— Вероника, ты хоть слышишь, что я говорю? Или у тебя уши только под серьги приспособлены? — Артём встал посреди комнаты так, будто занимал плацдарм. — Я две недели про этот костюм говорю. Две! А ты сидишь с таким лицом, будто я милостыню прошу.
— Я слышу, Артём. У меня и уши работают, и память. Даже совесть иногда просыпается, правда, редко и не по твоему графику, — Вероника отложила телефон и села ровнее.
— Вот! Вот эта твоя манера! — он развернулся к матери, которая устроилась в кресле с видом судьи на конкурсе. — Лариса Петровна, вы слышали? Я ей про дело, а она мне шуточки.
— Слышала, сынок, — женщина поджала губы. — И давно всё вижу. Только молчала, потому что воспитанная.
— Вот и славно, что заговорили, — Вероника чуть склонила голову. — Я как раз люблю, когда воспитанность заканчивается. Много интересного узнаёшь.
— Ты дожила до того, что муж в старой куртке ходит! — Лариса подалась вперёд. — Я ему показывала каталог, я! Он тебе его под нос сунул, а ты что? «Красиво, тебе пойдёт». И всё! Ни рубля!
— А что я должна была сказать? «Некрасиво, тебе не пойдёт»? Я похвалила вкус. За вкус денег не берут, за него благодарят.
— Не паясничай! — Артём почти сорвался на крик. — Ты в этом месяце туфли купила. Потом юбку. Потом эту свою скороварку. Холодильник!
— И жакет, — подхватила Лариса. — И кофточку. И костюм брючный, я видела, в шкафу висит, бирку ещё не сняла.
— Продолжайте, — Вероника кивнула. — Я записываю. Мысленно.
— И постельное бельё! — Артём загибал пальцы, и в этом было что-то почти торжественное. — Халат шёлковый! Косметика, которая стоит как ноутбук! И ноутбук, кстати, тоже ты себе взяла! И парикмахер каждый месяц! И бассейн!
— Бассейн, — повторила она. — Надо же. Я и не думала, что ты так внимательно следишь за моим расписанием. Если бы ты за своей жизнью следил с той же дотошностью, ты бы уже гору свернул.
— Не хами матери! — вставила Лариса.
— Я матери не хамлю. Я разговариваю с человеком, который считает чужие покупки вслух. Это, между прочим, редкое умение — видеть чужой кошелёк насквозь и не замечать собственный.
— Ты живёшь, как королева, — процедил Артём. — А я в чём хожу? Мне на новом месте надо выглядеть, а не как… не как непонятно кто.
— Вот теперь по существу, — Вероника встала. — Садись, Артём. И вы, Лариса Петровна, сидите, вам будет полезно. Сейчас я скажу всё, что копила два года, и скажу один раз.
— Ой, началось, — фыркнула женщина.
— Началось, — согласилась Вероника. — Итак. Квартира, в которой мы стоим и делим мой жакет. Первоначальный взнос — мой. Полностью. Ипотека оформлена на меня. Гашу её я. Проценты — я. Основной долг — я.
— Ты это к чему? — прищурился Артём.
— К тому, что дальше будет ещё интереснее. Коммунальные платежи — я. Продукты — я. Кино, куда мы ходим, — я. Кафе, где ты заказываешь двойную порцию и говоришь, что тебе не нравится, — тоже я.
— Ты попрекаешь? Ты меня едой попрекаешь?! — он вскинулся.
— Нет. Я тебя памятью попрекаю. У тебя она избирательная, как прожектор: светит только туда, где висит мой брючный костюм. Кроссовки, о которых ты полгода вздыхал, — я. Спортивный костюм, о котором ты мечтал, — я. Он, кстати, лежит на полке нетронутый. Мечта сбылась и уснула.
— Это подарки! Подарки не считают!
— Правильно. Подарки не считают, — кивнула Вероника. — Их считаешь только ты. Причём почему-то мои.
Лариса заёрзала в кресле и заговорила быстро, с той интонацией, от которой у людей начинает ныть висок:
— Ты пойми, деточка, мужчина должен чувствовать себя мужчиной. А ты его придавила своими деньгами. Он же не виноват, что ты столько зарабатываешь!
