— Ты опять уставилась в эту свою макулатуру, вместо того чтобы встречать мужа с работы нормальным ужином? — громкий, раздраженный голос Сергея разнесся по прихожей, мгновенно заполняя собой всё пространство квартиры.
Тяжелые зимние ботинки с налипшим на толстую рифленую подошву грязным, подтаявшим снегом с глухим стуком опустились прямо на светлый ламинат, далеко за пределами специального резинового коврика. Следом в коридор вплыла грузная фигура Антонины Николаевны, плотно укутанная в объемный бордовый пуховик. Она с явным неодобрением оглядела пустую прихожую, шумно и со свистом дыша носом.
— Сережа, ну что ты удивляешься, у нее же вечно какие-то писульки на первом месте, — сварливо прокряхтела свекровь, даже не утруждая себя тем, чтобы хотя бы смахнуть рыхлый снег с сапог. — Я же тебе говорила, что эта ее писанина до добра не доведет. Нормальные жены мужей с горячим борщом у порога ждут, тапочки подают, а тут даже свет в коридоре не соизволили включить для родных людей.
Татьяна медленно перевернула плотную, пахнущую типографской краской страницу увесистого исторического романа. Она сидела на широком угловом диване, поджав под себя ноги в серых шерстяных носках, и абсолютно не торопилась изображать бурную радость от явления долгожданного супруга и его вечно всем недовольной матери. Из прихожей в гостиную уже тянулась отчетливая, жирная цепочка мокрых следов, смешанных с едким уличным реагентом и песком.
— Я мыла пол в коридоре ровно сорок минут назад, Сергей, — ровным, лишенным всяких эмоций тоном произнесла Татьяна, принципиально не отрывая взгляда от текста. — Снимите обувь на коврике. Ужин стоит на плите в сотейнике, если у тебя есть руки, ты вполне способен положить себе порцию сам.
Сергей брезгливо швырнул свой тяжелый рабочий портфель на мягкий пуфик, резким движением стянул куртку и бросил ее небрежным комом поверх него. Он демонстративно проигнорировал просьбу жены, пройдя прямо в гостиную, не снимая грязных ботинок. Черная жижа отвратительно чавкала под его подошвами, оставляя на безупречно чистом полу темные, растекающиеся разводы. Он остановился в двух шагах от дивана, агрессивно скрестив руки на груди.
— Я работаю с утра до вечера, прихожу домой уставший, голодный, и должен сам себе накладывать жратву? — прорычал он, и его лицо стремительно начало покрываться неровными красными пятнами гнева. — А ты чем весь день занималась? Опять прохлаждалась на своем любимом диване, пялясь в эти дебильные книжки? Ты вообще в курсе, что у женщины в доме есть прямые обязанности? Или ты решила, что замужество — это курорт с полным пансионом?
Антонина Николаевна, наконец справившись со шнуровкой своих зимних сапог, тяжело прошаркала в гостиную. Она по-хозяйски окинула взглядом комнату, подошла к телевизионной тумбе, демонстративно провела сухим, узловатым пальцем по ее стеклянной поверхности и с театральным разочарованием покачала головой.
— Пылища кругом, Сережа. Просто дышать нечем. Я не понимаю, как можно жить в таком непролазном свинарнике, — свекровь брезгливо вытерла палец о край своей шерстяной кофты. — У нее только эти романы в голове. Совсем оторвалась от реальности. Жена должна обеспечивать мужу комфорт, уют создавать, каждую пылинку сдувать, а она всё в облаках витает, выдумывает себе какие-то увлечения дурацкие.
— Вот именно! — Сергей резко повернулся к матери, активно ища у нее поддержки, а затем снова впился злым, колючим взглядом в жену. — Ты посмотри на нее! Сидит, как королева на троне! Я ей деньги приношу, крышу над головой даю, а она палец о палец не ударит ради собственного мужа! Тебе вообще не стыдно перед свекровью? Ты деградируешь со своими книжками! Нормальные бабы после работы домом занимаются, порядок наводят, мужа обихаживают, а ты только и знаешь, что страницы переворачивать да умничать.
