Настя застёгивала дорожную сумку, когда в комнату вошёл Виктор. Вошёл так, как входят в помещение, где заранее решили, что спорить с ними не будут. Постоял, покачался с носка на пятку.
— Поездку к своей матери отменяй, будешь сидеть с детьми моей сестры, — приказным тоном сказал он.
Настя не выпрямилась сразу. Сначала дотянула бегунок молнии до конца, потом поставила сумку на пол и только после этого посмотрела на мужа.
— Витя, у меня в билете написано «Анастасия», а не «свободные руки». Ты, кажется, перепутал документы.
— Не остроумничай. Алина уезжает третьего, ей не с кем оставить Мирона и Лизу.
— Прекрасно. А у моей матери третьего снимают гипс с колена, и ей не с кем дойти до подъезда. Угадай, кто из этих двух женщин рожал меня.
Виктор дёрнул плечом, будто ему на воротник упала соринка. Он всегда так делал, когда слышал неудобное.
— Твоя мать не одна живёт, там соседи, там эта её знакомая с пятого этажа.
— Соседи — это люди, которые в лучшем случае вынесут мусор. Хочешь, я тебе на бумажке разницу между соседкой и дочерью нарисую? Схемой, со стрелочками.
Он сел на край кровати, широко, по-хозяйски, придавив край её кофты. Настя вытащила кофту из-под него молча и аккуратно.
— Настя, я уже сказал Алине, что ты посидишь. Всё, вопрос закрыт.
— Вопрос, который ты решил за меня, для меня даже не открывался. Ты в чужой кошелёк тоже так залезаешь — со словами «я уже пообещал»?
— Это моя сестра! У неё двое маленьких, она вымотанная, ей нужен отдых!
— У твоей сестры также есть мать, бабушка и, насколько я помню, отец детей где-то в этой галактике. Почему из всего списка выбрали женщину, которая им вообще никем по крови не является?
— Потому что мать не может, у неё давление скачет! Бабушка Зоя старая! А ты молодая и здоровая!
— Замечательная логика. По ней я ещё должна их и кормить за свои деньги, я же молодая и здоровая.
Виктор встал, шагнул к ней, но она не отступила ни на сантиметр. Он не любил, когда она не отступала.
— Тебе что, детей жалко не жалко? Мирону четыре, Лизе шесть!
— Мне их очень жалко. Именно поэтому я не буду делать вид, что чужой ребёнок — это посылка, которую можно оставить у соседей на две недели. У детей есть мать, Витя. Пусть вспомнит.
— Она устала!
— Я тоже устала. Но у меня почему-то не появляется идея сдать своё расписание тому, кто попался под руку.
Звонок в дверь прозвучал ровно тогда, когда Настя убирала сумку в коридор. Алина вошла быстро, с двумя пакетами, и сразу начала говорить, ещё не сняв куртку.
— Настюш, я тебе тут всё принесла: пижамы, лекарства от кашля, Мирон ест только макароны без соуса, Лиза не любит, когда её торопят, — Алина ставила пакеты прямо на пол посреди коридора. — Я тебе список написала, там по часам.
— Алина, стоп. Пакеты забери. Список тоже.
— Что значит забери? — Алина выпрямилась, и лицо у неё сделалось узким и злым. — Витя мне сказал, что вы согласны!
— «Витя сказал» — это не договор. Это художественное творчество.
— Ты вообще понимаешь, как я живу?! Одна, с двумя! Мне двадцать восемь, я себя в зеркале не узнаю! Я две недели прошу! Две!
— А я прошу одного дня — того, который я запланировала ещё давно. И заметь, я не прошу его у тебя, потому что ты мне его не выдавала.
Виктор вылетел из комнаты и встал между ними, будто разделял боксёров.
— Настя, ты чего устраиваешь? Алина уже билеты взяла!
— Пусть возьмёт ещё два — детских. Прекрасная семейная поездка. Заодно узнает, как её дети выглядят при солнечном свете.
Алина задохнулась, шагнула вперёд, ткнула пальцем в воздух рядом с плечом Насти.
— Да ты вообще кто такая, чтобы мне указывать?! Ты в этой семье без году неделя!
— Три года. И за три года ни один из вас ни разу не спросил, как мои дела. Но зато список по часам — уже готов. Трогательное внимание.
Позвонила Тамара. Виктор поставил телефон на громкую связь, как козырь на стол.
— Настенька, — голос был мягкий, обволакивающий, — ты же понимаешь, у меня сердце. Я бы взяла, но я до вечера не выдержу с ними.
— Тамара Петровна, я вас понимаю. Но у меня тоже родные люди в наличии. Странно, что моё «не могу» стоит дешевле вашего.
— Ой, ну ты сравнила. Я мать!
— И я дочь. Профессия почти такая же древняя.
— Виктор?! — голос сорвался в высокие ноты. — Она нас всех презирает! Я всегда говорила!