— Не виноват, — согласилась Вероника. — И я не виновата. Только вот незадача: когда Артём отдавал в дом почти всё, вы пришли и объяснили ему, что жена тянет из его кармана. Помните? Он потом мне излагал целую концепцию: «финансовую тактику надо менять».
— Я о сыне забочусь!
— Заботьтесь, кто спорит. Но заботу оплачиваю почему-то я.
— Ты согласилась! — рявкнул Артём. — Сама! Быстро согласилась, я помню!
— Согласилась, — она посмотрела на него прямо. — И знаешь почему? Мне было интересно, чем всё закончится. Человек, у которого забрали обязанности, обычно показывает своё настоящее лицо месяца за два. Ты уложился в полтора.
— Что это значит?
— Это значит, что ты оставлял себе почти всё. Всё, Артём. И за это время у тебя не отложилось ни рубля. Ноль. Пустота. Я не спрашивала — куда. Я взрослый человек, я не лезу в чужой кошелёк, в отличие от некоторых присутствующих.
— Я тратил на… на нужное!
— Прекрасно. Значит, костюм оказался не в списке нужного. Не моя вина, что твои приоритеты живут своей отдельной, полной жизнью.
— Мне мать в глаза смотрит! — он почти захлебнулся. — Ты меня перед ней позоришь!
— Тебя не я позорю. Тебя позорит арифметика. Она вообще неделикатная особа.
— Ты жадная! — выпалила Лариса. — Жадная, вот и всё! Родне ни копейки, сыну ни копейки, а себе — всё!
— Договорились до сути. Молодец, — Вероника даже улыбнулась. — Слушайте меня внимательно, второй раз повторять не стану. Как тратить свою зарплату, решаю исключительно я, и точка! Ни тебе, ни твоей маменьке слова в этом деле не давали!
— Да как ты…
— Легко. Открываю рот и говорю.
Артём шагнул ближе, и голос у него стал ломкий, злой, с надрывом:
— Ты вообще помнишь, что мы семья? Что у нас всё общее?
— Общее? — Вероника посмотрела на него почти с интересом. — Артём, общее — это когда двое кладут в котёл. А у нас конструкция другая: я кладу, ты черпаешь. Это не котёл. Это кормушка с крышей и видом на двор.
— Я работаю!
— Работаешь. И деньги свои держишь при себе, как драгоценность в сейфе. И правильно, кстати. Только тогда не приходи ко мне с каталогом и глазами голодного щенка.
— Я тебе не щенок!
— Значит, договоримся: ты не щенок, я не банк. Прекрасное начало взрослой жизни.
— Ты забыла, откуда вылезла! — вдруг бросил он. — Тебе дед дом оставил, вот ты и раскукарекалась!
Вероника замолчала на секунду. И заговорила тише, но так, что Лариса перестала ёрзать.
— Дед оставил половину. Половину, Артём. Вторую получила Юлия. И моя родня полгода уговаривала меня отписать сестре и мою долю — потому что у неё дети, а у меня «и так всё есть». Тогда у меня не было ничего, кроме красного диплома и сорванных нервов, которыми я за него заплатила.
— Ну и что? — буркнул он.
— А то, что мне никто и никогда не приносил на блюде. Мне ещё в юности объяснили: наследство пойдёт сестре, а ты, дочка, как-нибудь сама. Я и сама. И на работе за каждый шаг дралась, и сплетни про себя слушала такие, что уши сворачивались. Ты их, кстати, тоже слушал.
— Я в них не верил!
— Не верил. За это спасибо. Одно доброе дело за всю биографию.
— Вот она, благодарность! — вспыхнула Лариса. — Мой сын тебя защищал!
— Ваш сын меня защищал от чужих языков, а теперь работает языком сам. Круг замкнулся, как в хорошей пьесе.
— Ты нас оскорбляешь!
— Я вас описываю. Вам просто не нравится портрет.
Артём тяжело дышал, и в комнате стало тесно от его дыхания.
— И что дальше? — выдавил он.
— Дальше просто, — сказала Вероника. — Забирай вещи и покидай мою квартиру.