Татьяна наконец оторвалась от чтения. Она аккуратно заложила нужную страницу плотной картонной закладкой и положила тяжелый том на колени. Ее взгляд медленно скользнул по грязным, мокрым следам на светлом ламинате, по скинутой как попало куртке мужа в коридоре, по недовольному, надменному лицу Антонины Николаевны, и остановился на Сергее.
— Твоя зарплата ровно такая же, как моя. Мы оплачиваем продукты и бензин абсолютно пополам, — спокойно, без тени улыбки произнесла Татьяна, глядя прямо ему в глаза. — Я пришла с работы на два часа раньше тебя, вычистила всю квартиру, приготовила свежий ужин, который сейчас стоит на плите. И единственное, что я хочу вечером — это час спокойного времени на чтение книги. А ты заваливаешься в дом со своей матерью, топчешь грязными ботинками вымытый пол и нагло требуешь, чтобы я бегала вокруг тебя с подносом.
— Ты со мной в таком тоне не разговаривай! — рявкнул Сергей, делая резкий, угрожающий шаг вперед. — Твоя работа — это смех один! Бессмысленное перекладывание бумажек в душном офисе! А я делом занимаюсь! И если я сказал, что ты должна встать и накрыть на стол, значит, ты немедленно встанешь и накроешь на стол! И матери моей чайник поставь, живо! Она специально приехала посмотреть, как ты тут хозяйство ведешь. И, как я погляжу, ведешь ты его отвратительно.
— Сережа прав, Таня. Ты совсем обленилась, — вставила свои пять копеек Антонина Николаевна, по-хозяйски устраиваясь в мягком кресле напротив дивана. — Книги твои — это пустая блажь. Идиотская трата времени. Женщина должна быть в постоянном движении, дом в идеальной чистоте держать. А от твоего чтения один вред и глупые мысли в голове. Ты вон уже родному мужу дерзить начинаешь. Вместо того чтобы выслушать претензии и быстро пойти на кухню исправлять ошибки, ты тут сидишь и пререкаешься.
— Я не нанималась к вам в прислугу, Антонина Николаевна! И выслушивать ваше хамство в своей квартире не собираюсь! Если вам нужен обслуживающий персонал — наймите домработницу!
Сергей сжал кулаки. Его ноздри хищно расширились, а глаза сузились от бешенства. Он органически ненавидел, когда Татьяна проявляла твердый характер, и еще больше ненавидел, когда она смела делать это в присутствии его матери. В его убогой картине мира жена обязана была быть удобной, беспрекословной и всегда готовой услужить господину. А эти ее постоянные попытки отстаивать свое право на личное время, на какие-то там собственные хобби выводили его из себя до состояния слепой, неконтролируемой ярости.
— Значит так, умница ты наша, — процедил Сергей сквозь стиснутые зубы, подходя к дивану вплотную и угрожающе нависая над женой. — Либо ты сейчас же поднимаешь свой зад, идешь на кухню, греешь нам ужин и наливаешь чай, либо я эту твою дебильную макулатуру прямо сейчас в мусоропровод выкину. Я не позволю, чтобы в моем доме баба мне условия диктовала и своими тупыми книжками прикрывалась от прямых домашних обязанностей.
— Ты совсем оглохла, я спрашиваю?! — взревел Сергей, теряя последние остатки самообладания от того, что его прямой приказ был так нагло и хладнокровно проигнорирован.
Татьяна не дрогнула. Она даже не моргнула, когда перекошенное от злости лицо мужа оказалось в опасной близости от ее лица, обдав ее запахом дешевого растворимого кофе и рабочего пота. Внутри нее не было страха. Не было привычного желания оправдываться, извиняться или пытаться сгладить углы. Вместо этого она абсолютно спокойно, с нарочитой медлительностью опустила глаза к тексту, пробежала взглядом по строчкам и перевернула страницу. Плотная бумага издала сухой, отчетливый шелест, прозвучавший в напряженной, наэлектризованной атмосфере гостиной как звонкая пощечина.
