— Надежда Игоревна, вы брали ключи от нашей квартиры? Я точно помню, что оставляла их на тумбочке в прихожей, а сейчас их там нет. И запасной комплект, который мы вам давали для полива цветов, вы не вернули в прошлый раз, — Алиса старалась говорить ровно, прижимая телефон плечом к уху, пока её руки лихорадочно ощупывали пустоту внутри длинного бархатного чехла для одежды.
— Ой, Алисочка, ну что ты сразу с допросом? — голос свекрови в трубке звучал елейно, с той особой интонацией, какую включают люди, пойманные на горячем, но уверенные в своей безнаказанности. — Заходила, конечно. У Максимки же горло болело на прошлой неделе, я ему малиновое варенье принесла. А что, мне теперь и к родному сыну зайти нельзя без письменного разрешения?
Алиса замерла. Её пальцы наткнулись на гладкую деревянную вешалку. Пустую. Тяжелая, струящаяся норка цвета «чёрный бриллиант», которую она купила всего месяц назад, откладывая с трёх квартальных премий, исчезла. В чехле остался только легкий запах дорогого меха и лавандового саше.
— Варенье, значит… — Алиса медленно выдохнула, чувствуя, как внутри разрастается холодный, колючий ком. — Надежда Игоревна, где моя шуба?
На том конце провода повисла короткая пауза. Не испуганная, нет. Скорее, оценивающая. Свекровь, видимо, решала, какую тактику выбрать: нападение или притворное непонимание.
— Какая шуба? Та, черная? — наконец, лениво протянула Надежда Игоревна. — Да зачем она тебе сейчас? На улице плюс пять, слякоть одна. Ты же в своей куртке ходишь, в той, болоньевой. Очень практично, между прочим.
— Я не спрашиваю про погоду, — Алиса сжала телефон так, что побелели костяшки. — Я спрашиваю, где вещь, которая висела в моем шкафу. В моем доме. Которую я купила за свои деньги.
— Ой, ну не будь ты такой мещанкой! — голос свекрови окреп и налился праведным возмущением. — «Моё, моё»… Семья должна быть одной командой! У Леночки, племянницы моей, сегодня юбилей, двадцать пять лет. Девочка с хлеба на воду перебивается, работает медсестрой за копейки, в пальтишке осеннем ходит, аж губы синие. А у тебя шкаф ломится! Я посмотрела — висит, пылится. Думаю, ну зачем добру пропадать? Решила порадовать родную кровь.
Алиса почувствовала, как пол уходит из-под ног. Она опустилась на край кровати, глядя на раскрытые дверцы гардероба. Это было настолько чудовищно, что мозг отказывался воспринимать информацию. Свекровь не просто взяла вещь поносить. Она её распорядилась как своей собственной.
— Это была моя новая шуба, которую я купила с премии! С какой стати вы забрали её из моего шкафа и подарили своей племяннице на день рождения?! Вы воровка! Верните мне вещь или я звоню в полицию! — закричала невестка, не найдя в чехле дорогую вещь, уже не сдерживая эмоций.
— Ты как с матерью мужа разговариваешь? — рявкнула в ответ Надежда Игоревна, мгновенно сбросив маску добродушия. — Какая полиция? Ты совсем с ума сошла? Леночка уже подарок получила, она плакала от счастья! Гости видели, все восхищались, какая у неё богатая тетя Надя. А теперь что? Я должна прийти и содрать с неё шубу, как фашист какой-то? Сказать: «Отдай, это Алиска пожадничала»? Ты меня опозорить хочешь перед всей родней?
— Мне плевать на вашу родню и на ваш позор! — Алиса вскочила. Ярость, горячая и ясная, выжгла растерянность. — Вы украли вещь стоимостью в двести тысяч рублей. Вы проникли в мою квартиру и совершили кражу. У вас час времени. Если через час шуба не будет висеть здесь, я пишу заявление. И мне все равно, кто там плакал от счастья.
