Часть 1. Аромат предательства
В гостиной Ларисы Петровны пахло сдобным тестом, дорогой пудрой и, едва уловимо, нафталином — запахом старых вещей, которые слишком долго ждали своего часа. Тяжёлые бархатные портьеры, пожирающие солнечный свет, создавали ощущение театральной ложи, где вот-вот должна была разыграться трагедия. Стол ломился от угощений: холодец дрожал прозрачным боком, глянцевые бока запечённой утки истекали жиром, а хрустальные фужеры, казалось, звенели от напряжения ещё до того, как к ним прикасались.
Евдокия сидела на краю стула, выпрямив спину, словно гимназистка перед строгим экзаменатором. В свои тридцать два она сохранила ту хрупкую, почти фарфоровую красоту, которая часто вводит людей в заблуждение, заставляя их думать о податливости и слабости. Она медленно пережёвывала кусок мяса, который казался ей безвкусным, как картон, и наблюдала.
Копирайтинг научил её наблюдать. Видеть детали, скрытые за глянцевыми лозунгами. Сегодня лозунг «Счастливая семья» трещал по швам.
Напротив сидел Тарас. Её муж. Человек, занимающий, казалось, всё свободное пространство комнаты. Его широкие плечи, обтянутые тесной рубашкой, бугрились при каждом движении вилкой. Он ел жадно, с животным аппетитом, не поднимая глаз на жену. Тарас служил в органах, и эта работа наложила на него свой отпечаток: взгляд стал тяжёлым, оценивающим, а манеры — безапелляционными. Он привык, что мир прогибается под его весом.
Свекровь, Лариса Петровна, женщина с причёской, напоминающей архитектурное сооружение, подлила сыну морса и, промокнув губы салфеткой, задала вопрос. Тот самый, что повис в воздухе, словно топор палача.
— Когда будем продавать твою квартиру? — спросила свекровь у невестки, муж в это время молчал.
— Простите? — тихо переспросила Евдокия, хотя прекрасно поняла каждое слово.
— Ну, квартиру твою, бабушкину, — Лариса Петровна улыбнулась той особенной улыбкой, которой удавы, вероятно, одаривают кроликов. — Тарасику расширяться надо. Вы же семью планируете, дети пойдут. А у нас участок в Заречье простаивает. Построим дом, большой, каменный. На всех хватит. А твоя «двушка» в центре — это же мёртвый капитал. Сдавать хлопотно, а так — в дело пойдёт.
«На всех хватит». Евдокия знала, что означает это «на всех». Это значит — дом будет записан на свекровь, а она, Евдокия, останется лишь гостьей, оплатившей банкет.
— Тарас? — Евдокия обратилась к мужу, игнорируя свекровь.
Он наконец поднял глаза. В них не было ни любви, ни стыда. Только сытая леность и лёгкое раздражение от того, что ему мешают наслаждаться обедом.
— Мама дело говорит, Дусь, — буркнул он, вытирая жирные пальцы. — Чё ей стоять? Район старый, коммуникации гнилые. Продадим, вложимся в стройку. Я уже бригаду присмотрел.
В этот момент Евдокия поняла: её предали. Предали не внезапно, а расчётливо, обсуждая это за её спиной, деля шкуру её ещё не убитой квартиры. Гнев, горячий и вязкий, начал подниматься со дна души, но она не дала ему выплеснуться истерикой. Нет. Истерика — удел слабых. Гнев стал холодным, кристаллизуясь в план.
— Я подумаю, — ровно ответила она, и этот ответ был воспринят ими как капитуляция.
Свекровь торжествующе подмигнула сыну. Тарас довольно рыгнул. Они не заметили, как в глазах Евдокии погас тёплый свет, уступив место ледяному блеску хирургической стали.
Часть 2. Трасса заблуждений
Серый внедорожник Тараса резал пространство вечернего шоссе, пожирая километры асфальта. В салоне пахло кожей и дорогим мужским парфюмом, который Евдокия когда-то дарила ему на годовщину. Теперь этот запах вызывал тошноту.