Сергей резко подался вперед, вцепился широкими кистями в твердую обложку исторического романа и с силой рванул его на себя. Татьяна инстинктивно сжала пальцы, пытаясь удержать свой экземпляр, но разница в физической силе была слишком велика. Раздался противный, режущий слух треск рвущейся бумаги. Несколько выдранных с корнем страниц белыми птицами разлетелись по комнате, медленно оседая на затоптанный грязными ботинками светлый ламинат. Сергей с остервенением швырнул тяжелый фолиант на пол. Увесистый том с грохотом ударился о ножку журнального столика, безнадежно смяв толстый картонный переплет и разорвав корешок.
— Я сказал, марш на кухню! — гаркнул он, тыча в сторону коридора указательным пальцем, словно отдавал команду провинившемуся рядовому на плацу. — Будешь сидеть и читать свои бредни, когда я разрешу! А сейчас быстро встала, подогрела жратву и налила матери чай!
Антонина Николаевна удовлетворенно крякнула в своем кресле, устраиваясь поудобнее и вальяжно поправляя подол шерстяной кофты. Ей явно доставляло огромное, почти физическое удовольствие это представление, где ее сын жестко ставил на место непокорную жену. Она одобрительно закивала головой, скрестив руки на груди, полностью уверенная, что сейчас Татьяна покорно опустит плечи и побредет выполнять свои обязанности прислуги.
Но Татьяна не собиралась никуда брести. Внутри нее словно лопнула туго натянутая стальная струна. Все те бесконечные, ежедневные придирки, снисходительный тон, обесценивание ее увлечений, каждодневные требования идеальной чистоты и постоянного обслуживания слились в один пульсирующий комок концентрированной, абсолютно холодной ярости.
Она медленно, без единого лишнего движения поднялась с дивана. Взгляд её скользнул по изуродованной книге на полу, затем поднялся на мужа. Сергей стоял напротив, победно расправив широкие плечи, уверенный в своем абсолютном превосходстве и ожидающий немедленного подчинения. Он даже слегка усмехнулся уголком рта, считая, что окончательно сломил её сопротивление.
Татьяна не стала тратить время на пустые разговоры. Ее рука молниеносно опустилась на журнальный столик, пальцы намертво впились в длинный, тяжелый пластиковый корпус телевизионного пульта. Она не размахивалась, не делала никаких китайских предупреждений. Просто с максимальной силой, прицельно и резко швырнула его прямо в лицо мужу.
Твердый пластик с глухим, тошнотворным стуком врезался Сергею точно в лоб, чуть выше переносицы. От мощного удара пульт разлетелся на две части, разбросав по светлым доскам ламината мелкие черные кнопки и батарейки.
— Ай! Ты совсем больная?! — истошно заорал Сергей, резко отшатываясь назад. Он схватился обеими руками за ушибленное место, лицо его мгновенно исказилось от резкой боли и глубокого шока. — Больная на всю голову!
Но Татьяна уже не обращала внимания на его крики. Она действовала методично, как отлаженный механизм. На нижней полке столика лежала стопка толстых, глянцевых каталогов по дизайну интерьеров и несколько увесистых томов старой технической энциклопедии. Татьяна наклонилась, сгребла в охапку три верхних журнала и выпрямилась.
— Прекрати немедленно! — завизжала Антонина Николаевна, вжимаясь своим тучным телом в спинку мягкого кресла. — Сережа, держи её, она же бешеная!
Татьяна с размаху запустила первый толстый каталог. Твердый глянцевый угол больно ударил Сергея по ключице. Он охнул и попытался закрыться руками, отступая к телевизионной тумбе.
— Я сказал, успокойся! — взревел муж, пытаясь увернуться от следующего снаряда. — Положи это на место, ненормальная!
Второй каталог полетел следом, со свистом рассекая воздух, и плашмя врезался ему в живот. Сергей крякнул и неловко взмахнул руками, споткнувшись о свои же грязные ботинки, в которых он продолжал топтать пол.
— Я сейчас тебе всё положу, — ровным, абсолютно безэмоциональным тоном произнесла Татьяна, беря в руки тяжелый, почти килограммовый том энциклопедии в твердом картонном переплете. — Прямо на твою пустую голову.
