Кран на кухне капал четвёртый месяц. Роман слышал его каждую ночь, лёжа на узком диване в съёмной комнате. Кап. Пауза. Кап. Хозяйка квартиры, сухонькая старушка Тамара Фёдоровна, говорила, что сантехника вызывать дорого, а сама она не умеет. Роман мог бы поменять прокладку за десять минут. Он двадцать лет чинил чужие краны. Но каждый раз, проходя мимо, думал: потом. Не до этого.
В ту ночь в начале марта он лежал и считал деньги.
На карте оставалось шесть тысяч двести рублей. За комнату он не заплатил уже две недели. Тамара Фёдоровна пока молчала, но смотрела на него в коридоре так, что всё было понятно. Шесть тысяч двести. На еду до конца месяца, если не будет заказов. Заказов не было.
Он лежал и думал о том, как так получилось. Год назад у него была фирма, бригада из восьми человек, своя однушка в новом доме, машина. А теперь вот: съёмная комната, капающий кран и шесть тысяч двести.
Утром он решил позвонить маме.
Отец ушёл, когда Роману было девятнадцать. Просто собрал сумку однажды вечером и сказал, что встретил другую женщину. Больше он не появлялся и не звонил. Алименты на Анну платил через раз, а потом перестал совсем. Анне тогда было пятнадцать.
Мать, Людмила Петровна, работала кассиром в районной сберкассе и получала копейки. Роман тогда учился на втором курсе строительного техникума. Через месяц он перевёлся на заочное и пошёл работать. Подсобником на стройку, потом штукатуром, потом плиточником. К двадцати пяти он уже был бригадиром, к тридцати открыл свою небольшую фирму по ремонту квартир.
Все эти годы он кормил семью. Оплачивал коммуналку в их старой двушке на улице Победы. Покупал продукты. Оплатил Анне колледж, а потом институт, заочно, на экономиста. Купил ей первый ноутбук. Когда у матери сломалась стиральная машина, привёз новую. Когда у Анны появился парень и она захотела на море, дал денег на путёвку.
Себе он покупал одежду два раза в год, на распродажах. Носил одни и те же рабочие куртки по пять лет. Своё жильё купил только в тридцать четыре, однушку в ипотеку, и платил её долго, потому что половина денег уходила домой.
Когда Анне было двадцать шесть, она вышла замуж за Олега, менеджера из страховой компании. Свадьбу оплатил Роман. Ресторан, платье, фотограф, ведущий. Четыреста тысяч. Анна плакала у него на плече и говорила, что он лучший брат на свете. Через год молодые решили брать ипотеку. Не хватало на первый взнос. Роман дал шестьсот тысяч. В долг, сказала Анна. Вернём, как только встанем на ноги.
Не вернули. Роман и не напоминал.
Матери он заменил всю мебель. Старый диван, продавленный ещё при отце, поменял на новый. Кухню, которой было тридцать лет, тоже. Шкаф-купе в прихожую. Людмила Петровна хвалилась соседкам у подъезда:
— Мой Ромочка всё для меня делает. Золотой сын. Не то что у других.
Каждое воскресенье Роман приезжал к матери. Чинил то, что сломалось за неделю. Розетку, дверцу шкафа, бачок унитаза. Вешал полки. Подкручивал петли. Мать кормила его обедом, а потом обязательно, когда он уже стоял в дверях, говорила:
— Рома, ты это. Анечке бы помочь. У неё там с ипотекой туго. Ты же знаешь.
Или:
— Рома, у меня тут квитанция за капремонт пришла. Восемнадцать тысяч. Ты не оплатишь?
Он оплачивал. Никогда не записывал, сколько уходило. Ему казалось постыдным считать деньги, отданные матери и сестре. Это же семья. Так и должно быть.
Анна звонила ему каждый раз, когда что-нибудь случалось. Сломалась машина. Не хватает на зубы. Олег потерял премию. Хочется в Турцию. Ребёнку нужен платный садик. Роман переводил. Он не умел отказывать.
Однажды она позвонила ему в одиннадцатом часу вечера, когда он только вернулся с объекта и стоял под душем.