За окном мелькали скелеты осенних деревьев, похожие на обгоревшие спички. В салоне играла какая-то навязчивая поп-музыка, но Евдокия слышала только стук собственного сердца. Ритмичный, чёткий, как метроном.
— Ты чего кислая такая? — Тарас положил тяжёлую ладонь ей на колено. Жар его руки обжигал сквозь джинсы. — Мать же добра желает. Дом — это тема. Свой двор, банька, шашлыки.
— На кого будет оформлен дом, Тарас? — спросила она, глядя строго перед собой.
Мужчина хмыкнул, убирая руку, чтобы перестроиться в левый ряд. Машина рыкнула мотором, подрезая малолитражку.
— Ну ты начинаешь, а? Какая разница? Мы же семья. У нас всё общее. Мать просто землёй владеет, ну и дом на неё запишем, чтобы с налогами проще было. Я же госслужащий, мне лишнее имущество светить ни к чему. Ты же понимаешь.
— Понимаю, — кивнула Евдокия.
Она понимала слишком хорошо. «Лишнее имущество» — это её единственная страховка, её наследство, её память о бабушке. А он хотел превратить это в фундамент своего эго. Он считал её дурочкой. Творческой натурой, витающей в облаках текстов и дедлайнов, не способной сложить два и два.
— Вот и умница, — он снова, по-хозяйски, похлопал её по ноге. — Я уже риелтору знакомому позвонил. На днях приедет, фотки сделает. Ты там приберись, лишнее выкинь.
Наглость. Безграничная, всепоглощающая наглость человека, привыкшего к безнаказанности. Он даже не спросил её согласия. Он уже всё решил. Он распорядился её жизнью, как распоряжался подчинёнными или задержанными.
Евдокия закрыла глаза. В темноте век всплывали образы: Тарас, кричащий на официанта за остывший суп; Тарас, пинающий уличную кошку; Тарас, с презрением отзывающийся о её работе. «Писульки свои строчишь». Как она могла быть так слепа? Любовь — не просто слепа, она делает нас идиотами. Но прозрение — это всегда больно.
— Тарас, — тихо произнесла она. — А если я не захочу продавать?
Машина резко дёрнулась. Тарас сбросил скорость и повернул к ней голову. В полумраке салона его лицо казалось высеченным из камня, а глаза сузились.
— В смысле «не захочу»? — голос стал ниже, в нём прорезались металлические нотки угрозы. — Дусь, не беси меня. Мы уже договорились. Я матери обещал. Ты меня перед семьёй дураком выставить хочешь?
— Нет, что ты, — она заставила себя улыбнуться, хотя губы дрожали от отвращения. — Просто спросила.
— Не надо таких вопросов, — отрезал он. — Ты моя жена. Слушай, что муж говорит, и всё будет в шоколаде. Поняла?
— Поняла, — эхом отозвалась она.
Она поняла главное: переговоры окончены. Началась война. И в этой войне она не собиралась быть жертвой. Она вспомнила свой самый удачный рекламный слоган для бренда ножей: «Острота, которая решает проблемы». Ей нужно стать острой. И холодной.
Часть 3. Галерея тщеславия
Гипермаркет строительных материалов встретил их гулом голосов и запахом свежераспиленной древесины. Тарас шагал между рядами с видом полководца, осматривающего захваченные территории. Он громко обсуждал качество плитки, тыкал пальцем в дорогие смесители и совершенно не интересовался мнением Евдокии.
Она шла следом, толкая тележку, в которой пока лежала только его барсетка. Это было символично. Она везла его груз, пока он выбирал, как потратить её деньги.
— Смотри, Дусь! — он остановился у стенда с элитной сантехникой. — Вот такой джакузи поставим. С подсветкой, гидромассажем. Кайф!
Цена джакузи равнялась её полугодовому доходу.
— Тарас, это очень дорого, — заметила она. — Может, начнём с чего-то попроще? Мы ведь даже не продали квартиру.