Она сделала резкий выпад вперед и швырнула книгу. Увесистый кирпич из бумаги пролетел в миллиметре от плеча Сергея и с грохотом ударился о дверной косяк, оставив на обоях глубокую вмятину. Мужчина втянул голову в плечи, окончательно растеряв всю свою спесь и самоуверенность.
— Совсем распустил жену! — продолжала надрываться с кресла свекровь, активно жестикулируя руками, но благоразумно не пытаясь встать. — Она же тебя сейчас покалечит! А ну, брось книгу, неадекватная!
Татьяна резко развернулась всем корпусом к Антонине Николаевне. В её руке был зажат еще один толстый том. Она смотрела на свекровь немигающим, тяжелым взглядом, от которого тучная женщина мгновенно замолчала, судорожно сглотнув.
— Сидите молча, Антонина Николаевна, если не хотите получить этим по лицу, — чеканя каждое слово, произнесла Татьяна. — Вы приперлись в мой дом указывать мне, как жить? Вы вырастили бытового инвалида, который не в состоянии разогреть себе кусок мяса, и теперь требуете, чтобы я его обслуживала?
— Мой сын работает! Он добытчик! — попыталась возмутиться свекровь, инстинктивно прикрывая голову пухлыми руками. — А ты лентяйка неблагодарная! Мы к вам в дом пришли, а ты тут драки устраиваешь!
Сергей, воспользовавшись тем, что внимание жены переключилось на мать, попытался сделать рывок вперед. Он хотел перехватить руки Татьяны, зафиксировать их, чтобы остановить этот унизительный книжный обстрел. Но она вовремя уловила движение боковым зрением.
Она отступила на полшага назад, легко уходя от захвата, и со всей силы швырнула зажатую в руках энциклопедию прямо ему в грудь. Удар был настолько сильным, что из легких Сергея со свистом выбило воздух. Он согнулся пополам, тяжело и хрипло кашляя, отступая обратно в коридор, подальше от журнального столика, превратившегося в склад боеприпасов.
— Еще шаг ко мне сделаешь, я тебе этим словарем челюсть сверну, — спокойно констатировала Татьяна, подхватывая самый толстый, монументальный том толкового словаря. — Иди на кухню, накладывай свою жратву и подавай чай своей матери. Сам.
Сергей, держась за ушибленную грудь, исподлобья смотрел на жену. Его лицо покрылось неровными бордовыми пятнами, глаза налились кровью от ярости и боли, но он не двигался с места. Впервые за всё время их брака он увидел перед собой человека, который готов был физически отстаивать свою территорию и не собирался отступать ни на миллиметр. Грязные следы от его ботинок на светлом ламинате теперь были усыпаны вырванными страницами, пластиковыми осколками пульта и разбросанными книгами, создавая картину полного, безоговорочного погрома.
Тяжелое, сиплое дыхание Сергея эхом разносилось по внезапно притихшей квартире. Он стоял в дверном проеме между гостиной и прихожей, инстинктивно прикрывая грудь руками, и ошарашенно смотрел на раскиданные по полу вещи. Хруст пластиковых осколков под его тяжелыми, грязными ботинками казался сейчас неестественно громким.
— Ты… ты вообще соображаешь, что творишь?! — наконец выдавил он из себя, но прежнего властного металла в его голосе уже не было. Осталась лишь истеричная, срывающаяся на фальцет растерянность. Он попытался сделать шаг вперед, чтобы вернуть себе ускользающее преимущество. — Я сейчас полицию вызову! За нападение!
Вместо ответа Татьяна молча отложила словарь. Ее движения были пугающе плавными и расчетливыми. Она потянулась к дивану, где лежали тяжелые декоративные подушки, расшитые плотными золотистыми нитями, и массивные деревянные подставки под горячее. Пальцы крепко обхватили круглую деревянную панель. Короткий замах — и увесистый диск со свистом полетел в сторону мужа.
Деревяшка с громким стуком отрикошетила от дверного косяка в миллиметре от виска Сергея и с грохотом покатилась по ламинату. Мужчина взвизгнул, неуклюже отшатнулся и едва не упал, запутавшись в собственной сброшенной куртке.