— Да подавись ты своими тряпками! — зашипела свекровь. — У тебя этих курток — носить не переносить. А девка, может, первый раз в жизни человеком себя почувствовала. Максим придет, я ему всё расскажу! Расскажу, какая ты жадная стерва, что тебе для сироты куска меха жалко! Неблагодарная! Мы к тебе со всей душой, а ты за шмотку удавиться готова!
В трубке раздались короткие гудки. Надежда Игоревна бросила трубку первой, оставив за собой последнее слово, как она любила делать всегда.
Алиса стояла посреди спальни, глядя на свое отражение в зеркале шкафа-купе. Красные пятна на щеках, растрепанные волосы, трясущиеся руки. Она чувствовала себя не хозяйкой в собственном доме, а проходным двором, куда любой может зайти, вытереть ноги и забрать то, что плохо лежит.
Это была не просто вещь. Это был символ. Символ её успеха, её бессонных ночей над проектами, её независимости. Она мечтала об этой шубе три года. Она выбирала мех, проверяла швы, гладила подкладку. И теперь какая-то мифическая Леночка, которую Алиса видела один раз на свадьбе пять лет назад, празднует в ней свой день рождения, принимая поздравления от «богатой тети Нади».
Алиса швырнула телефон на кровать. Час времени. Конечно, никто ничего не вернет. Свекровь уверена, что невестка побухтит и успокоится, ведь «худой мир лучше доброй ссоры», а «сор из избы не выносят». Надежда Игоревна рассчитывала на то, что Алиса постесняется устраивать скандал из-за материального, чтобы не выглядеть меркантильной.
Алиса подошла к письменному столу. Выдвинула ящик, достала чистый лист бумаги формата А4 и шариковую ручку. Рука дернулась, оставляя чернильную кляксу, но Алиса быстро справилась с собой.
«Начальнику отдела полиции…» — вывела она ровным, крупным почерком.
Слова ложились на бумагу сухо и жестко. «Прошу привлечь к уголовной ответственности гражданку… по факту хищения… с причинением значительного ущерба…». Никаких эмоций. Только факты. Ключи были переданы для экстренных случаев. Согласия на вывоз имущества не давала.
В замке входной двери заскрежетал ключ. Алиса посмотрела на часы. Максим вернулся с работы. Раньше обычного. Видимо, мамочка уже успела позвонить и обрисовать ситуацию в своих красках.
Алиса положила ручку поверх недописанного заявления и вышла в коридор. Она не собиралась прятать глаза. Сегодня вечером кому-то придется ответить за аттракцион невиданной щедрости за чужой счет.
Максим вошел в квартиру с тем привычным, немного шаркающим звуком, который раньше вызывал у Алисы чувство уюта и защищенности, а теперь отозвался в висках тупой болью. Он небрежно скинул ботинки, повесил куртку и, даже не взглянув в сторону жены, направился прямиком на кухню, словно его единственной проблемой был голод после рабочего дня.
Алиса стояла в дверном проеме гостиной, сжимая в руке наполовину заполненный бланк заявления. Бумага уже успела стать влажной от пота. Она смотрела на широкую спину мужа, обтянутую голубой рубашкой, которую сама же гладила утром, и пыталась найти в его движениях хоть каплю вины или тревоги. Но Максим вел себя так, будто ничего не случилось. Он открыл холодильник, достал кастрюлю с вчерашним борщом и с грохотом поставил её на плиту.
— Ты знал? — тихо спросила Алиса. Её голос дрогнул, но не сорвался.
Максим замер на секунду, не оборачиваясь. Он медленно выдохнул, словно собирался с силами перед нудным, неприятным разговором, которого очень хотел избежать.
— Знал о чем? О том, что мама решила сделать доброе дело? — он наконец повернулся, прислонившись бедром к столешнице и скрестив руки на груди. В его взгляде не было ни удивления, ни сочувствия. Только усталое раздражение, как у взрослого, которому приходится объяснять капризному ребенку прописные истины. — Алиса, ну не начинай, а? Я только порог переступил, дай хоть поесть по-человечески. Мать звонила, сказала, что ты там истерику устроила из-за шмотки.
