В новой трёшке ещё пахло ремонтом и свободой. Мебели почти не было: диван, детская кровать, два стула и коробки, поставленные одна на другую как башня. Вера сидела на полу и рулеткой мерила стену под будущий шкаф, а рядом её пятилетняя Ася раскладывала фломастеры веером.
— Мам, а море большое?
— Огромное, Ася. Больше, чем эта квартира и весь наш подъезд вместе с лифтом.
— А лифт туда влезет?
— Лифт нет. А мы влезем.
Телефон зазвонил, и Вера прижала его к плечу, не выпуская рулетку. Отец, Николай Игоревич, говорил громко и радостно, будто отчитывался о хорошо сделанной работе.
— Верочка, документы получила? На тебя всё оформлено, как договаривались?
— Получила, пап. Всё на меня. Олег сам так решил, я даже не просила.
— Правильный мужик. Деньги-то от дедова дома, тут по совести только так. Ну а ипотека — тю-тю, забыли слово.
— Забыли, — Вера засмеялась. — Я его теперь как заклинание из детских страшилок вспоминаю.
Она положила телефон на подоконник и потянулась так, что хрустнули лопатки. Полгода: продажа двушки, переезд, бумаги, коробки, ясли, простуды, снова коробки. Внутри жило одно желание — море, соль на коже и десять дней, когда никто ничего не требует.
В дверь позвонили. Ася побежала первой, крикнув «бабушка!», и не ошиблась. Тамара Петровна вошла, обвела глазами голые стены и сразу нашла, за что зацепиться.
— Ну и хоромы. Три комнаты на двоих взрослых. Люди в общежитиях с тремя детьми живут, а тут — гуляй, душа.
— Здравствуйте, Тамара Петровна. Тапки вот, слева. Мы, конечно, могли взять квартиру поменьше, но тогда где бы вы стояли с таким размахом мысли?
Олег ушёл забирать заказ, обещал вернуться через час. Тамара Петровна села на единственный стул с прямой спинкой, поставила сумку на колени и заговорила тем голосом, каким обычно объявляют дурные новости.
— Я слышала, вы на море собрались. Втроём. Билеты уже?
— Уже. И отель. И даже надувной круг в виде фламинго, Ася выбирала лично.
— Круг, значит. А Кристина моя четвёртый год без моря. Двое малых, одна как перст. Ей бы этот отпуск нужнее, чем вам.
— Нужнее — не значит «ваш». Мне вот тоже нужнее, чтобы у меня был шкаф, а не башня из коробок, но я же не иду к соседям за их шкафом.
Свекровь поставила сумку на пол и подалась вперёд. Голос у неё дрогнул и сразу пошёл вверх, как сорвавшийся ремень.
— Ты пойми, как женщина женщину! Ей тяжело! Она вечерами плачет, ты представляешь себе? А вы поедете там на песочке валяться!
— Представляю. Только слёзы — не платёжное поручение, Тамара Петровна. По ним не переводят деньги.
— Циничная ты! Вам бы отказаться от этой поездки один раз, один! И отдать Кристине. Она бы вас всю жизнь благодарила.
— Всю жизнь — это долго. У нас билеты на десять дней.
Свекровь вспыхнула, но взяла себя в руки и сменила тон на жалобный, тягучий.
— Верочка, ну она же мать. Одна с двумя. Ты сама мать, ты должна понимать.
— Понимаю. И именно поэтому напомню, откуда взялись эти деньги. Дом моего деда. Продал его мой отец, потому что он наследник. И отдал всё мне, до копейки. — Вера говорила ровно, без нажима, как будто читала прайс. — А теперь объясните мне, какое отношение ваша дочь имеет к наследству моего деда.
— Да при чём тут дед!
— При том, что дом строил он. Не Кристина, не вы и не я. И если уж делить его наследство, то очередь начинается с моего отца, а он свою очередь уже прошёл.
— Ах, вот как ты повернула! — Тамара Петровна встала, и стул качнулся. — Считаешь! Копейки считаешь, как торговка!
— Считаю. Считать — это не порок, это арифметика. Пороком становится, когда считают чужое.
— Ты Олега моего перекроила! Он раньше слова матери не забывал!
— Он и сейчас не забывает. Просто перестал их выполнять вместо мыслей.
Тамара Петровна схватила сумку, дошла до двери и обернулась. В её глазах стояло что-то похожее на изумление: она явно не рассчитывала на разговор, где ей будут отвечать.
— А почему мы должны перестраивать свою жизнь из-за детей вашей дочери? — поинтересовалась невестка, придерживая ей дверь. — Ася, попрощайся с бабушкой.
