в нём Юля не чувствовала — только знакомую формулу: «нам нужны руки, и мы знаем, где взять бесплатные».
Сергей пришёл в двадцать минут десятого, снял ботинки, прошёл, поел молча. Юля мыла посуду, вытирала стол, слушала, как он стучит вилкой.
— Ника спит? — спросил он.
— Спит. Полчаса просила «папу», потом сдалась.
— Я работал.
— Я не в претензии. Я констатирую.
Сергей отодвинул тарелку, вытер рот и посмотрел на неё так, будто собирался объявить результаты голосования.
— Мы с матерью решили: ребёнка в интернат, тебя — к брату на работу.
Юля выключила воду. Вытерла руки о полотенце, повесила его ровно, за уголок.
— Повтори, пожалуйста. Медленно. Я хочу насладиться формулировкой.
— Что тут непонятного? Круглосуточный сад, ясли, интернат — мне без разницы, как это называется. Там режим, там воспитатели, там дети. А ты выходишь к Артёму. Всё.
— Вот прямо «всё»? Даже без «пожалуйста»?
— Юля, не начинай.
— Я не начинаю, я уточняю. Ты сейчас сдал двухлетнего ребёнка в камеру хранения, чтобы освободить рабочую единицу. Это не решение, это логистика.
— Ты передёргива… ты преувеличиваешь! — Сергей повысил голос и тут же оглянулся на детскую. — Дети в садах растут, и ничего!
— В садах — днём. С мамой — вечером. А ты предлагаешь ей ночевать среди чужих людей, чтобы твой брат закрыл смету.
— Это и мой брат, и моя семья!
— А Ника чья? Соседская?
Юля взяла телефон со стола, нашла номер и нажала вызов. Гудки пошли на громкой связи.
— Ты кому звонишь? — насторожился Сергей.
— Илье. Он же у нас тоже рабочая единица.
— Алло, тёть Юль? — раздался бодрый голос.
— Илья, привет. Один вопрос, короткий. У тебя сын, ему сколько, полтора?
— Год и восемь.
— Ты готов сдать его в круглосуточный интернат, чтобы твоя жена вышла на объекты к Артёму? Это не шутка, это официальное семейное предложение.
Пауза была такая, что стало слышно, как у Ильи работает телевизор.
— Э-э… чего? Тёть Юль, вы это серьёзно сейчас?
— Абсолютно. Мне вот только что предложили ровно это.
Сергей рванулся через стол, выхватил телефон и сбросил вызов. Потом покрутил пальцем у виска.
— Ты нормальная вообще?! Зачем ты его втягиваешь?!
— Я не втягиваю. Я проверяю, как ваша идея звучит, когда её произносят не про моего ребёнка. Знаешь, отлично звучит. Прямо как шутка, только никто не смеётся.
— Это другое дело!
— Конечно, другое. Своё — родное, чужое — расходник.
— Юля, ты выйдешь на работу.
— Нет. Дочь я не отдам никуда, а к Артёму за спасибо и «мы же свои» я не пойду. Я умею считать, и мне не нравится результат.
Сергей схватил телефон, ушёл в комнату и через минуту уже говорил в трубку — громко, зло, не стесняясь:
— Артём, отказалась. Да. Наотрез. Ну а я что сделаю?! Ну да, поговорю ещё.
Юля домыла последнюю ложку и погасила свет. Ника во сне перевернулась и обняла зайку.
Утром Тамара Петровна приехала снова — с сумкой, с яблоками, с интонацией парламентёра.
— Юленька, я подумала ночью. Ну ты пойми, ей же всё равно, где быть, она маленькая. Она даже не запомнит! А твои навыки пропадают. Ты же людей уговаривать умеешь как никто.
— Умею. Смотрите, прямо сейчас применяю: не поеду.
— Ну хоть на месяц!
— Тамара Петровна, «маленькая, не запомнит» — это самая опасная фраза в русском языке. Под неё можно списать что угодно, вплоть до целого детства.
— Ты жестокая.
— Я последовательная. Это часто путают.