— Аня, привет! Слушай, тут такое дело. Нам с Олегом путёвку горящую предлагают. В Анталию, на десять дней, всё включено. Сто двадцать тысяч. А у нас как раз платёж по ипотеке. Ты не выручишь? Ну тысяч семьдесят хотя бы. Мы потом отдадим, честно.
— Аня, у меня сейчас самому туго. Объект большой, материалы закупаю.
— Аня, ну ты же всегда находишь. Ну пожалуйста. Мы три года нигде не были. Ты же не хочешь, чтобы сестра у тебя в отпуск не поехала?
Он перевёл семьдесят. Утром Анна прислала фотографию из аэропорта: она с Олегом и маленьким Тёмой у табло вылетов, все в тёмных очках. Подпись: «Братик, ты лучший!» Роман посмотрел на фотографию, улыбнулся и поехал на объект. Сам он в отпуске не был девять лет.
Мать хвалила его перед соседями за щедрость. Но каждая похвала почему-то заканчивалась новой просьбой. Роман этого не замечал. Или не хотел замечать.
Год назад всё начало рушиться.
Его фирма взяла крупный заказ: ремонт целого этажа в офисном здании застройщика «Северный квартал». Три месяца работы, восемь человек бригады, материалы на миллион. Договор на два миллиона восемьсот. Аванс заказчик заплатил небольшой, остальное по завершении.
Работы закончили в срок. А заказчик отказался платить. Нашёл какие-то «недостатки»: трещинку на одной стене, неровный стык плитки в туалете. Написал претензию. Сказал: судитесь.
Роман поехал к ним в офис сам. Его принял заместитель директора, молодой мужчина в дорогом пиджаке, с часами на запястье, которые стоили, наверное, как вся бригада за месяц. Он долго листал акт приёмки и не поднимал глаз.
— Роман Сергеевич, мы не отказываемся платить. Мы просто не принимаем работу в таком виде. Вот, у нас тут двенадцать замечаний.
— Какие двенадцать? Вы подписали промежуточные акты. Ваш технадзор каждую неделю приходил. Ни одного замечания не было.
— Технадзор ошибся. Бывает. — Заместитель пожал плечами. — Устраните, тогда поговорим. Или судитесь, если хотите. У нас юристы хорошие.
Роман понял, что денег не будет. Не сейчас. Может быть, никогда.
Он подал в арбитражный суд. Юрист сказал, что выиграть можно, но это займёт год, а то и больше.
В тот же вечер он собрал бригаду в бытовке на объекте. Восемь человек сидели на скамейках, курили, смотрели на него.
— Мужики, — сказал Роман. — Заказчик не платит. Суд будет долго. Но вы своё получите. Сейчас. Всё, что я вам должен.
Николай, его бригадир, который работал с ним одиннадцать лет, поднял голову.
— Рома, а ты сам с чем останешься?
— Разберусь.
— Рома. Подумай. Мы можем подождать немного. Ну хоть месяц.
— У тебя ипотека и двое детей, Николай. У Сашки жена в декрете. Не надо ждать. Я вас позвал, я и плачу.
Рабочим надо было платить. У них были семьи, кредиты, дети. Роман не мог сказать им «ждите год». Он отдал им всё, что у него было. Свои накопления, миллион девятьсот, всё, что откладывал на чёрный день. До последнего рубля.
Следом сорвались два других заказа, уже согласованных. Один заказчик передумал делать ремонт и уехал в другой город. Второй нашёл бригаду подешевле. Поставщику за материалы для «Северного квартала» Роман остался должен ещё восемьсот тысяч.
Он продал машину. Потом начал ночами обзванивать старых клиентов, всех, кому когда-то делал ремонт. Спрашивал, нет ли работы. Небольшой, любой. Работы не было. Зима, все экономили.
В декабре пришлось продать квартиру. Однушку, за которую он только год назад закрыл ипотеку. Покупатели, молодая пара с младенцем, приехали смотреть в субботу. Девушка ходила по комнате, трогала подоконник, который Роман сам менял, и говорила мужу: «Смотри, как всё сделано. Аккуратно». Роман стоял в прихожей и молчал. Через две недели он отдал им ключи. Денег хватило рассчитаться с поставщиком и закрыть остаток кредита на оборудование. Себе осталось совсем немного. Он снял комнату у Тамары Фёдоровны на окраине, за двенадцать тысяч в месяц.