— Продадим, куда денемся, — отмахнулся он. — А джакузи надо брать сейчас, пока акция. Я задаток внесу. У меня есть отложенные.
«Отложенные». Те деньги, которые он якобы копил на «чёрный день», пока они жили на её зарплату, оплачивая еду и коммуналку. Её деньги уходили на жизнь, его — в «кубышку». И теперь эта кубышка вскрывалась не для общего блага, а для его личного комфорта в доме его матери.
К ним подошёл консультант — молодой парень в оранжевой жилетке.
— Могу чем-то помочь?
— Слышь, пацан, — Тарас навис над ним, всем видом демонстрируя превосходство. — Оформи нам эту ванну. И скидку пробей максимальную. Я сотрудник, мне положено.
Парень замялся:
— Простите, у нас скидки только по картам лояльности…
— Ты не понял, — Тарас понизил голос, и Евдокия увидела, как напряглись мышцы на его шее. Он придвинулся ближе к парню, вторгаясь в его личное пространство. — Сделай красиво, чтоб я не расстраивался.
Евдокии стало стыдно. Жгуче, невыносимо стыдно за это бычье хамство, за эту уверенность в праве сильного. Она увидела в глазах консультанта страх смешанный с презрением. И это презрение касалось и её тоже. «Жена хама», — читалось в его взгляде.
— Тарас, прекрати, — она тронула его за локоть. — Оплатим полную стоимость, если нужно.
Он резко развернулся, сбрасывая её руку. Его лицо побагровело.
— Ты чё лезешь? Я деньги экономлю! Для нас же! — прорычал он так, что проходящая мимо пара испуганно шарахнулась. — Иди в машину, если такая нежная. Я сам разберусь.
Он унизил её. Публично, мимоходом, как отмахнулся от назойливой мухи. В этот момент последние крохи сомнений испарились. Евдокия посмотрела на мужа не как на партнера, а как на объект. Объект, подлежащий демонтажу.
Она молча развернулась и пошла к выходу. Но не к машине. Она достала телефон и набрала номер старого знакомого, риелтора, с которым когда-то делала интервью.
— Алло, Сергей? Привет, это Дуся. Помнишь меня? Да… Слушай, мне нужна консультация. Срочная. Касательно сделок с недвижимостью и фиктивных дарений. И ещё… ты знаешь хорошего нотариуса, который работает в воскресенье?
Её голос не дрожал. План созрел. Он был жестоким, рискованным, но единственно верным. Тарас хотел продать её прошлое. Она же собиралась продать его будущее.
Часть 4. Банкетный зал расплаты
Юбилей золовки — сестры Тараса — проходил с помпой. Арендованный зал ресторана «Империя» сиял позолотой и фальшивой роскошью. Гремела музыка, гости, уже изрядно подвыпившие, произносили витиеватые тосты. Тарас был в центре внимания. Раскрасневшийся от коньяка, с расстёгнутым воротом рубашки, он чувствовал себя королём вечеринки.
Евдокия сидела с краю, почти не прикасаясь к еде. Она была одета в строгое чёрное платье, которое Тарас назвал «траурным», но которое на самом деле было боевой экипировкой.
Ближе к полуночи, когда градус веселья достиг пика, Тарас решил, что пришло время для главного объявления. Он встал, покачиваясь, и постучал вилкой по бокалу, требуя тишины.
— Родные мои! — загудел он в микрофон. — Сегодня мы пьём за мою сестрёнку. Но у меня есть ещё одна новость! Мы с моей, — он небрежно махнул рукой в сторону Евдокии, — решили наконец-то влиться в клан по-настоящему! Продаем её халупу и строим настоящий дворец рядом с мамой! Уже задаток за материалы внесли!
Рекомендуем Канал «Рассказы для души от Елены Стриж»
Зал взорвался аплодисментами. Свекровь сияла, как начищенный самовар.
Тарас подошёл к Евдокии, держа в руке бокал. Его глаза были мутными, полными самодовольства.
— Ну чё, Дуська, скажи тост. Подтверди семье.