— Я разговариваю ровно так же, как со мной. Хотите теплее — начните первыми, я быстро обучаюсь.
Виктор нажал отбой и швырнул телефон на диван, экраном вверх.
— Ты понимаешь, что ты сейчас со всей семьёй воюешь?
— Нет. Я отказываюсь от роли бесплатной няньки. Это не война, это инвентаризация.
Настя вышла в подъезд позвонить матери. Возле лифта стояла женщина с ключами в руках — соседка Алины по её дому, Настя видела её пару раз на детской площадке.
— Ой, Настя! А вы правда с первого числа их берёте? Алинка сказала, квартиру сдала, жильцы уже задаток внесли, на год.
Настя очень медленно поставила ногу на ступеньку.
— На год?
— Ну да. Она говорила, поживёт у брата, пока накопит. Я думала, вы в курсе.
Настя поблагодарила, дождалась, пока лифт уедет, и вернулась в квартиру. Внутри Виктор и Алина о чём-то тихо и быстро договаривались в комнате, и голоса оборвались, когда щёлкнул замок.
— Алина, а расскажи мне про жильцов, — сказала Настя от порога. — Тех, что внесли задаток за твою квартиру. На год.
Тишина держалась четыре секунды. Потом Алина вскинула голову.
— И что? Имею право! Своё жильё, что хочу, то и делаю!
— Абсолютно. А потом «две недели» превращаются в двенадцать месяцев, и всё это в квартире, которая мне досталась от родных. Витя, ты об этом знал?
— Настя, ты…
— Ты знал?
— Знал! — крикнул он. — И что?! Ей деньги нужны, она копит!
— Копит она, а живём тесно мы. Изящно. Такие схемы обычно рисуют на салфетках, а не в семье.
Настя открыла банковское приложение. Пролистала. Остановилась.
— Витя. Триста тысяч. Со общего счёта. Двадцать шестого числа.
— Это мои деньги тоже!
— Это деньги на реабилитацию моей матери. Мы полгода их не трогали. Куда?
Виктор молчал ровно столько, чтобы стало ясно всё.
— Алине. На первое время. Она вернёт.
— То есть моя мать будет ходить с палочкой, а твоя сестра — по набережной. Ты прямо реформатор справедливости.
— Не смей так говорить! — Алина шагнула к ней. — Я мать двоих детей!
— А я — дочь одной. Мы обе при исполнении. Только я свои обязанности не перевешиваю на посторонних, а вы — да.
— Витя, ты слышишь?! Она называет меня посторонней!
— Я называю посторонним твой карман, — сказала Настя. — Он мне действительно не родственник.
Виктор перешёл на крик. Он кричал так, что было слышно, как он сам себя пугает.
— Ты хочешь, чтобы моя сестра с двумя детьми на улице оказалась?! Ты этого хочешь, скажи!
— Не переводи стрелки. На улицу её никто не гонит — у неё есть квартира, которую она добровольно отдала чужим людям, чтобы поселиться в моей. Это не беда, Витя. Это план.
— Ты бессердечная!
— Я внимательная. Это раздражает похоже.
— Я в этой квартире тоже живу!
— Живёшь. По моему согласию. Приглашение — вещь хрупкая, обращайся с ним бережно.
Алина вдруг всхлипнула, громко, показательно, и села на пуфик в прихожей.
— Я так и знала, что ты нас всех ненавидишь. Мать права была. Ты только о себе.
— Я — о своих. А вы — о своём.
Позвонила бабушка Зоя. Виктор схватился за телефон, как за спасательный круг.
— Ба, скажи ей! Скажи, что в семье помогают!
Голос в трубке был сухой, как старая бумага, и в нём не было ни капли сочувствия к внуку.
— Витя, я всё слышала от Тамары. Ты сестре мои похоронные деньги обещал?
Виктор осёкся. Настя посмотрела на него так, что он отвёл глаза первым.
— Ба, я не так сказал…
— Ты сказал. И вот моё слово: детей я не возьму даже на день. Мне восемьдесят два. Настя, ты умница, что не поддалась. Меня вот в молодости никто не спросил, я и таскала.
— Зоя Ивановна, спасибо. Вы единственная в этом доме, кто говорит прямо.
— Прямо говорить дешевле, — сказала бабушка и отключилась.
Настя достала листок, ручку и села в кресло. Все смотрели на неё, будто она собиралась объявлять погоду.
— Так. Слушайте вводные, я один раз. Первое: я уезжаю сегодня в двадцать три десять, как и планировала. Второе: триста тысяч возвращаются на счёт до моего приезда. Третье: жильцов Алина расселяет сама, за свой счёт и своими нервами.
— А если нет? — Виктор сказал это громко, но глаза были другие. Он уже считал.
— Тогда я приеду и мы будем разговаривать не о детях, а о том, где ты дальше живёшь. И это не угроза, Витя. Это расписание.
— Ты меня выгонишь?! Из-за денег?!