— Да что же это такое делается! Средь бела дня родного мужа калечит! — истошно завопила Антонина Николаевна.
Ее тучное тело наконец пришло в движение. Свекровь с кряхтением вывалилась из мягкого кресла, ее лицо покрылось нездоровым бордовым румянцем. Она неуклюже засеменила к сыну, расталкивая ногами порванные страницы исторического романа, словно пытаясь закрыть свою великовозрастную «корзиночку» широкой грудью.
— Не смей его трогать, психованная! — завизжала она, брызгая слюной. — Сереженька, мальчик мой, отойди от нее, она же в неадеквате! Я всегда знала, что у нее с головой не в порядке, с этими ее книжками! Никакого уважения к мужчине!
Татьяна взяла в руки тяжелую диванную подушку, но бросать не стала. Она медленно выпрямилась, расправила плечи и устремила на свекровь такой ледяной, пронзительный взгляд, что Антонина Николаевна осеклась на полуслове, инстинктивно вжав голову в плечи.
— Уважения? К кому? — голос Татьяны звучал негромко, но в этой обманчивой тишине скрывалась разрушительная сила урагана. — К этому инфантильному существу, которое вы мне тут пытаетесь выдать за мужчину? Вы, Антонина Николаевна, вырастили абсолютного, стопроцентного бытового инвалида. И теперь имеете наглость приходить в мой дом и требовать, чтобы я продолжила ваше великое дело?
— Как ты смеешь так с матерью мужа разговаривать?! — попыталась возмутиться свекровь, но ее голос предательски дрогнул.
— Смею. Потому что это вы внушили ему, что у него лапки, — чеканя каждое слово, наступала Татьяна, делая медленный шаг вперед. — Это вы вырастили человека, который в тридцать лет не знает, как включается стиральная машина, и считает, что тарелки после ужина самоочищаются. Он даже микроволновкой пользоваться ленится! Вы вручили мне великовозрастного паразита, который способен только оставлять за собой грязь и требовать обслуживания. Вы плохая мать, Антонина Николаевна. Вы изуродовали собственного сына своей гиперопекой.
Лицо Сергея, до этого искаженное страхом и злостью на жену, вдруг пошло красными пятнами совсем другого свойства. Слова Татьяны, брошенные в присутствии матери, ударили по его хрупкому эго больнее любого телевизионного пульта. Осознание того, что жена прямо сейчас прилюдно разбирает его на части, доказывая его несостоятельность, в то время как мать прячет его за своей юбкой, стало для него невыносимым.
— Мам, да закрой ты рот! — неожиданно для всех злобно рявкнул Сергей, резко отталкивая от себя Антонину Николаевну.
Свекровь ахнула, пошатнулась и недоуменно уставилась на сына.
— Сереженька… я же за тебя заступаюсь… — пролепетала она, прижимая пухлые руки к массивной груди.
— Да не надо за меня заступаться! Что ты вообще сюда приперлась?! — сорвался на истеричный крик Сергей, отчаянно пытаясь восстановить хоть каплю авторитета, но выбирая для этого самую слабую мишень. — Я тебе говорил, не надо сегодня ехать! Нет, тебе же обязательно нужно было свои пять копеек вставить, проверить, как тут полы помыты! Лезла под руку со своими нотациями! Из-за тебя она вообще с катушек слетела!
— Из-за меня?! — глаза Антонины Николаевны округлились от шока и праведного гнева. Вся ее безграничная материнская любовь в секунду сменилась жгучей обидой. — Ах ты дрянь неблагодарная! Я к нему с душой, я ему пирожков напекла, приехала посмотреть, не заморила ли его эта змея голодом, а он на мать орет?! Да если бы не я, ты бы вообще в грязи зарос с этой своей писательницей!
— Да ты всю жизнь мне продыху не даешь со своей гиперопекой! — взревел Сергей, окончательно теряя лицо. — Вечно суешь нос в мою семью! Если бы ты сидела дома и не зудела над ухом, мы бы нормально разобрались! Сама скандал спровоцировала, а теперь глаза пучишь!