Он протянул ей микрофон, фактически припирая к стенке. Рассчитывал, что при всех она не посмеет возразить. Что проглотит.
Евдокия встала. Взяла микрофон. В зале воцарилась тишина. Она посмотрела на мужа, потом на свекровь, а затем обвела взглядом всех присутствующих родственников мужа — этот клан, который считал её просто ресурсом.
— Тост, — произнесла она чётко и звонко. — Хорошо. Я хочу выпить за то, чтобы каждый получал то, что заслужил. И за то, чтобы чужие мечты не строились на ворованном фундаменте. Квартира не продаётся, Тарас. Никогда. А ты… ты больше не имеешь к ней никакого отношения. Как и ко мне.
Тишина стала звенящей. Тарас застыл, словно получил пощёчину. Улыбка сползла с его лица, сменившись маской звериной злобы.
— Ты чё несёшь, овца? — прошипел он, но микрофон всё ещё был у неё, и его шёпот, усиленный динамиками, прозвучал раскатом грома.
Он рванулся к ней, забыв о свидетелях. Алкоголь и уязвлённое самолюбие сорвали стоп-краны. Он схватил её за плечо, больно сжимая пальцы.
— А ну взяла слова обратно! Быстро!
— Убери руки, — ледяным тоном сказала Евдокия.
— Я тебя научу мужа уважать! — заорал он и, размахнувшись, ударил её тыльной стороной ладони по лицу.
Губа Евдокии лопнула, во рту появился солёный вкус крови. Толпа ахнула, но никто не двинулся с места. Родственнички ждали шоу.
Это было ошибкой. Его ошибкой.
Боль не вызвала слёз. Она вызвала взрыв. Тот самый холодный, расчётливый взрыв, который она копила неделями. Вся накопившаяся ненависть, всё унижение, всё презрение трансформировались в чистую кинетическую энергию.
Евдокия не была бойцом, но она была женщиной, загнанной в угол, у которой в руках оказалась тяжёлая хрустальная ваза с цветами, стоявшая на краю стола.
Пока Тарас замахивался для второго удара, уверенный в своей безнаказанности, она с коротким выдохом, вложив в движение весь корпус, врезала вазой ему в лицо.
Звон разбитого стекла смешался с хрустом хрящей. Тарас взвыл, схватившись за нос, из которого хлынула кровь. Он пошатнулся, ослеплённый болью.
— Ты думал, я жертва? — прокричала она, не давая ему опомниться. — Ты думал, я кошелёк с ножками?!
Он попытался схватить её, рыча и мотая головой, разбрызгивая кровь на белую скатерть. Но Евдокия была быстрее. Адреналин замедлил время. Она увидела его дезориентацию. Схватив со стола кувшин с морсом, она с силой толкнула его в грудь, одновременно ставя подсечку — единственное, что запомнила с давних университетских курсов самообороны, но выполнила грязно и яростно.
Тарас, грузный и пьяный, потерял равновесие. Он рухнул назад, сшибая стулья. Его рука неестественно вывернулась при падении, и громкий щелчок вывиха плеча утонул в грохоте падающей посуды. Дорогой пиджак затрещал по швам.
Он лежал на полу, в луже морса и битого стекла, с разбитым носом, подбитым глазом, который уже начал заплывать, и вывихнутой рукой. Униженный. Раздавленный. Побитый женщиной на глазах у всей своей родни.
Евдокия стояла над ним, вытирая кровь с губы. Её грудь тяжело вздымалась, волосы растрепались, но в глазах горел огонь триумфа.
— Никогда, — сказала она, глядя на корчащегося «героя». — Никогда больше не смей меня трогать.
Она швырнула микрофон на пол. Он издал жалобный писк. Евдокия развернулась и пошла к выходу сквозь расступающуюся в ужасе толпу родственников. Никто не посмел её остановить.
Часть 5. Руины амбиций
В квартире было тихо. Евдокия не стала паковать вещи. Это была её квартира. Её крепость.