К марту не осталось и этого.
За всё это время он ни разу не сказал матери и сестре, что происходит. Ему было стыдно. Он, который всю жизнь всех спасал, вдруг сам оказался на краю. Они, наверное, заметили, что он перестал приезжать по воскресеньям и переводить деньги. Но никто не позвонил и не спросил, почему.
Утром он набрал маму.
— Мама, привет. Можно я к тебе приеду? Сегодня. Поговорить надо.
— Ну приезжай, — сказала Людмила Петровна. Голос был какой-то настороженный. — Только Аня у меня сейчас. С Олегом поругалась, пару дней поживёт.
Он приехал в шесть вечера с одной спортивной сумкой, в которой лежало всё, что у него было: смена белья, рабочая одежда, бритва, документы. Хотел спросить, нельзя ли пожить несколько недель. Пока не найдёт работу. Пока суд не решит. На старом диване в маленькой комнате, где он когда-то спал подростком.
Дверь открыла Анна. Посмотрела на него, на сумку в его руке. Лицо у неё стало жёстким.
— Ты чего с сумкой?
— Аня, привет. Мне пожить надо. У мамы. Пару недель. У меня тут… Ну, ситуация. Фирма прогорела. Квартиру продал. За комнату платить нечем. Я ненадолго, честно. Пока работу не найду.
Анна стояла в дверях, загораживая проход. Не отходила.
— Подожди. То есть ты без денег?
— Ну да. Пока да.
— То есть ты сюда переехать хочешь? И жить тут? Бесплатно?
— Аня, ну я же…
— Что ты к нам припёрся без денег? — сказала Анна, и голос у неё стал злым, высоким. — Помогать тебе никто не обязан! Ты взрослый мужик. Сам довёл себя, сам и разбирайся. У мамы пенсия двадцать тысяч, у меня ипотека. Нам тут ещё тебя кормить?
Роман смотрел на сестру. На её свежий маникюр. На новую кофту из дорогого магазина. На кольцо с камнем, которое ей Олег подарил на пятилетие свадьбы.
Людмила Петровна стояла позади дочери, в коридоре, у окна. Роман видел её за плечом Анны. Она смотрела в пол. Глаза у неё были усталые, опущенные.
Роман ждал. Ждал, что мать скажет: «Аня, ты что? Это же Рома». Что отодвинет дочь и пропустит его. Что спросит, где он ночует. Что с ним случилось. Почему он так похудел.
Людмила Петровна протянула руку и молча поправила край занавески на окне. Расправила складку. Потом ещё одну.
Она ничего не сказала.
— И вообще, — продолжала Анна. — Квартира мамина. Мамина, понял? Ты тут не прописан. Ты сам отказался от участия в приватизации, помнишь? А потом, когда свою квартиру купил, выписался оттуда и к себе прописался. Вот и всё. Нечего тут права качать.
Роман помнил. Ему было девятнадцать, отец только ушёл. Мать оформляла приватизацию квартиры. Роман тогда сам подписал отказ от участия. Чтобы было проще. Чтобы квартира осталась маме. Ему казалось, что так правильно. Он мужчина, он заработает. А она пусть будет защищена.
Он никогда в жизни не претендовал на эти метры. Ни разу. Даже в голову не приходило.
Он стоял на лестничной площадке со спортивной сумкой и вспоминал. Квитанции за коммуналку, которые оплачивал двадцать лет. Колледж Анны. Институт. Ноутбук. Свадебный конверт, толстый, четыреста тысяч. Шестьсот тысяч на первый взнос за их ипотеку, «в долг». Новый диван матери. Новую кухню. Шкаф-купе в прихожей, который виден был сейчас за спиной Анны. Он его сам собирал. Сам привозил на чужой «Газели», сам таскал по лестнице на пятый этаж.