— Артём же родной!
— Родной. И я его уважаю: работает как вол. Но он построил свою фирму по принципу «набрать родню, потому что родня не подведёт и не спросит про деньги». Это не команда, это семейный подряд с бессрочной трудовой повинностью.
— Тебя никто не заставляет бесплатно…
— Ага. Мне заплатят «когда пойдут заказы». Я эту песню слышала, у неё три куплета и ни одного припева.
Тамара Петровна поднялась, обиженно застегнула пальто и ушла, поджав губы. Ника помахала ей вслед.
Вечером Юля дождалась мужа и спросила буднично, между делом:
— Дай, пожалуйста, тысячи три. Завтра скидка на бытовую химию, порошок кончается, и Нике нужен гель.
Сергей не спеша убрал телефон в карман.
— Нет.
— В смысле «нет»?
— В прямом. Не хочешь работать — не будет денег. Захочешь есть — сама найдёшь способ заработать.
— Понятно.
— Что тебе понятно?
— Всё, Сергей. Ты только что перевёл нашу семью на хозрасчёт. Хорошо. Я тоже умею в бухгалтерию: нет денег — нет продуктов. Нет продуктов — нет завтрака и ужина. Соблюдаем баланс.
— Ты меня голодом морить будешь?! — он даже привстал.
— Я тебя не буду морить. Я просто перестану оплачивать твою еду из своих запасов. Разница между «морить» и «не спонсировать» — примерно как между «выгнать» и «не носить на руках».
— У тебя заначки, я знаю!
— Знаешь. И они мои. Ты сейчас очень удивишься, но деньги, которые я откладывала, пока получала бонусы, — они не общие, они мои. Как твоё «некогда».
Так началась тихая война. Сергей уходил в семь, приходил в десять, ел то, что покупал сам, и демонстративно оставлял пакеты на видном месте. Юля кормила Нику, доделывала стену в гостевой, считала остаток: при её режиме экономии хватало месяцев на шесть.
В четверг заехала Кристина — с игрушечным медведем для Ники и с тактом взрослого человека.
— Я в курсе про подряд, — сказала она, глядя, как Юля шпаклюет угол. — Про интернат тоже слышала. Юль, я не буду его ругать, это твоя семья.
— И не надо. Мне не нужен адвокат, мне нужен свидетель.
— Свидетель чего?
— Того, что я не сошла с ума. Иногда, когда тебе двадцать дней подряд повторяют одно и то же, начинаешь думать: может, правда всё нормально, может, это я странная.
— Ты не странная. Ты просто первая, кто сказал «нет» вслух.
Юля усмехнулась и провела шпателем ровную полосу. Стена выходила красивая. 🎨
В субботу Тамара Петровна приехала на выходные, с сумками и планами на пироги. Сергей как раз собирался к брату, злой с самого утра: стол был пуст.
Он достал сковороду, разбил три яйца, шваркнул их на масло. Тамара Петровна замерла в дверях.
— Серёж, а чего это ты сам? Юля, ты не готовила?
— Не готовила, — спокойно сказала Юля, вытирая Нике подбородок. — И не буду.
— Это ещё почему?
— Потому что ваш сын объявил мне финансовый бойкот. Денег нет ни на продукты, ни на дочку, ни на коммуналку. Он платит только за себя. Я, соответственно, готовлю только за себя и за Нику.
Тамара Петровна повернулась к сыну так резко, что чуть не смахнула сумку.
— Серёжа? Это правда?
— Правда! И не дам, пока она не выйдет к Артёму! — рявкнул он, переворачивая яичницу. — Пусть почувствует, откуда деньги берутся!
— Сынок, ну ребёнок же…
— Ребёнок не пропадёт! А она пусть подумает!
Он доел стоя, схватил куртку и уехал, хлопнув дверью так, что Ника вздрогнула и прижалась к маминой ноге.
Тамара Петровна опустилась на стул и долго молчала. Потом сказала тихо:
— Юль, ты не обижайся на него. Им сейчас тяжело с Артёмом. Может, правда выйдешь? Ну на полставочки?