Дверь захлопнулась раньше, чем девочка успела выбежать в прихожую.
Через пятнадцать минут у Олега в кармане завибрировал телефон. Он стоял с коробкой в руках у машины и слушал, как в трубке нарастает знакомая волна.
— Олег, ты меня слышишь? Ты обязан помочь сестре!
— Слышу. Обязан кому?
— Мне! Ей! Она с двумя, а ты по морям! Или возьмите её с детьми с собой, или отдайте ей деньги за поездку. Так будет по-божески.
— По-божески — это когда просят. А когда требуют, это уже другой отдел.
— Не смей мне зубы заговаривать! Ты брат или кто?
— Брат. Не банк.
— Мать я тебе или пустое место?!
— Мать. Именно поэтому я не бросаю трубку, хотя очень хочется.
Вечером он поставил коробку в углу, сел на диван и рассказал всё жене. Вера слушала, скручивая изоленту в аккуратное колечко.
— Она уже была здесь, — сказала Вера. — Слово в слово. Отказаться от отпуска и отдать деньги.
— То есть мне она звонила уже с готовым текстом?
— С отрепетированным. Даже пауза в нужном месте.
Олег провёл ладонью по подбородку и негромко засмеялся.
— И что ты ответила?
— Что арифметика — не грех. И что дом строил мой дед, а не твоя сестра.
— Ты у меня чудо.
— Я у тебя человек с чемоданом. Чемодан, кстати, надо достать с антресолей, там сейчас живёт гирлянда и надежда.
Тамара Петровна пришла на следующий день, без звонка, ровно в семь. Она понимала: ещё сутки, и самолёт унесёт и семью, и деньги. Поэтому вошла уже не просить.
— Так. Я решила. Вы отдаёте деньги за путёвку Кристине, а летом, может, съездите куда-нибудь на автобусе.
Вера открыла рот, но Олег поднял руку — мягко, будто придержал дверь.
— Стой, я сам. — Он повернулся к матери. — Сядь, пожалуйста. Разложим по полочкам, раз мы сегодня в режиме решений.
— Что раскладывать! У сестры дети!
— У сестры был муж. Развод подала она сама, никто её не гнал. Уехала сама. Вернулась к тебе сама, и ты сама её пустила — я тебя об этом не просил и слова против не сказал.
— И что теперь, ей на улице жить?
— Нет. Жить у тебя. Но это твой выбор, а не наш долг. Дальше. Кристина могла бы давно устроиться, дети не младенцы. Она сидит на алиментах, которые её бывший, между прочим, платит без задержек, как часы.
— Ты сестру грязью?!
— Я сестру фактами. Разница есть. — Олег говорил спокойно, разжимая пальцы на колене. — Теперь про помощь. За шесть лет она нам не помогла ни разу — ни рублём, ни днём с Асей, ни звонком, когда мы вдвоём переносили эти коробки. А я ей на свадьбу дал двести тысяч. Немного, но дал, и обратно не спрашивал.
Тамара Петровна дёрнула плечом и заговорила громче, будто громкость заменяла аргумент.
— Так на то и родня!
— На то и родня, — согласился он. — Но родня — это круговое движение, а не воронка. Дальше. У Веры замечательные родители. Её отец получил наследство, продал дом своего отца и отдал деньги дочери. Мы закрыли ипотеку. Потом продали двушку без обременения и добавили — вот эти три комнаты, в которых ты сейчас сидишь на нашем единственном стуле.
— Значит, деньги есть!
— Есть планы. Мы хотим второго ребёнка. И дочь грезит морем полгода, у неё в тетради нарисовано двадцать медуз. И я не позволю никому менять планы моей семьи ради моей сестры и её детей. Это последнее предложение, оно без продолжения.
Вера подошла и встала рядом с мужем, положив руку ему на плечо. Тамара Петровна перевела взгляд с одного на другого, и голос её сорвался на визгливое.
— Жадные! Оба жадные! Она тебя за нитки водит, а ты, дурак, пляшешь!
— Тамара Петровна, если бы я водила его за нитки, я бы начала с вашего стула, — сказала Вера. — Он у нас пока один, а вы на нём сидите с большими требованиями.
В коридоре зашлёпали босые пятки. Ася выбежала с листком, вытянутым обеими руками, — синяя полоса, жёлтый круг, три кривые птицы.
— Бабушка, смотри! Это море! Я тебе подарю!
Тамара Петровна встала, не глядя на листок, и обошла внучку, как обходят лужу. Хлопнула дверь. Ася постояла, потом опустила рисунок и тихо спросила:
— Ей не понравилось море?