— Из-за шмотки? — Алиса сделала шаг вперед, протягивая ему лист бумаги. — Максим, это не шмотка. Это кража. Твоя мать зашла в наш дом, пока нас не было, открыла мой шкаф и вынесла вещь, на которую я работала полгода. Ты понимаешь, что это уголовная статья?
Максим скользнул равнодушным взглядом по заявлению, потом усмехнулся и покачал головой, словно увидел неудачную шутку.
— Ну ладно тебе, Ленка, племянница, совсем бедно живет, пусть поносит. Тебе жалко, что ли? — он произнес это с такой обезоруживающей простотой, что Алиса на мгновение потеряла дар речи. — Ты себя-то видела? У тебя пуховик есть, пальто есть, дубленка старая висит. Куда тебе еще шуба? Солить их будешь? А Ленка в демисезонном куртеце ходит, на остановках мерзнет. Мать хотела как лучше сделать, приятное родне. У человека праздник, юбилей, а ты…
— Что «я»? — Алиса почувствувала, как внутри закипает холодная ярость. — Я должна спонсировать твоих родственников? Почему ты не спросил меня? Почему твоя мать не спросила? Это моя вещь! Моя собственность!
— Да потому что ты бы не отдала! — Максим повысил голос, впервые проявив эмоции. — Ты же у нас, Алисочка, каждая копейка на счету. Всё копишь, всё в себя вкладываешь. А мама — человек широкой души. Она увидела, что вещь висит без дела, и решила вопрос. По-семейному. Без лишних соплей.
Он подошел к ней вплотную, и Алиса почувствовала запах его одеколона — того самого, дорогого, который она подарила ему на Новый год. Теперь этот запах казался чужим и неприятным. Максим протянул руку и попытался взять её за плечо, но Алиса отшатнулась, как от огня.
— Не трогай меня, — прошептала она. — Ты знал, что она собирается это сделать?
Максим закатил глаза и вернулся к плите, помешивая ложкой холодный борщ.
— Ну, она говорила, что хочет Ленке подарок сделать хороший. Спрашивала, носишь ли ты ту норковую шубу. Я сказал, что ни разу на тебе её не видел. Ну она и сделала выводы. Что такого-то? Мы же одна семья, должны помогать тем, кому тяжелее. Ленка одна с ребенком, муж сбежал, зарплата копеечная. А ты начальник отдела, на машине ездишь. Не будь жадиной, Алис. Я тебе пуховик куплю. Хороший, фирменный, спортивный. В нём и гулять удобнее, и в машине ездить. Зачем тебе этот мех? Понты одни.
Алиса смотрела на мужа и видела перед собой совершенно незнакомого человека. Этот мужчина, с которым она прожила пять лет, с которым делила постель и планы на будущее, сейчас стоял и торговался с ней, оценивая её унижение в стоимость «фирменного пуховика». Он не просто оправдывал воровство матери. Он был соучастником. Более того, он искренне считал, что имеет право распоряжаться её имуществом ради комфорта своей «бедной» родни.
— Ты предлагаешь мне пуховик взамен норковой шубы? — переспросила она, чувствуя, как абсурд происходящего сдавливает горло. — Ты серьезно считаешь, что это равноценный обмен?
— Я считаю, что вещи не должны быть важнее отношений с людьми! — Максим резко бросил ложку на стол, оставив на скатерти красное жирное пятно. — Ты сейчас из-за куска шкуры готова разругаться с матерью, со мной, испортить девчонке праздник? Ты посмотри на себя! Стоишь тут с бумажкой, полицией угрожаешь. Родному мужу угрожаешь? Матери его? Ты хоть понимаешь, как это выглядит со стороны? Мелочная, злобная баба, которая трясется над своим барахлом.
Слова падали тяжелыми камнями. «Мелочная». «Злобная». Алиса посмотрела на заявление в своей руке. Буквы расплывались перед глазами. Она вдруг поняла, что никакая полиция не поможет. Если она подаст заявление, Максим даст показания против неё. Скажет, что она сама отдала, а теперь передумала. Или что шуба была куплена на общие деньги, и он имел право её подарить. Он встанет на сторону матери. Он уже там стоит, обеими ногами, в грязных ботинках, посреди её души.