Тарас появился под утро. Он выглядел жалко. Рука на перевязи, на носу огромная повязка, под глазом наливался лиловый синяк, одежда порвана и в пятнах. Он еле стоял на ногах, опираясь о дверной косяк. В его глазах уже не было той наглости, только боль, страх и злоба загнанной крысы.
— Ты… — прохрипел он. — Ты труп, Дуся. Я тебя засужу. Я тебя в порошок сотру. Сниму побои…
Евдокия сидела в кресле, попивая кофе. На столике перед ней лежала папка с документами.
— Засудишь? — переспросила она спокойно. — Офицер полиции, избитый собственной женой при пятидесяти свидетелях после того, как сам ударил её первым? Видео с камер ресторана уже у меня на облаке, Тарас. И копия отправлена в отдел твоей собственной безопасности. Не анонимно. От меня. С заявлением о домашнем насилии и угрозах убийством.
Тарас побледнел, став похожим на мел.
— Ты не посмеешь… Меня уволят… — прошептал он.
— Это уже не мои проблемы. Но это ещё не всё.
Она кивнула на папку.
— Ты ведь собирался строить дом? Вложил все свои накопления, «кубышку», в закупку материалов? Те самые материалы, которые мы смотрели? Ты ведь оплатил их вчера утром, я видела уведомление на твоем телефоне, пока ты спал.
— Ну и что? — он попытался выпрямиться, но поморщился от боли в плече. — Верну деньги. Материалы на мамин участок пойдут.
— На какой участок, Тарас? — Евдокия улыбнулась, но эта улыбка была страшнее её гнева. — На тот, который в залоге у банка уже три года? Твоя мама взяла огромный кредит на развитие своего «бизнеса» и не платит. Участок арестован. Строить там нельзя. Любые материалы, завезённые туда, будут описаны приставами в счёт долга.
Глаза Тараса полезли на лоб.
— Ты врёшь… Мама бы сказала…
— Свекровь боялась тебе сказать, надеялась, что ты продашь мою квартиру и закроешь её долги. Она использовала тебя, Тарас. А ты хотел использовать меня.
Тарас сполз по стене на пол. Его мир рушился. Всё, на что он надеялся, превратилось в пыль.
— И последнее, — добила Евдокия. — Пока ты лежал в нокауте, я кое-что проверила. Твою машину. Ты ведь так гордился своим джипом. Только вот купил ты его в браке. А на переоформление денег жалел, ездил по генеральной доверенности от продавца. И знаешь что? Я нашла продавца. Он очень удивился, узнав, что машина всё ещё на нём, а штрафы приходят ему. Мы с ним мило пообщались. Он отозвал доверенность час назад. Машина в розыске, Тарас. Выйдешь к ней — и поедешь в участок. Только уже не как сотрудник.
Тарас смотрел на неё с суеверным ужасом. Он не узнавал эту женщину. Где та тихая Дуся, которая писала тексты про крема и кошачий корм? Перед ним сидел монстр расчёта.
— Убирайся, — тихо сказала она. — Ключи на стол. И чтобы духу твоего здесь не было.
— Мне некуда идти… — прошептал он разбитыми губами. — Мать с теткой в однушке… Денег нет… Дуся, мы же семья…
Он заплакал. Жалобно, мерзко, размазывая сопли по окровавленному лицу.
— Семья была, пока ты не спросил, когда мы продадим мою квартиру. Вон!
Когда дверь за ним захлопнулась, Евдокия подошла к зеркалу. Тронула распухшую губу. Больно. Но эта боль была ценой свободы. Она набрала номер.
— Сергей? Да, всё в силе. Квартиру я не продаю. Но мне нужно составить завещание. И брачный договор для следующего раза. На всякий случай.
Она победила. Не силой мышц, хотя и ими тоже, а силой злобы, превращённой в интеллект. А Тарас, сидя на бордюре у подъезда, под проливным дождём, с ноющей рукой и без копейки в кармане, всё ещё не мог поверить, что его жизнь, такая прочная и понятная, рухнула от одного единственного вопроса.