И ещё он вспомнил свои воскресенья. Двадцать лет воскресений. Пока его друзья женились, растили детей, ездили с семьями на дачи, он ездил к маме чинить бачок унитаза. Пока они ходили с детьми в зоопарк, он вешал полки. У него не было жены. Не было детей. Однажды у него была девушка, Света, хорошая, добрая. Она ушла от него через два года, сказав на прощание: «Рома, у тебя на меня нет времени. У тебя мама и Аня». Он тогда не понял, что она имела в виду.
А сейчас никто из них даже не спросил, где он ночует.
— Ладно, — сказал Роман. — Я понял.
Он не стал ничего объяснять. Не стал оправдываться. Не стал напоминать про шестьсот тысяч. Просто повернулся и пошёл вниз по лестнице.
— Рома, — сказала вдруг мать ему в спину. Тихо, неуверенно.
Он остановился на пролёте. Обернулся.
Людмила Петровна стояла в дверях за Анной. Она открыла рот, будто хотела что-то сказать. Потом закрыла.
— Ну ты это… Звони, — сказала она наконец.
Анна закрыла дверь.
Роман вышел из подъезда. Был март, и всё вокруг было серое: снег, небо, дома. Он сел на лавочку у соседнего подъезда, поставил сумку рядом и долго сидел, глядя на окна пятого этажа. В окне матери горел свет. Через полчаса его выключили.
Потом он достал телефон и открыл сайт с вакансиями. «Грузчик, ночные смены, оплата ежедневно». Склад на промзоне, в сорока минутах на автобусе.
В ту же ночь он вышел на первую смену.
Склад был огромный, холодный, с бетонным полом и запахом картона. Роман разгружал фуры с коробками до шести утра. Коробки были тяжёлые, по сорок-пятьдесят килограммов. Через два часа у него горели плечи. Через четыре он перестал чувствовать пальцы. Рядом работали ребята лет по двадцать, студенты, и мужики постарше, с испитыми лицами. Один из них, седой, с татуировкой на руке, посмотрел на Романа в перерыве и сказал:
— Ты, видно, не из наших. Руки у тебя другие.
— Я раньше ремонтом занимался.
— А, — кивнул седой. — Понятно. Бывает.
Утром Роман получил на руки две тысячи восемьсот. Отдал половину Тамаре Фёдоровне в счёт долга за комнату. Она посмотрела на него, на деньги и вдруг сказала:
— Вы, Роман, не торопитесь. Отдадите, когда сможете.
Потом она поставила перед ним на кухонный стол тарелку щей, горячих, с куском мяса.
— Ешьте. Я всё равно на двоих варю, по привычке. Сын у меня в Новосибирске. Восемь лет уже. Звонит на Новый год.
Роман ел щи и слушал, как капает кран над раковиной. Тамара Фёдоровна сидела напротив, сложив руки на клеёнке.
— Вы не думайте, он хороший, — сказала она. — Просто занятой. У него семья, работа. Некогда ему.
— Конечно, — сказал Роман.
Он хотел сказать ей что-то ещё, но не нашёл слов. Доел щи, вымыл за собой тарелку и пошёл спать.
Поспал четыре часа, а днём сел за телефон. Опять обзванивал старых клиентов. Писал всем, кому когда-то делал ремонт: «Добрый день, это Роман, мы вам делали ванную в позапрошлом году. Если вам или вашим знакомым нужен ремонт, я снова беру заказы. Недорого».
Так прошло три недели. Ночью склад, днём телефон.
Потом позвонила женщина, которой он три года назад делал кухню. Её дочь купила квартиру в новостройке и искала, кто сделает ремонт. Роман приехал, посмотрел, сделал смету. Работал один, без бригады, по вечерам и выходным, после склада. Спал по четыре часа.
Потом позвонил мужчина, сосед той дочери. Потом ещё один, по рекомендации.
В мае Роман уволился со склада. В июне позвонил своему старому бригадиру, Николаю, и спросил, не хочет ли тот вернуться. Николай вернулся. Потом ещё двое из старой бригады.
В сентябре пришло решение арбитражного суда. «Северный квартал» обязали выплатить оставшуюся задолженность по договору и неустойку. Застройщик тянул два месяца, но в ноябре деньги пришли.