— Значит, мать хотела как лучше… — медленно повторила Алиса, глядя прямо в глаза мужу. — А ты, значит, решил, что я обойдусь пуховиком.
— Да куплю я тебе этот пуховик, успокойся уже! — махнул рукой Максим, принимая её тон за согласие. — Завтра поедем и выберем. Хочешь, два купим? Только убери эту бумажку и давай поедим нормально. Мать, кстати, скоро заехать должна, проверить, как ты тут. Успокоилась или нет. Не позорь меня перед ней, ладно? Сделай лицо попроще.
Алиса посмотрела на него долгим, немигающим взглядом. Внутри неё что-то оборвалось. Тонкая струна, на которой держалась её вера в их брак, лопнула с оглушительным звоном. Она поняла, что живет не просто с инфантильным мужчиной. Она живет с врагом. С человеком, который в любой момент предаст её интересы ради прихоти своей мамочки, прикрываясь высокими словами о «семье» и «помощи бедным».
Она медленно подняла руки и с треском, разрывающим тишину кухни, разорвала заявление пополам. Потом сложила половинки вместе и разорвала еще раз. Максим удовлетворенно хмыкнул и потянулся за хлебом.
— Вот и умница. Давно бы так. А то развела драму на пустом мес…
Договорить он не успел. Алиса резким движением швырнула горсть бумажных обрывков ему прямо в лицо. Белые клочки, как снег, осыпали его голубую рубашку, волосы, упали в тарелку с борщом. Максим опешил, застыв с куском хлеба в руке.
— Ты что творишь, дура?! — взревел он, стряхивая бумагу с лица.
— Я живу с двумя ворами, — отчетливо произнесла Алиса. Её голос больше не дрожал. Он был твердым и холодным, как лед. — Один крадет мои вещи, а второй крадет мою жизнь, пытаясь убедить меня, что я ничтожество. Но знаешь, Максим, аттракцион невиданной щедрости закончился. Прямо сейчас.
Звук поворачивающегося в замке ключа прозвучал как скрежет металла по стеклу. Алиса даже не вздрогнула, она стояла, прислонившись спиной к холодному подоконнику, и смотрела, как в прихожую по-хозяйски, не вытирая ноги, вплывает Надежда Игоревна. Свекровь была в своём репертуаре: раскрасневшаяся с мороза, шумная, с объемной сумкой в руках, она заполняла собой всё пространство, вытесняя из квартиры воздух.
— О, а я гляжу, у вас тут веселье! — громогласно объявила она, сбрасывая с плеч тяжелое пальто и кидая его прямо поверх куртки Алисы. — Максик, ты чего такой взъерошенный? А это что за мусор? Конфетти, что ли? Празднуете уже?
Максим, всё еще стоявший с куском хлеба в руке, нервно дернул щекой. Бумажные обрывки заявления всё еще белели на его плечах и в тарелке с остывающим борщом, превращаясь в раскисшую кашу. Он выглядел жалко, но присутствие матери мгновенно придало ему сил. Он выпрямился, стряхнул с рубашки клочки бумаги и ткнул пальцем в сторону жены.
— Какое там празднуем, мам. Алиса тут концерт устроила. Заявление в полицию накатала, представляешь? На тебя. А потом мне в лицо швырнула, когда я попытался ей объяснить, что мы семья, а не звери какие-то.
Надежда Игоревна замерла. Её лицо вытянулось, а маленькие глазки сузились, превратившись в колючие щелки. Она медленно прошла на кухню, отодвинула стул с таким грохотом, будто ставила точку в споре, и грузно опустилась напротив сына.
— В полицию? На мать мужа? — она перевела взгляд на Алису, и в этом взгляде было столько искреннего, неподдельного возмущения, что любой посторонний человек мог бы подумать, будто Алиса только что призналась в убийстве котят. — Ты, деточка, совсем берега попутала? Мы к тебе со всей душой, а ты нам — статью? За что? За тряпку?