— Ей понравилось, — Вера присела и взяла листок. — Просто у некоторых взрослых глаза заняты. Мы повесим его на дверь, чтобы море было первым, что мы видим.
Во дворе Тамара Петровна набрала дочь и заговорила, не дожидаясь приветствия.
— Отказал. Твой брат отказал матери в лицо.
— Как отказал?! — в трубке сразу зазвенело. — Он же мне брат!
— А что я сделаю? Это она, Вера. Она им командует, она его настроила, он у неё по струнке. Раньше был мальчик как мальчик.
— Мне тоже море надо! Мне! Я четыре года как проклятая! Пусть отдают, у них есть, я знаю, что есть!
— Кристина, не кричи мне в ухо.
— А кому кричать?! Ты пойди и потребуй как следует, ты мать или кто!
Тамара Петровна отняла телефон от уха, посмотрела на экран и нажала отбой. Она шла к остановке и злилась — на дочь за визг, на сына за спокойствие, на невестку за то, что та ни на одном слове не запнулась. И где-то под этой злостью, глубоко, ворочалось невыносимое: девчонка встала за свою семью так, как когда-то не сумела встать она сама.
Дома Вера стащила с антресолей чемодан, и он приземлился на пол с гулким стуком. Ася тут же залезла внутрь целиком и заявила, что поедет так.
— Купальник, панама, круг-фламинго, — перечисляла Вера, укладывая вещи. — Медузы прилагаются бесплатно.
— Море! Море! Скоро на море! — визжала девочка, подпрыгивая в чемодане.
Вера выпрямилась и посмотрела на мужа. Он стоял в проёме, крутил в руках билеты и был спокоен, как человек, который уже закрыл вопрос.
— Ты нормально? — спросила она. — Она тебе такого наговорила.
— Нормально. У Кристины своя семья, и это её жизнь. Помочь — помогу, но по-своему: не деньгами на песок, а если реально прижмёт.
— А если снова придут требовать?
— Пусть приходят через десять дней. Сейчас у нас отпуск, и это не тема для разговоров. — Он кинул билеты на диван и подхватил дочь под мышки. — Ася, летим?
— Летим!
Вера застегнула чемодан, приклеила детский рисунок на дверь изнутри — синяя полоса, жёлтый круг, три кривые птицы — и щёлкнула замком.
В новой трёшке ещё пахло ремонтом и свободой. Мебели почти не было: диван, детская кровать, два стула и коробки, поставленные одна на другую как башня. Вера сидела на полу и рулеткой мерила стену под будущий шкаф, а рядом её пятилетняя Ася раскладывала фломастеры веером.
— Мам, а море большое?
— Огромное, Ася. Больше, чем эта квартира и весь наш подъезд вместе с лифтом.
— А лифт туда влезет?
— Лифт нет. А мы влезем.
Телефон зазвонил, и Вера прижала его к плечу, не выпуская рулетку. Отец, Николай Игоревич, говорил громко и радостно, будто отчитывался о хорошо сделанной работе.
— Верочка, документы получила? На тебя всё оформлено, как договаривались?
— Получила, пап. Всё на меня. Олег сам так решил, я даже не просила.
— Правильный мужик. Деньги-то от дедова дома, тут по совести только так. Ну а ипотека — тю-тю, забыли слово.
— Забыли, — Вера засмеялась. — Я его теперь как заклинание из детских страшилок вспоминаю.
Она положила телефон на подоконник и потянулась так, что хрустнули лопатки. Полгода: продажа двушки, переезд, бумаги, коробки, ясли, простуды, снова коробки. Внутри жило одно желание — море, соль на коже и десять дней, когда никто ничего не требует.
В дверь позвонили. Ася побежала первой, крикнув «бабушка!», и не ошиблась. Тамара Петровна вошла, обвела глазами голые стены и сразу нашла, за что зацепиться.
— Ну и хоромы. Три комнаты на двоих взрослых. Люди в общежитиях с тремя детьми живут, а тут — гуляй, душа.
— Здравствуйте, Тамара Петровна. Тапки вот, слева. Мы, конечно, могли взять квартиру поменьше, но тогда где бы вы стояли с таким размахом мысли?
Олег ушёл забирать заказ, обещал вернуться через час. Тамара Петровна села на единственный стул с прямой спинкой, поставила сумку на колени и заговорила тем голосом, каким обычно объявляют дурные новости.
— Я слышала, вы на море собрались. Втроём. Билеты уже?
— Уже. И отель. И даже надувной круг в виде фламинго, Ася выбирала лично.