Через год после той ночи на лестнице фирма снова приносила стабильный доход. Небольшой, но стабильный. Роман снял однокомнатную квартиру недалеко от центра. Купил подержанную «Шкоду», серую, с вмятиной на заднем бампере. Отдал Тамаре Фёдоровне все долги и ещё привёз ей торт и цветы. А перед уходом наконец поменял прокладку в её кухонном кране. Тамара Фёдоровна плакала, когда он уходил.
Всё это время телефон молчал. Мать не звонила. Анна не звонила. Ни на его день рождения в июле, ни на Новый год.
В день рождения он был на объекте. Клал плитку в ванной у очередного клиента. К обеду в квартиру зашёл Николай с пластиковым контейнером, а за ним ещё двое ребят из бригады. В контейнере был торт. Покупной, медовик, с воткнутой в него свечкой.
— Ну, Сергеич, — сказал Николай. — Тридцать девять, говорят. Задувай давай, пока клиент не видит.
Роман задул свечку, сидя на перевёрнутом ведре посреди чужой ванной. Ребята хлопали. Потом они ели торт пластиковыми вилками прямо из контейнера, и Роман смеялся так, как не смеялся, наверное, года два.
В августе он случайно увидел в соцсетях новую фотографию Анны. Она с Олегом и Тёмой на пляже, в Турции. Подпись: «Наконец-то отдохнули!» Роман смотрел на фотографию и вспоминал: «У меня ипотека. Нам тут ещё тебя кормить?» Потом закрыл приложение и больше его не открывал. Сам он тоже не звонил. Иногда открывал контакт «Мама», смотрел на него и закрывал.
Людмила Петровна позвонила в конце февраля. Почти ровно через год. Вечером, в девятом часу. Роман сидел на кухне своей новой квартиры и пил чай.
Он долго смотрел на экран, где высвечивалось «Мама». Потом всё-таки ответил.
— Алло.
— Рома? Ромочка, это я. — Голос у матери был торопливый, взволнованный. — Ты как? Ну… Слушай, у меня тут беда. Мне из управляющей компании пришло, что у меня долг за квартиру. Восемьдесят шесть тысяч. Говорят, если не заплачу, в суд подадут. Свет отключат.
Роман молчал.
— Аня с Олегом раньше мне давали, — продолжала мать. — После того, как ты перестал. Ну, понемногу. А теперь Олег сказал, что у них самих ипотека, и больше не будет. Аня тоже говорит, что не может. Рома, я не знаю, что делать. Пенсия двадцать тысяч, мне не закрыть. Ты бы оплатил? Ну ты же всегда оплачивал. Ты же знаешь.
Ты же всегда оплачивал.
Роман слушал. Голос матери был такой знакомый. Такой уверенный. Как будто ничего не изменилось. Как будто не было той двери. Как будто не было года на складе, коробок по пятьдесят килограммов, четырёх часов сна, капающего крана в чужой комнате.
Она не спросила, как он. Где он жил всё это время. Нашёл ли работу. Сыт ли. Она позвонила, потому что пришла квитанция.
Перед глазами у него встала та дверь на пятом этаже. Анна в проёме, с маникюром и кольцом. И мать за её плечом, поправляющая край занавески.
Роман ничего не сказал. Ни «да», ни «нет». Ни «как ты могла». Он просто отвёл телефон от уха, посмотрел на экран и нажал красную кнопку.
Потом положил телефон на стол экраном вниз.
Он посидел немного на кухне. Допил остывший чай. Потом встал, чтобы помыть кружку, и открыл кран над раковиной.
Кран капал. Он капал с самого переезда, уже месяц. Роман каждый раз думал: потом.
Он достал из шкафчика под раковиной ящик с инструментами. Перекрыл воду. Открутил смеситель, вынул старую прокладку, растрескавшуюся, твёрдую. Нашёл в коробке новую. Поставил, закрутил, открыл воду.
Кран не капал.
Роман постоял над раковиной, вытирая руки о полотенце. Двадцать лет он чинил чужие краны. Мамины, Анины, клиентские. А этот, свой, ждал целый месяц.
Он убрал инструменты обратно, выключил свет на кухне и пошёл спать. В квартире было тихо.