— Из-за того, что ты распорядился моей жизнью, моими деньгами и моей квартирой, не спросив меня ни в одном пункте. Деньги здесь — просто чек, по которому видно объём наглости.
Алина вскочила с пуфика.
— Витя, сделай что-нибудь!
— А что он сделает? — Настя убрала ручку в карман. — Он уже сделал. Он две недели носил в себе чужой план и звал его нашей семьёй.
Виктор перегородил ей дорогу в прихожей. Не тронул — просто встал, широко.
— Не поедешь.
— Отойди.
— Я сказал: не поедешь! Я тут вообще кто?!
— Ты человек, который сейчас решает, будет ли у него дом. Подумай ещё секунд десять, у тебя пока получается плохо.
Он смотрел на неё сверху, дышал часто, и что-то в нём начало осыпаться.
— Настя, ну хорошо, — голос стал ниже, торопливее. — Ну давай на неделю. Ну хоть три дня.
— Три дня — это как «немножко занять чужую жизнь». Нет.
— Я же не со зла!
— Я знаю. Ты со жадности. Со злом хотя бы честно.
Она отодвинула его плечом, обулась, взяла сумку. Уже с площадки обернулась.
— Кстати, Алина. Дети сегодня остаются здесь?
— Ну да, я утром завезла их к матери, но она…
— Значит, Тамара Петровна их привезёт к Вите. Отлично. Мирон ест макароны без соуса, Лиза не любит, когда её торопят. Список у тебя в пакете, там по часам.
— Настя! — крикнул Виктор в лестничный проём. — Ты серьёзно?!
— Абсолютно. Ты обещал — исполняй. В нашей семье это же, кажется, главная ценность.
Лифт закрылся, и она поехала вниз.
Мать встретила её в коридоре, держась за стену, и Настя два дня почти не садилась: перевязки, аптека, разработка колена, лестница по чуть-чуть. На третий день пришло первое сообщение от Виктора: «Лиза не спит, плачет, что делать».
Настя ответила: «Не торопи её. Есть в списке, пункт четвёртый».
На пятый день позвонил он сам, и голос был чужой, севший.
— Настя, я не могу. Я не сплю. Алина не отвечает, у неё там связь плохая. Мать приехала, посмотрела и уехала — говорит, сердце.
— Удивительное совпадение: у всех сердце ровно тогда, когда нужны руки.
— Настя, помоги, — сказал он тихо. — Приезжай.
— Нет. Но я тебе объясню, что с тобой происходит. Ты впервые в жизни платишь за собственное обещание. Обычно платила я.
На восьмой день Алина вернулась. Раньше срока, злая, с загаром и с претензией.
— Ты специально?! — орала она в трубку. — Ты нарочно всё сорвала! Витя чуть с ума не сошёл, мне жильцы звонят, задаток требуют!
— Задаток ты брала. Я твою подпись не ставила, договор не читала и денег не видела. Все вопросы — к автору идеи.
— Ты нас без жилья оставила!
— Я оставила вас со своим жильём. Твоим — твоим, моим — моим. Революционная концепция, знаю.
— Мать сказала, ты чудовище!
— Пусть скажет громче, а то её слышно только тогда, когда надо что-то забрать.
Настя вернулась через две недели, ровно как обещала. В квартире было тихо, дети уже были дома у Алины, а Виктор сидел на диване и выглядел как человек, который две недели держал дверь, а дверь была не его.
— Деньги вернул, — сказал он сразу. — Триста. Занял у отца, отдам сам.
— Хорошо. Это первый взрослый поступок за месяц, поздравляю.
— Настя, я всё понял. Я правда всё понял.
— Что именно? Скажи словами, я люблю точность.
Он потёр ладонями колени, помолчал.
— Что я тобой распоряжался. Как… вещью.
— Ближе. Ещё?
— Что я боялся сестре сказать «нет». И матери. Проще было тебе приказать.
— Вот теперь верно. Ты выбрал тех, кто громче кричит, а не тех, с кем живёшь. Это, Витя, называется не семья, а акустика.
Он поднял голову, и было видно, что ему страшно.
— Ты уходишь от меня?
— Пока нет. Но и «как раньше» тоже нет, эта дверь закрылась вместе с моим поездом.
— А как тогда?
— Так: любые обещания за меня — только через меня. Общие деньги — только по двум подписям. Твоя сестра приходит в гости, а не заезжает жить. И ещё: за эти две недели ты мне вернул не триста тысяч, а одно понимание.
— Какое?
— Что я тебя не воспитывать буду. Я буду просто смотреть. Полгода. И если ты хоть один раз решишь за меня — я тебе руки не выкручу, я просто соберу твою сумку. У меня уже, как ты заметил, хорошо получается.
Он кивнул, медленно и без спора. А Настя пошла в мастерскую, к недоделанному заказу, потому что своя жизнь — единственное, что не сдают в аренду ни на две недели, ни на год.