— Круг, значит. А Кристина моя четвёртый год без моря. Двое малых, одна как перст. Ей бы этот отпуск нужнее, чем вам.
— Нужнее — не значит «ваш». Мне вот тоже нужнее, чтобы у меня был шкаф, а не башня из коробок, но я же не иду к соседям за их шкафом.
Свекровь поставила сумку на пол и подалась вперёд. Голос у неё дрогнул и сразу пошёл вверх, как сорвавшийся ремень.
— Ты пойми, как женщина женщину! Ей тяжело! Она вечерами плачет, ты представляешь себе? А вы поедете там на песочке валяться!
— Представляю. Только слёзы — не платёжное поручение, Тамара Петровна. По ним не переводят деньги.
— Циничная ты! Вам бы отказаться от этой поездки один раз, один! И отдать Кристине. Она бы вас всю жизнь благодарила.
— Всю жизнь — это долго. У нас билеты на десять дней.
Свекровь вспыхнула, но взяла себя в руки и сменила тон на жалобный, тягучий.
— Верочка, ну она же мать. Одна с двумя. Ты сама мать, ты должна понимать.
— Понимаю. И именно поэтому напомню, откуда взялись эти деньги. Дом моего деда. Продал его мой отец, потому что он наследник. И отдал всё мне, до копейки. — Вера говорила ровно, без нажима, как будто читала прайс. — А теперь объясните мне, какое отношение ваша дочь имеет к наследству моего деда.
— Да при чём тут дед!
— При том, что дом строил он. Не Кристина, не вы и не я. И если уж делить его наследство, то очередь начинается с моего отца, а он свою очередь уже прошёл.
— Ах, вот как ты повернула! — Тамара Петровна встала, и стул качнулся. — Считаешь! Копейки считаешь, как торговка!
— Считаю. Считать — это не порок, это арифметика. Пороком становится, когда считают чужое.
— Ты Олега моего перекроила! Он раньше слова матери не забывал!
— Он и сейчас не забывает. Просто перестал их выполнять вместо мыслей.
Тамара Петровна схватила сумку, дошла до двери и обернулась. В её глазах стояло что-то похожее на изумление: она явно не рассчитывала на разговор, где ей будут отвечать.
— А почему мы должны перестраивать свою жизнь из-за детей вашей дочери? — поинтересовалась невестка, придерживая ей дверь. — Ася, попрощайся с бабушкой.
Дверь захлопнулась раньше, чем девочка успела выбежать в прихожую.
Через пятнадцать минут у Олега в кармане завибрировал телефон. Он стоял с коробкой в руках у машины и слушал, как в трубке нарастает знакомая волна.
— Олег, ты меня слышишь? Ты обязан помочь сестре!
— Слышу. Обязан кому?
— Мне! Ей! Она с двумя, а ты по морям! Или возьмите её с детьми с собой, или отдайте ей деньги за поездку. Так будет по-божески.
— По-божески — это когда просят. А когда требуют, это уже другой отдел.
— Не смей мне зубы заговаривать! Ты брат или кто?
— Брат. Не банк.
— Мать я тебе или пустое место?!
— Мать. Именно поэтому я не бросаю трубку, хотя очень хочется.
Вечером он поставил коробку в углу, сел на диван и рассказал всё жене. Вера слушала, скручивая изоленту в аккуратное колечко.
— Она уже была здесь, — сказала Вера. — Слово в слово. Отказаться от отпуска и отдать деньги.
— То есть мне она звонила уже с готовым текстом?
— С отрепетированным. Даже пауза в нужном месте.
Олег провёл ладонью по подбородку и негромко засмеялся.
— И что ты ответила?
— Что арифметика — не грех. И что дом строил мой дед, а не твоя сестра.
— Ты у меня чудо.
— Я у тебя человек с чемоданом. Чемодан, кстати, надо достать с антресолей, там сейчас живёт гирлянда и надежда.
Тамара Петровна пришла на следующий день, без звонка, ровно в семь. Она понимала: ещё сутки, и самолёт унесёт и семью, и деньги. Поэтому вошла уже не просить.
— Так. Я решила. Вы отдаёте деньги за путёвку Кристине, а летом, может, съездите куда-нибудь на автобусе.
Вера открыла рот, но Олег поднял руку — мягко, будто придержал дверь.
— Стой, я сам. — Он повернулся к матери. — Сядь, пожалуйста. Разложим по полочкам, раз мы сегодня в режиме решений.
— Что раскладывать! У сестры дети!
— У сестры был муж. Развод подала она сама, никто её не гнал. Уехала сама. Вернулась к тебе сама, и ты сама её пустила — я тебя об этом не просил и слова против не сказал.