— За воровство, — тихо произнесла Алиса. Она не кричала. Сил кричать уже не было. Она просто наблюдала за этим спектаклем, чувствуя, как внутри неё умирает последняя капля уважения к этим людям.
— Ой, не смеши мои тапочки! Воровство! — фыркнула свекровь, доставая из сумки контейнер с какими-то заветренными пирожками. — Это называется перераспределение ресурсов. У кого густо, а у кого пусто. Леночка, бедная девочка, когда увидела подарок, чуть в обморок не упала. Ты бы видела её глаза, Алиса! Они светились! Она эту шубку надела, покрутилась перед зеркалом — ну королева! Рукава, правда, чуть длинноваты, но мы подшили быстренько. Прямо там, на месте.
Алиса почувствовала тошноту. Они подшили рукава. Её шубы. Той самой, которую она выбирала три недели, изучая качество меха. Они уже успели её перекроить, испоганить своими руками, подогнать под чужую фигуру.
— Она плакала, мам? — спросил Максим, отправляя в рот ложку супа, предварительно выловив оттуда кусок бумаги. Он уже успокоился. Мама пришла, мама всё разрулит, мама подтвердила, что он прав.
— Рыдала! В голос рыдала от счастья! — Надежда Игоревна вдохновенно всплеснула руками. — Гости все рты открыли. Спрашивают: «Откуда такая роскошь, Надя? Это ж тысяч двести стоит!». А я говорю: «Для любимой племянницы ничего не жалко! У нас в семье принято помогать». Все тост за меня поднимали, за нашу щедрость. А ты, Алиса, сидишь тут, как сыч, и копейки считаешь. Стыдно должно быть. У тебя зарплата вон какая, ты себе еще десять таких купишь. А Леночка с хлеба на квас перебивается.
— Вот именно, — поддакнул Максим, с аппетитом откусывая пирожок, который принесла мать. — Я ей то же самое говорю. Не будь крохоборкой. Мы же русские люди, у нас душа должна быть нараспашку. А она заладила: «моё, моё». Эгоизм чистой воды.
Они сидели вдвоем за её столом, ели её еду, пили чай из её кружек и обсуждали, какая она мелочная и жадная. Это было сюрреалистичное зрелище. Свекровь и муж образовали единый фронт, непробиваемую стену самодовольства и наглости. Они искренне не понимали, в чем проблема. Для них Алиса была просто функцией, кошельком, источником благ, который вдруг взбунтовался и перестал выдавать ресурсы.
— А вы не подумали, — Алиса сделала шаг к столу, глядя на то, как крошки от пирожка сыплются на пол, — что Лена спросит, откуда у «бедной тети Нади» деньги на норку? Или вы ей сказали, что кредит взяли?
— Зачем врать? — удивилась Надежда Игоревна, наливая себе чай без спроса. — Я сказала, что это подарок от всей нашей семьи. От меня и от Максима. Про тебя, конечно, не упоминала, чтобы не портить момент. Зачем девочке знать, что её тетка — жадина, которая удавится за шкурку? Пусть думает, что ты тоже добрая. Мы твою репутацию спасли, между прочим.
— Спасли репутацию… — эхом повторила Алиса.
Ситуация достигла дна. Свекровь не просто украла вещь. Она присвоила себе сам жест дарения. Она купалась в лучах славы и благодарности за чужой счет, выставив себя благодетельницей, а Алису даже не упомянула, чтобы не «портить момент». И Максим сидел рядом, кивал и жевал, полностью разделяя этот триумф матери.
— Да ладно тебе, Лис, садись поесть, — буркнул муж, заметив её взгляд. — Мать пирожки с капустой принесла, вкусные. Хватит дуться. Дело сделано. Шубу уже обновили, гости видели, назад дороги нет. Не поедешь же ты сейчас к Ленке сдирать с неё подарок? Это будет позорище на весь город. Смирись и будь умнее. Я тебе, так и быть, на выходных пуховик выберу. Красный. Тебе пойдет.