— Тамара Петровна, давайте честно. Вопрос не в ставке. Вопрос в том, что меня не просят — мной распоряжаются.
— Он же мужчина, он нервничает.
— Он не нервничает, он торгуется. И ставит на кон мою дочь.
— Юля!
— Смотрите список. С Никой он не занимается: за месяц ни одной прогулки, ни одной книжки. По дому — ноль, я даже стену в гостевой сама вывела. Денег не даёт принципиально. В отпуск не собирается третий год. Скажите мне честно, как женщина женщине: зачем он нужен?
— Он муж!
— Это статус, а не функция. Статус меня не кормит, с ребёнком не сидит и обои не клеит.
Тамара Петровна поджала губы, но глаза у неё были растерянные.
— Ты жёсткая стала.
— Я не стала. Я всегда такой была, просто раньше не было повода. Я, между прочим, никогда ничего не терпела годами. Я не коплю обиды, я закрываю вопросы.
— Он остынет.
— Он не остынет, он привыкнет. Это разные глаголы.
Вечером Сергей вернулся, взвинченный после разговора с матерью по телефону, и с порога пошёл в наступление.
— Ты ябеда! Ты моей матери жалуешься! Это отвратительно, слышишь?! Мужиков за спиной обсуждать!
— Я не жаловалась. Я ответила на вопрос «почему нет завтрака». Хочешь, в следующий раз совру? Скажу, что плита сломалась и я забыла, как выглядит сковорода.
— Не паясничай!
— Сергей, я устала. Один вопрос, и я пойду спать. Ты хочешь семью?
Он сорвался на такой высокой ноте, что стало почти смешно:
— Не такую! Не такую, где жена мужа не понимает! Где она упирается, как баран, и всех подставляет! Мне не нужна семья, в которой я прошу, а меня посылают!
Юля кивнула. Медленно, будто ставила галочку в списке.
— Хорошо. Работа так работа.
Сергей выдохнул, расправил плечи и сразу схватился за телефон.
— Артём! Слышь, договорились! Она согласилась! Да! Да я ж говорил, что дожму! Она клиентов уболтает, у неё язык — как бетономешалка, всё перемелет! 😎
Юля ушла в детскую, поправила Нике одеяло и постояла у кроватки. План был готов ещё в среду. Оставалось только позвонить в одно место и заказать машину.
В воскресенье в 14:50 Юля набрала номер.
— Тамара Петровна, добрый день. Подъезжайте, пожалуйста, к вашему дому к четырём.
— Зачем? Что-то с Никой?
— С Никой всё отлично. Просто будьте у подъезда в четыре.
— Юленька, это по работе? Мы клиента обсудим?
— В некотором роде.
Ровно в шестнадцать ноль-ноль Тамара Петровна вышла из такси у своего подъезда. У бордюра стояла грузовая «Газель» с открытым кузовом, рядом двое мужчин в перчатках вытаскивали кресло. Юля стояла чуть в стороне, с Никой на руках.
— Юля! Что это?! — Тамара Петровна прижала сумку к груди.
— Это ваш сын. Точнее, его вещи. Он вчера сказал, что семья ему не нужна — не такая, как есть. Я подумала и решила: возвращаю туда, откуда взяла.
— Ты что несёшь?!
— Диван — его, покупали до брака, я на него не претендую. Два кресла. Шкаф разобрали, дверцы отдельно. Три сумки личных вещей, коробка с инструментами, зимняя куртка. Всё по описи.
— Ты не имеешь пра… — Тамара Петровна задохнулась. — Ты не смеешь!
— Уже смею. Тамара Петровна, я не кричу, не рыдаю и не устраиваю сцен. Я просто исполняю его волю. Он попросил не такую семью — я не могу дать ему другую, но могу дать свободу. Бесплатно, с доставкой.
— Занесите обратно! Куда я его дену?!
— Хотите — занесём в квартиру, скажите куда. Не хотите — оставим у подъезда, соседи посторожат.