Родственники окончательно забыли о Татьяне. Они стояли посреди грязного, заваленного вещами коридора и самозабвенно, с упоением грызлись друг с другом. Взаимные упреки, копившиеся десятилетиями, выплескивались наружу уродливым потоком. Сергей обвинял мать во вмешательстве в его жизнь, Антонина Николаевна кричала о своей загубленной молодости и черной неблагодарности единственного сына.
Татьяна стояла посреди гостиной с тяжелой расшитой подушкой в руках. На ее губах играла едва заметная, горькая усмешка. Она смотрела на этот жалкий, абсурдный спектакль двух токсичных людей, осознавая, что в этот самый момент её брак, вместе с пресловутым «женским предназначением», рассыпается в пыль так же, как пластиковый пульт на грязном ламинате. И, к своему собственному удивлению, она не чувствовала ничего, кроме огромного, всепоглощающего облегчения. Настало время ставить точку.
Сюрреалистичность происходящего поражала. Два взрослых, связанных кровными узами человека стояли посреди прихожей и самозабвенно, с упоением рвали друг друга на части, совершенно забыв о той, из-за кого, собственно, и начался весь этот безобразный скандал. Татьяна смотрела на их перекошенные злобой лица, слушала поток взаимных оскорблений и понимала одну простую, но оглушительную вещь: ей здесь больше не место. Вернее, им не место в её жизни.
Она медленно опустила тяжелую диванную подушку на кресло. Ее движения были спокойными, почти механическими. Пока Сергей обвинял мать в разрушении его психики, а Антонина Николаевна театрально хваталась за сердце и причитала о неблагодарности, Татьяна молча развернулась и пошла в спальню. Их голоса слились для нее в белый шум, в раздражающее жужжание сломанного радиоприемника, которое скоро навсегда исчезнет из ее квартиры.
Открыв дверцу вместительного шкафа-купе, Татьяна достала с верхней полки большую спортивную сумку Сергея — ту самую, с которой он обычно ездил в редкие командировки. Она не стала аккуратно складывать вещи. Время компромиссов и заботы безвозвратно ушло. Она просто сгребала с полок его рубашки, джинсы, футболки и бросала их в темное нутро сумки. Свитера летели вперемешку с нижним бельем. Туда же отправились бритвенные принадлежности из ванной, скинутые в один пластиковый пакет, и пара запасных туфель. Застегнув тугую молнию, Татьяна с силой потянула тяжелую сумку за ручки.
Громкий, глухой звук волочащейся по полу сумки наконец-то прорвался сквозь пелену их семейной ссоры. Когда Татьяна появилась в коридоре, мать и сын резко замолчали, тяжело дыша и уставившись на нее так, словно увидели привидение.
— Это что такое? — хрипло выдавил Сергей, переводя растерянный взгляд с лица жены на раздутые бока своей дорожной сумки. Весь его боевой запал, который он только что тратил на мать, мгновенно испарился.
— Это твои вещи, Сергей, — абсолютно ровным, лишенным каких-либо эмоций голосом ответила Татьяна. Она остановилась в двух шагах от них, скрестив руки на груди. — Антонина Николаевна, вы хотели заботиться о своем мальчике? Поздравляю, вы забираете его обратно. Эксперимент по внедрению его во взрослую жизнь признан неудачным.
— Таня… ты чего? — Сергей нервно сглотнул, попытавшись изобразить на лице снисходительную, но очень кривую усмешку. — Из-за какой-то порванной книжки выгонять мужа из дома? Ты же понимаешь, что это бред? Ну погорячились, ну с кем не бывает… Мама сейчас уедет, и мы спокойно поговорим.
— Нам не о чем говорить, — отрезала Татьяна. В ее глазах стоял такой арктический холод, что Сергей невольно поежился. — Дело не в книге. Книга — это просто бумага. Дело в том, что ты годами вытирал о меня ноги, свято веря, что я создана исключительно для твоего обслуживания. Ты считаешь нормой топтать вымытый пол грязными ботинками, орать на меня, унижать мои интересы и приводить сюда свою мать, чтобы она устраивала мне инспекции. Я выходила замуж за партнера, а не усыновляла капризного подростка с манией величия.