Надежда Игоревна довольно улыбнулась, отхлебывая горячий чай.
— Вот видишь, какой у тебя муж золотой? Заботливый. Другой бы плюнул и ушел, а он компромисс ищет. Ценить надо такого мужчину, Алиса. А шуба… Ну что шуба? Моль бы её всё равно сожрала. А так — доброе дело сделали. Зачтется нам всем.
В кухне пахло капустой, потом и дешевым триумфом. Алиса смотрела на эти два жующих лица, похожих друг на друга как две капли воды — те же бегающие глаза, те же опущенные уголки губ, то же выражение сытого самодовольства. Она вдруг поняла, что нет никакого смысла что-то объяснять, доказывать или требовать. Перед ней сидели не люди, с которыми можно договориться. Перед ней сидели паразиты, которые искренне верили, что тело, на котором они живут, обязано их кормить и греть.
Она медленно прошла к раковине, взяла стакан воды. Руки не дрожали. В голове была звенящая ясность. Больше не было боли, не было обиды. Было только холодное, брезгливое понимание: эту опухоль нужно вырезать. Прямо сейчас. Немедленно. Без анестезии.
— Зачтется, говорите? — Алиса поставила стакан на стол с глухим стуком. — Обязательно зачтется. Доедайте. У вас пять минут.
Максим и Надежда Игоревна переглянулись. В голосе Алисы прозвучало что-то такое, от чего кусок пирожка встал у Максима поперек горла. Но они еще не поняли. Они всё еще думали, что хозяйка просто капризничает.
— Пять минут? Ты что, таймер включила? — усмехнулся Максим, запихивая в рот остатки пирожка. Он всё ещё не понимал. Для него это была очередная семейная ссора, которая закончится бурным примирением в спальне или, на худой конец, покупкой того самого красного пуховика. — Алиса, прекращай этот цирк. Мама поест и пойдет, ей еще на автобус успеть надо.
— Ей не надо на автобус, — ровно произнесла Алиса, глядя сквозь мужа, словно он был прозрачным пятном на её кухне. — Она поедет на такси. Вместе с тобой. Ключи на стол. Оба комплекта.
В кухне повисла тишина, нарушаемая только тихим гудением холодильника. Надежда Игоревна замерла с чашкой у рта, а Максим медленно опустил руку с хлебом. Его лицо начало менять выражение с насмешливого на растерянное, а затем — на злое.
— Какие ключи? — переспросил он, нахмурившись. — Ты что, выгоняешь мать? Из моего дома?
— Из моего дома, Максим, — поправила Алиса. Голос её звучал сухо, как треск ломающейся ветки. — Эта квартира куплена мной за два года до того, как ты в неё въехал со своим чемоданом носков и игровой приставкой. Ты здесь не прописан, ты здесь не собственник. Ты здесь гость, который засиделся. А гости, которые воруют у хозяев, выметаются за дверь без десерта.
Надежда Игоревна с грохотом опустила чашку на блюдце, расплескав чай.
— Да как ты смеешь?! — взвизгнула она, багровея. — Он твой муж! У вас всё общее! Ты попрекаешь мужика жильем? Да какая ты жена после этого? Ты… ты просто меркантильная тварь! Я всегда знала!
— Значит, знали, но продолжали пользоваться, — кивнула Алиса, не повышая голоса. — Ключи. Быстро.
Она протянула ладонь. Жест был императивным, не допускающим возражений. Максим вскочил со стула, опрокинув его. Его лицо перекосило от ярости. Он привык быть хозяином положения, привык, что Алиса сглаживает углы, но сейчас перед ним стояла незнакомка. Чужая, холодная женщина, в глазах которой не было ни любви, ни страха.
— Ты совсем больная? — заорал он, брызгая слюной. — Из-за какой-то тряпки рушишь семью? Да я уйду! Уйду, слышишь? Но ты приползешь! Ты одна не сможешь, ты же без меня никто! Кому ты нужна со своим характером?
— Я нужна себе, — отрезала Алиса. — И мне нужно, чтобы в моей квартире не пахло ворами. Вон.