Тамара Петровна открыла было рот, но грузчики уже несли шкафные боковины. Юля повернулась к старшему бригады.
— Владимир, будьте добры: как выгрузите — сфотографируйте всё, что стоит, общим планом и по позициям, и пришлите мне. Чтобы потом не выяснялось, что пропала половина имущества.
— Сделаем, — кивнул тот.
— Юля, — уже тише сказала Тамара Петровна, — я же с ним говорила. Я ему сказала — уступи. А он уперся: жена обязана помогать.
— Вот именно. «Обязана». Не «попроси», не «давай посчитаем», не «спасибо». Обязана. Знаете, обязанность без благодарности всегда заканчивается вот такой машиной у подъезда.
— И что теперь?
— Теперь я поеду домой. Ника, помаши бабушке.
Ника подняла ладошку и старательно замахала. Тамара Петровна помахала в ответ — механически, глядя, как на асфальт ставят второе кресло.
В машине Юля пристегнула дочь, села вперёд и набрала мужа. Она не хотела, чтобы он узнал это от матери.
— Ну что, поехала знакомиться с Артёмом? — начал он бодро.
— Сергей, слушай спокойно. Замок я поменяла сегодня утром. Заявление на развод подано вчера, через сайт, с записью на приём. Твои вещи — у подъезда твоей матери, всё до последнего шурупа, фотографии тебе пришлют.
— Ты… что?!
— Квартира моя, куплена до брака, ты в ней даже не прописан. Через порог я тебя не пущу. Если решишь вскрывать дверь — я вызову наряд и напишу заявление о взломе, без сантиментов.
— Юля, стой…
— Уговаривать меня не нужно, я не в настроении для второго сезона. До свидания.
Она нажала отбой. Ника гукнула и потянулась к брелоку на зеркале.
Сергей стоял посреди объекта с телефоном в руке и не мог поверить, что это было сказано так буднично — как «купи хлеб». Через минуту позвонила мать: приезжай, забирай мебель, возьми Артёма, у подъезда люди ходят, стыдно.
К вечеру в его старой детской комнате нельзя было пройти. Диван встал на попа, кресла друг на друге, дверцы шкафа у стены, сумки в проходе. Сергей сидел в темноте на краю дивана и не отвечал никому.
Он не понимал, что не так. Ребёнку всё равно, где спать, она маленькая. Жена обязана помогать мужу. Брату сейчас тяжело, а значит, тяжело всем — это же элементарно.
Телефон дёрнулся. Сообщение от Ильи: «Дядь Серёж, завтра не выйду. И это не обсуждается. Жена тоже не выйдет. Я как про интернат услышал — у меня в голове щёлкнуло. Мы так не хотим».
Через десять минут позвонил Артём, и голос у него был чужой, задыхающийся:
— Серёг, Дашка сказала, что всё. Уходит с объектов. Говорит, я из семьи бригаду сделал, а из неё — бесплатную рабочую силу. Что ты натворил вообще?! Что вы там с матерью устроили?!
— Я?! Я ничего не устраивал!
— У меня три объекта и никого! Мать трубку не берёт! Ты понимаешь, что всё сыпется?!
Сергей отключился и опустил телефон на колено. Цепная реакция, вот как это называется. Одна упрямая женщина сказала «нет» — и посыпалось всё.
Виновата Юля. Только она. За то, что выгнала из трёхкомнатной. За то, что он сидит теперь в детской, среди собственного шкафа, разобранного на дощечки. За брата, за Илью, за Дашу, за мать, которая молчит за стеной.
А в это время в Юля вынула Нику из ванны, завернула в большое банное полотенце и понесла в детскую, целуя в мокрый лоб. Ника хихикала и пыталась поймать её за нос.
— Завтра доделаем стену, — сказала Юля. — Одну полосу и угол, и всё, красота.
— Каота! — согласилась Ника.
Она уложила дочь, включила ночник и села рядом на пол, прислонившись затылком к кроватке. В квартире было тихо и хорошо. Всё будет нормально — теперь точно будет. 🌙