— И что теперь, ей на улице жить?
— Нет. Жить у тебя. Но это твой выбор, а не наш долг. Дальше. Кристина могла бы давно устроиться, дети не младенцы. Она сидит на алиментах, которые её бывший, между прочим, платит без задержек, как часы.
— Ты сестру грязью?!
— Я сестру фактами. Разница есть. — Олег говорил спокойно, разжимая пальцы на колене. — Теперь про помощь. За шесть лет она нам не помогла ни разу — ни рублём, ни днём с Асей, ни звонком, когда мы вдвоём переносили эти коробки. А я ей на свадьбу дал двести тысяч. Немного, но дал, и обратно не спрашивал.
Тамара Петровна дёрнула плечом и заговорила громче, будто громкость заменяла аргумент.
— Так на то и родня!
— На то и родня, — согласился он. — Но родня — это круговое движение, а не воронка. Дальше. У Веры замечательные родители. Её отец получил наследство, продал дом своего отца и отдал деньги дочери. Мы закрыли ипотеку. Потом продали двушку без обременения и добавили — вот эти три комнаты, в которых ты сейчас сидишь на нашем единственном стуле.
— Значит, деньги есть!
— Есть планы. Мы хотим второго ребёнка. И дочь грезит морем полгода, у неё в тетради нарисовано двадцать медуз. И я не позволю никому менять планы моей семьи ради моей сестры и её детей. Это последнее предложение, оно без продолжения.
Вера подошла и встала рядом с мужем, положив руку ему на плечо. Тамара Петровна перевела взгляд с одного на другого, и голос её сорвался на визгливое.
— Жадные! Оба жадные! Она тебя за нитки водит, а ты, дурак, пляшешь!
— Тамара Петровна, если бы я водила его за нитки, я бы начала с вашего стула, — сказала Вера. — Он у нас пока один, а вы на нём сидите с большими требованиями.
В коридоре зашлёпали босые пятки. Ася выбежала с листком, вытянутым обеими руками, — синяя полоса, жёлтый круг, три кривые птицы.
— Бабушка, смотри! Это море! Я тебе подарю!
Тамара Петровна встала, не глядя на листок, и обошла внучку, как обходят лужу. Хлопнула дверь. Ася постояла, потом опустила рисунок и тихо спросила:
— Ей не понравилось море?
— Ей понравилось, — Вера присела и взяла листок. — Просто у некоторых взрослых глаза заняты. Мы повесим его на дверь, чтобы море было первым, что мы видим.
Во дворе Тамара Петровна набрала дочь и заговорила, не дожидаясь приветствия.
— Отказал. Твой брат отказал матери в лицо.
— Как отказал?! — в трубке сразу зазвенело. — Он же мне брат!
— А что я сделаю? Это она, Вера. Она им командует, она его настроила, он у неё по струнке. Раньше был мальчик как мальчик.
— Мне тоже море надо! Мне! Я четыре года как проклятая! Пусть отдают, у них есть, я знаю, что есть!
— Кристина, не кричи мне в ухо.
— А кому кричать?! Ты пойди и потребуй как следует, ты мать или кто!
Тамара Петровна отняла телефон от уха, посмотрела на экран и нажала отбой. Она шла к остановке и злилась — на дочь за визг, на сына за спокойствие, на невестку за то, что та ни на одном слове не запнулась. И где-то под этой злостью, глубоко, ворочалось невыносимое: девчонка встала за свою семью так, как когда-то не сумела встать она сама.
Дома Вера стащила с антресолей чемодан, и он приземлился на пол с гулким стуком. Ася тут же залезла внутрь целиком и заявила, что поедет так.
— Купальник, панама, круг-фламинго, — перечисляла Вера, укладывая вещи. — Медузы прилагаются бесплатно.
— Море! Море! Скоро на море! — визжала девочка, подпрыгивая в чемодане.
Вера выпрямилась и посмотрела на мужа. Он стоял в проёме, крутил в руках билеты и был спокоен, как человек, который уже закрыл вопрос.
— Ты нормально? — спросила она. — Она тебе такого наговорила.
— Нормально. У Кристины своя семья, и это её жизнь. Помочь — помогу, но по-своему: не деньгами на песок, а если реально прижмёт.
— А если снова придут требовать?
— Пусть приходят через десять дней. Сейчас у нас отпуск, и это не тема для разговоров. — Он кинул билеты на диван и подхватил дочь под мышки. — Ася, летим?
— Летим!
Вера застегнула чемодан, приклеила детский рисунок на дверь изнутри — синяя полоса, жёлтый круг, три кривые птицы — и щёлкнула замком.