Она развернулась и пошла в прихожую. Щелкнул замок. Дверь распахнулась настежь, впуская в душную, пропахшую капустой и ложью квартиру холодный подъездный воздух. Алиса встала у проема, скрестив руки на груди.
Надежда Игоревна, пыхтя и причитая, выкатилась в коридор. Она хватала свою сумку, судорожно проверяя, на месте ли кошелек, словно боялась, что «воровка» Алиса её обчистит.
— Помяни мое слово, девка, ты слезами умоешься! — шипела свекровь, натягивая пальто и не попадая в рукава. — Бог всё видит! Он тебя накажет за гордыню! Выгнать мать на улицу, на ночь глядя! Иродка! Максим, ну что ты стоишь? Скажи ей!
Максим стоял в дверях кухни, сжимая кулаки. Он выглядел жалко. Его бравада рассыпалась, столкнувшись с железобетонной решимостью жены. Он понял, что блеф не сработал. Пуховик не прокатил.
— Алиса, давай поговорим спокойно, — предпринял он последнюю попытку, понизив голос. — Ну погорячились, ну бывает. Мать вернет деньги за шубу… частями. С пенсии. Ну нельзя же так, мы пять лет вместе. Ты сейчас рушишь всё из-за принципа.
— Деньги мне не нужны. Мне нужна чистота, — Алиса посмотрела на него с брезгливостью, как смотрят на нашкодившего кота, который испортил ковер. — Ты знал про кражу и покрывал её. Ты ел мой суп и смеялся надо мной вместе с ней. Ты не муж, Максим. Ты соучастник. Твоя куртка на вешалке. Обувайся.
Максим побагровел. Он рванул с вешалки свою куртку, едва не оторвав крючок.
— Да пошла ты! — рявкнул он, грубо токая её плечом, проходя к выходу. — Подавись своей квартирой! Я найду себе нормальную бабу, которая ценит заботу, а не шмотки!
Он выскочил на лестничную клетку, где уже стояла Надежда Игоревна, продолжавшая сыпать проклятиями.
— Ключи, — напомнила Алиса.
Максим остановился на ступеньке. Он полез в карман джинсов, достал связку и со звоном швырнул её на кафельный пол прихожей, целясь Алисе в ноги.
— На! Подавись! Чтоб у тебя руки отсохли!
— А ваши? — Алиса перевела взгляд на свекровь.
Надежда Игоревна поджала губы, порылась в недрах своей бездонной сумки и с демонстративным пренебрежением кинула ключи на грязный коврик.
— Ноги моей здесь больше не будет! — взвизгнула она. — Максим, пошли! Пусть она гниет в своем золотом склепе!
Алиса смотрела на них сверху вниз. Два человека, которые еще час назад считали себя хозяевами её жизни, теперь стояли на бетонном полу, жалкие, злые и растерянные. Они всё еще пытались сохранить лицо, но в их глазах уже читался страх. Страх перед тем, что халява закончилась. Что теперь придется жить на одну пенсию и зарплату Максима, снимать жилье и покупать продукты за свои деньги.
— Куда мы пойдем на ночь глядя? — вдруг растерянно спросил Максим, оглядываясь на темный лестничный пролет, словно только сейчас осознал реальность происходящего.
Алиса взялась за ручку двери. На её лице не дрогнул ни один мускул. Никаких слез. Никакого сожаления. Только облегчение, огромное и чистое, как морозный воздух.
— Идите к Леночке, — спокойно произнесла она, глядя прямо в глаза бывшему мужу. — У неё теперь есть шикарная норковая шуба. Пусть она вас и греет.
Дверь захлопнулась с тяжелым, плотным звуком, отрезая вопли свекрови и растерянное молчание мужа. Щелкнул замок, затем второй. Алиса прислонилась лбом к холодному металлу двери и глубоко вдохнула. В квартире всё еще пахло чужими духами и капустой, но это было поправимо. Она открыла окно, выстужая остатки их присутствия, и впервые за этот вечер улыбнулась. Шкаф был пуст, но жизнь теперь принадлежала только ей…