Тишина держалась ровно два удара сердца.
— Ты… ты меня выгоняешь? — он произнёс это почти по слогам.
— Я освобождаю жилплощадь от человека, который путает жену с источником дохода. Мне нужен был муж, Артём. Мужчина, с которым делят и хлеб, и долги. А достался мне тот, кто завидует моей зарплате и при этом имеет наглость на неё претендовать.
— Опомнись! — вскрикнула Лариса. — Из-за костюма семью рушить!
— Костюм тут ни при чём. Костюм — это последняя пуговица, за которую я потянула, и весь наряд рассыпался.
— Значит, вот так, да? — Артём отступил на шаг. — Ну ладно. Ладно! Ты ещё вспомнишь, как тебе со мной жилось!
— Я и не забуду. У меня, в отличие от тебя, память сплошная, а не пятнами.
— Сынок, погоди, не горячись, — засуетилась Лариса, но он уже шёл в комнату, и в его спине была вся мировая обида.
Он двигал ящики, шумел молнией сумки, говорил громко и в пустоту — чтобы слышали. Лариса дважды заходила к нему и дважды выходила ни с чем. Вероника сидела на диване, спокойная, и это спокойствие било сильнее любых слов.
Телефон засветился: Ксения. Вероника незаметно сбросила вызов и поднесла трубку к уху.
— Да, привет, — сказала она мягко, тем голосом, каким разговаривают с очень близкими. — Я почти освободилась. Тут небольшая уборка, выношу лишнее.
Лариса застыла в дверях.
— Через полчаса? — продолжала Вероника, чуть улыбаясь. — Отлично. Да, весь вечер твой. Я полностью в твоём распоряжении.
Артём вышел с сумкой и услышал последнюю фразу. Он остановился, будто налетел на невидимую преграду, и посмотрел на жену. Она спокойно кивнула ему, как кивают уходящему гостю.
— Ты… — начал он.
— Дверь захлопывается сама, — сказала Вероника. — Ключи можешь оставить на тумбе.
Лариса вылетела на площадку первой, приговаривая что-то о бесстыдстве. Артём вышел следом, медленно, и щелчок замка за спиной прозвучал коротко и буднично.
На улице моросило, асфальт блестел, и вода затекала за воротник. Именно там, под этой мокрой холодной моросью, к Артёму пришло отрезвление — резко, как удар под дых.
— Что я натворил, — сказал он вслух.
— А ты видел? Видел, какая у тебя жена? — трещала Лариса, поправляя капюшон. — Ещё не развелись, а она уже мужчине звонит! Это любовник, точно тебе говорю, любовник!
— Помолчите, — глухо попросил он.
— Что значит помолчи? Я тебе правду…
— Помолчите, — повторил Артём.
Она обиделась, повернулась и пошла к остановке, бросив через плечо что-то о неблагодарных детях. Он остался стоять с сумкой у ног, и мысли в голове толкались, как люди в узком проходе: вернуться — глупо, уйти — тоже глупо.
Через пятнадцать минут открылась подъездная дверь. Вероника вышла в лёгком плаще, увидела его и не удивилась.
— Ты ещё здесь, — сказала она ровно. — Тебе вызвать такси?
— Ника… — он шагнул к ней. — Давай поговорим.
— Мы поговорили. Полтора часа назад. Ты, между прочим, был очень красноречив.
— Я не хотел… я под горячую руку…
— Артём, под горячую руку люди говорят лишнее. А ты сказал главное. Разница есть.
— И всё? — он смотрел на неё, как смотрят на уходящий поезд с билетом в кармане.
— И всё, — она открыла зонт. — Такси вызвать?
— Не надо.
— Как хочешь.
К бордюру подкатила машина. Вероника села, назвала адрес, дверь мягко хлопнула. Она не обернулась, не помахала, не сказала последнего слова — и это было куда весомее любого прощания.
Артём стоял под моросью и с медленным, тяжёлым пониманием осознавал: его не выгнали в сердцах. Его вычеркнули — аккуратно, спокойно, одной ровной чертой. И места для него в этой жизни больше не осталось.