— Да как ты смеешь! — снова попыталась влезть Антонина Николаевна, но уже без прежней уверенности. В происходящем появилось нечто такое, что пугало ее до дрожи. — Это ты во всем виновата! Мой сын найдет себе нормальную женщину, хозяйственную! А ты так и останешься одна со своей макулатурой!
— Отлично. Вот пусть нормальная женщина и подает ему тапочки в зубах, — Татьяна сделала шаг вперед и протянула руку. — Ключи от моей квартиры. Сейчас же.
Сергей остолбенел. Он смотрел на нее, словно ожидая, что она рассмеется, скажет, что это глупая шутка. Но Татьяна стояла неподвижно, как гранитное изваяние. В ее позе не было ни капли сомнения.
— Таня, прекрати этот цирк… — пробормотал он, делая попытку шагнуть к ней, но наткнулся на преграду в виде своей же спортивной сумки. — Куда я сейчас пойду на ночь глядя?
— К маме. Вы же только что так страстно выясняли отношения. У вас впереди вся ночь, чтобы обсудить, кто кому испортил жизнь, — жестко парировала Татьяна. — Если через десять секунд ключи не лягут на тумбочку, я вызываю полицию. И поверь мне, Сергей, разбитый пульт и испорченная стена станут отличным дополнением к моему заявлению о твоем неадекватном поведении.
Он понял, что она не шутит. Что-то окончательно и бесповоротно сломалось в механизме их отношений. Трясущимися руками он достал из кармана куртки связку ключей и со звоном бросил их на деревянную поверхность обувной тумбы.
— Пойдем, Сереженька, — процедила Антонина Николаевна, брезгливо поджимая губы и дергая сына за рукав. — Не унижайся перед этой ненормальной. Она еще приползет на коленях прощения просить, вот увидишь!
Сергей молча подхватил свою тяжелую сумку, перекинул через плечо скомканную куртку и, бросив на жену последний, полный бессильной злобы и непонимания взгляд, вышел в подъезд. Свекровь, гордо вздернув подбородок, выплыла следом.
Татьяна не стала ждать, пока они вызовут лифт. Она с силой захлопнула тяжелую металлическую дверь и дважды повернула замок. Щелканье механизма прозвучало в наступившей тишине как выстрел стартового пистолета.
Она прислонилась спиной к прохладной двери и закрыла глаза. Глубокий, прерывистый выдох вырвался из ее груди. Колени вдруг предательски задрожали от переизбытка адреналина, но это была не слабость. Это было физическое ощущение того, как с ее плеч свалилась бетонная плита, которую она добровольно тащила последние несколько лет.
Открыв глаза, Татьяна окинула взглядом поле боя. Грязные следы ботинок на светлом ламинате, разорванные белые страницы, осколки пластика и разбросанные книги. Все это выглядело ужасно, но впервые за долгое время этот беспорядок ее не раздражал.
Она прошла в ванную, набрала в ведро горячей воды, добавила пахучего моющего средства. Взяв тряпку, она методично, сантиметр за сантиметром, начала отмывать пол в коридоре. Она смывала едкий уличный реагент, смывала грязь, смывала саму память о том, что эти люди только что были здесь. Собрала в мусорный пакет осколки пульта. Затем опустилась на колени в гостиной и бережно, одну за другой, собрала порванные страницы своего исторического романа. Книгу уже было не спасти, но она решила, что купит себе новый экземпляр. Самый лучший, в подарочном издании.
Закончив уборку, Татьяна вымыла руки и прошла на кухню. В сотейнике всё еще стоял ужин, который она приготовила несколько часов назад. Она положила себе порцию, поставила тарелку в микроволновку и нажала кнопку.
Налив себе бокал прохладного белого вина, она вернулась в гостиную. В квартире стояла звенящая, абсолютная тишина. Никто не требовал чая. Никто не бубнил над ухом о невытертой пыли. Никто не обесценивал ее существование. Татьяна села на диван, поджала под себя ноги в шерстяных носках, сделала глоток вина и улыбнулась. Завтра начнется совершенно новая жизнь, но уже сегодня вечером она, наконец-то, сможет спокойно почитать…
